Перевод

Символизм Животных

Барбара Ханна

Символизм Животных

Глава 24

Змея как союз противоположностей  и общение с божественным

Как упоминалось в начале этих лекций, четыре класса символизма змеи не могут быть никаким образом разделены, а пересекаются и переплетаются друг с другом. Так, в Дельфийском оракуле, например, мы уже видели что-то от змеи как символа общения с божественным, и мы всё время говорили о ней как о содержащей обе противоположности, которые присущи её базовой природе. Но, как уроборос, это по большей части имело отношение к неразделённым противоположностям в природе, к первому классу символизма. В этом четвёртом и последнем классе я предлагаю поговорить о змее как о символе союза противоположностей, противоположностей, которые уже были разделены судьбой или человеческим вмешательством, и которые затем соединены более или менее осознанно в отличие от первоначального неосознанного союза. Мы увидим эту попытку объединить противоположности воплощённой в обрядовых мистериях, насколько мы можем собрать их вместе из фрагментов, которые сохранились. Мы можем предположить, что эта попытка была сделана намеренно. Четвёртое всегда самое трудное. Постулат Марии-Пророчицы об этом был преобладающей темой на протяжении всей истории алхимии: «Один превращается в два, два превращается в три, и из третьего выходит один как четвёртый» (Юнг 1968, пар. 26).

Чтобы перейти от нашей темы противоположностей, существующих вместе неосознанно, к сюжету их осознанного соединения, я бы хотела обсудить легенду о происхождении знаменитого кадуцея, того жезла Гермеса или Меркурия, обвитого двумя змеями, который «знает все пути». Мы уже рассматривали этот символ как прекрасный союз змеиных витков с прямой линией или жезлом, в конечном счёте обозначающий coniunctio (союз, единение) сознания и бессознательного. Эта легенда поясняет присутствие змей на стержне. Путешествуя, бог Меркурий, говорят, увидел двух змей в смертной битве друг с другом и поставил свой посох между ними, чтобы прекратить сражение. Волшебное древко усмирило их гнев; они обняли друг друга и обвились вокруг посоха. Вот так змеи помогли Меркурию узнать, что его посох – миротворец.

Этот образ, конечно, является чистым отображением союза противоположностей. Это – легенда, которая рассказывает об одном из способов, как человек впервые увидел возможность объединить пару враждующих противоположностей через отображение на бога, у которого был волшебный жезл. Это – своего рода развитие или удвоение идеи уробороса, который в данном случае состоит из двух змей (вместо одной), каждая из которых кусает и поедает хвост второй. Но удвоение символизма уробороса влечёт за собой опасность пожирания двумя змеями друг друга, в то время как в легенде о кадуцее эта двойственность – творческая и созидательная. Так как в ней змеи мирятся друг с другом, присоединяя свою мудрость к мудрости первоначального жезла. Так Меркурий узнаёт, что он может примирять врагов. (Как вы знаете, жезл Асклепия (Эскулапа) с двумя переплетёнными змеями всё ещё является знаком исцеления для аптекарей и врачей). Алхимики подчёркивают, что путь к их цели никогда не прямолинеен, а извилист, и говорят о нём как о меркурианском змее. Как говорит Юнг во введении к «Психологии и алхимии», извилистый путь к индивидуации («процесс, в котором человек становится психологическим «не-делимым» (in-dividual), то есть, самостоятельным неделимым единством или «целым» (Юнг 1977а, пар.490) состоит из окольных путей, унизительных ошибок и неверных поворотов.

Это – долгая дорога (logissima via), не прямая, а подобная змее, дорога, которая объединяет противоположности так же, как и направляющий кадуцей, путь, лабиринтоподобные переплетения и повороты которого не лишены ужасов. Именно на этой долгой дороге мы встречаемся с теми переживаниями, которые считаются «недосягаемыми». Эта недоступность на самом деле заключается в том, что они стоят нам необыкновенных усилий: они требуют именно того, чего мы больше всего боимся, а именно: «целостности», о которой мы так бойко рассказываем и которая так подходит для бесконечного теоретизирования, хотя в самой жизни мы, насколько можем, оставляем её на привязи (Юнг 1968, пар. 6).

Не существует прямого или лёгкого пути к индивидуации.

Однажды Юнг рассказал анекдот о маленькой клетке печени, которая каким-то образом потерялась в теле и отправилась по телу, пытаясь найти своё место. Она поднялась в мозг и подумала, что там можно было многому научиться, но все клетки мозга вышвырнули её. Тогда она попала в лёгкие и сказала, что воздух там был так хорош, словно на отдыхе в горах, но оттуда её тоже вышвырнули. Тогда по ошибке она попала в печень, где все клетки захватили её. Она сказала, что это было какое-то неправильное место для неё, это место было самым отвратительным, в котором она когда-либо побывала, и Юнг сказал, что такова индивидуация.

Как вы видели в легенде о Меркурии и кадуцее, она требует третьего, жезла, чтобы примирить враждующие противоположности. То же самое справедливо в случае противоположностей в психологии. Нашего человеческого разума достаточно, чтобы различить противоположности, чтобы разъединить их из их первоначального единства, чтобы стало осознанным то, что их две, а не одна. Но легче разрушать, чем строить, проще разъединять, чем соединять, и хотя мы можем обнаружить наши противоречия более или менее доступными человеку способами, но требуется гораздо больше, чтобы найти соединение и творческое решение. Несмотря на то, что христианин во всём полагается на Христа, алхимики всегда подчёркивали, что работа должна быть выполнена человеком. Но в том, что мы обсуждаем, они добавляют: «Подчиняйся Богу» (Deo concedente). Противоположности не могут быть объединены без третьего, которого нет (tertium quod non datur), без появления «третьего». Это требует усилий сознания и сотрудничества бессознательного. И третье, которое появляется, можно сравнить с творческим, совершенно неожиданным решением, о котором мы говорили, и это третье подчас открывается во сне в образе змеи.

Змея играла важную роль в мистериях Сабазия (Sabazios), в греческой орфической ритуальной религии, которую практиковали, помимо прочего, как культ обновления. Сабазий был богом, принадлежащим поздней античности и её смешению религий. Таинства (мистерии) занимали значительное место в поздней Римской империи, но этот бог изначально пришёл из Малой Азии и, как все божества позднего периода, был смешением нескольких богов. (Такое смешение можно отчётливо видеть в гимне Асклепия (Эскулапа), посвящённом Изиде, в творении «Золотой осёл»: «Хотя зовут тебя Венерой в Пафосе, Деметрой в Элевсине, Кибелой в Азии, многими людьми – Гекатой, но именно египтяне звали тебя верным именем Изида».) Сабазия часто отождествляют с Дионисом, иногда – с Зевсом или Юпитером, и поклонение ему было тесно связано с поклонением Кибеле и Аттису. Это соединение, со всеми его недостатками, имеет очень положительную сторону, поскольку непостижимый широкий размах архетипа больше связан одним направлением.

В работе «Символы трансформации» Юнг говорит о большой роли змеи в этих мистериях под странным называнием «бог сквозь сомкнутые бёдра». Выдержка такова:

Клемент говорит, что символом таинств Сабазия было действо «бог сквозь сомкнутые бёдра: и это – змея, которую протаскивают через сжатые бёдра посвящаемых». У Арнобиуса (Arnobius) мы узнаём: «Золотую змею пускают сквозь сжатые вместе бёдра посвящаемых и вытягивают снизу». В пятьдесят втором гимне Орфиков Бахус (Bacchus) призывается по имени υποκολπιε (лежащий на коленях), что означало, что бог входит в своих почитателей словно через женские гениталии (Юнг 1967, пар. 530).

Юнг рассмотрел это более подробно в семинаре о «Заратустре». Он говорил о змее как о нижней части психических функций человека, от которой отказался Ницше и которые, соответственно, вошли в рот пастуха в образе змеи. Как вы помните, это всегда было большой проблемой для Ницше. Танцор на канате в самом начале олицетворял его возможную судьбу. Он отверг самого мерзкого человека (которого олицетворяла змея) и откусил голову, не принимая его даже тогда. Юнг говорит:

Как ни странно, змея одновременно является религиозным символом в мистериях Сабазия. Посвящение состояло в проглатывании змеи, конечно, не буквально, - возможно, они похлопывали её или целовали. Христианские офиты служили свои мессы с настоящей змеёй на алтаре, но в мистериях Сабазия у них была золотая змея, которую проталкивали внутрь под подбородком, вместо рта, пропускали под одеянием и вынимали снизу; после этого считалось, что бог вошёл в посвящаемого и оплодотворил его божественным зародышем, и они называли его entheos (наполненный богом) (Юнг 1998, 1061f).

Змея олицетворяет бога, который входит в человека, чтобы наполнить его богом, чтобы превратить его в мать Бога. И вытаскивание снизу напоминает, конечно же, рождение. Это было похоже на древний ритуал усыновления: мать которая намеревалась взять приёмного сына или дочь, должна была спрятать ребёнка (даже если он был уже взрослым) под своими юбками, и затем его вытаскивали из-под них. Она также должна была кормить грудью усыновлённого ребёнка, обозначая, что он был её сосунком: дальше, после таких обрядов их кормили молоком и тому подобное, как в мистериях повторного рождения в древности (Юнг 1998, 1062).

Здесь змея олицетворяет самого бога и закладывает божественное семя. Смыслом многих обрядов в древних таинствах было совершать то, что заинтересовало бы богов настолько, чтобы боги сами приняли участие в празднествах. Наверное, это наиболее очевидно в смысле жертвоприношений, в которых они пытались привлечь богов конкретными подарками. Всеобща и стара, как мир, мысль о том, что богам нужны люди, чтобы получать жертвоприношения, и что если правильная жертва принесена, боги будут обитать среди людей.

В мистериях Сабазия предмет тоже совершенно ясен, но менее известен, частично из-за извечного ханжества человека, когда речь идёт о чём-либо, что даже отдалённо напоминает о сексе. Нам известно, конечно, что в целом сексуальность играла большую роль в древних мистериях, как, например, Линда Фирц (Linda Fierz) показала в своей прекрасной лекции под названием «Вилла таинств в Помпеях». Например, это довольно часто было очевидным в дионисийских оргиях, и в традициях аристократических дам Афин было предлагать себя на ступенях храма одну ночь в году и принять любого мужчину, который овладевал ей как представитель бога. Можно только представить себе то громадное унижение и какая страсть должна была стоять у истоков такой традиции; эти женщины просто лежали на ступенях храма и должны были принять любого, даже нищего, кого «захватывали боги».

Но в этом описании мистерий Сабазия обряд уже стал символическим, - мы можем предполагать, что религиозные обряды с настоящими змеями и возбуждающая сексуальность процветали до того, как превратиться в некую форму символического перерождения, - потому что бог прошёл через настоящие бёдра посвящаемого в образе золотой змеи. Мы можем предположить, что именно сексуальным возбуждением, возникающим в этом обряде, древние намеревались заинтересовать бога. Эта мысль нам теперь кажется странной, но она широко распространена и наполнена смыслом. Фрейд ухватился за эту старейшую мысль, когда создал исключительно сексуальную психологию. Я не знаю, опубликовал ли Юнг когда-либо свои размышления о том, что Фрейд проецировал всю совокупность своих религиозных и мистических взглядов на секс, но я часто слышала, как он говорил об этом в частных беседах и на семинарах. Материализм девятнадцатого столетия препятствовал тому, чтобы Фрейд мог когда-либо заметить религиозную сторону, разве только в небольшой степени в некоторых версиях его собственной теории в самом конце. Сегодня это всё ещё препятствует его школе осознать что-либо в этой области, несомненно играя невидимую роль теперь, как и тогда.

В книге Шребера «Воспоминания о моей нервной болезни» (Schreber, Memories of My Nervous Illness), которую только что перевели на английский язык, мы находим мысль о сексуальном возбуждении, привлекающем богов. Книга представляет собой одну из наиболее интересных записей сумасшествия, которую я когда-либо встречала. Когда я прочла её на английском языке, она стала откровением для меня, но отрывок или даже глава была опущена как непригодная к публикации, и я думаю, то же самое произошло с оригиналом на немецком языке. Конечно, у Шребера была отвратительная инфляция, но если прочесть книгу с научной точки зрения, она необыкновенно интересна, и из неё можно довольно многое почерпнуть. Иногда именно шизофреник способен наилучшим образом отразить скрытое, которое интересно богам. Шизофреники создают самые удивительные вещи, и именно поэтому психологу следует сопровождать его в самых иррациональных полётах и, превыше всего, психолог никогда не должен делать или произносить что-либо, отрицающее религиозность их опыта и убеждений. Но конечно же, они обычно собраны довольно непрочно и слишком легко рассыпаются во множество огненных змей Детей Израиля в пустыне. Более того, восторг, который подчас охватывает их, довольно часто не позволяет им желать исцеления, поскольку они часто предпочитают этот восторг банальностям и скуке повседневной жизни.

В заключение я хотела бы подчеркнуть, что совершенно необходимо делать вещи, которые интересуют богов, - это наиболее сложная вещь в процессе индивидуации, и именно в этом мы больше всего можем надеяться на змею, поскольку она олицетворяет тот инстинкт, который «знает» интересы богов и вынуждает нас исполнять их. Мы слыхали, как коренное население ссылается на привычку детей упоминать «маленькую змею, которая рассказала мне», точно так же, как мы говорим «маленькая птичка рассказала мне». Сознание никогда не смогло бы догадаться об этих интересах, об этих глубинных импульсах и потребностях, даже за тысячу лет, и чем больше попыток делает эго, тем больше оно теряет контроль. Но если нам удаётся прислушаться к змее и услышать её тихий голос, может оказаться, что она нашепчет этот секрет нам, и именно поэтому её повсеместно почитают как божество, или в любом случае как посредника между божественным и человеком. Один из наилучших примеров этому – в истории обвинённой во множестве грехов монахини Джин Фери (Jeanne Fery), в которой Мария Магдалина просила архиепископа взять одержимую женщину из своего монастыря и заботиться о ней в своём доме. Вся епархия была охвачена сплетнями, и хотя архиепископ отправил её обратно в монастырь, ей тут же стало хуже и ему всё время приходилось вновь забирать её. Это – прекрасная иллюстрация отвратительных вещей, которые подчас требуются от священника или доктора для того, чтобы могло произойти настоящее исцеление. В конце концов, Джин Фери избавилась от демона и архиепископ был освобождён от дальнейших обязанностей в отношении её. Сознание само по себе никогда не смогло бы знать, как поступить. И всё же мы должны делать попытки, потому что если мы совсем не будем пробовать, то в бессознательном тоже ничего не произойдёт. Только благодаря большим усилиям сознания может сложиться решение змеи.

Лекция седьмая: 08 декабря 1957 года.

В прошлый раз мы добрались до четвёртого класса нашего символизма, и сегодня утром завершим тему змеи. (Я предлагаю после Рождества начать со льва как символа огненной противоположности змеи, который, между прочим, символически переплетается с кошкой, поскольку оба животных принадлежат одному семейству и сплетены друг с другом. В Египте, например, богиня Сехмет одновременно является и львицей, и кошкой.)

Сейчас я бы хотела показать вам картину, написанную женщиной, о которой мне стоило рассказать, когда мы обсуждали Наассенийских офитов, чьи гностики служили свои мессы с живой змеёй на алтаре. (Их ритуалы были похожи на греческие богослужения, например, на почитание Кекропса (Cecrops) как змея, поскольку оба верования включают изначальную парадоксальную идею змея как бога, который ни хорош, ни плох, ни то и ни другое, и одновременно и то, и другое.) Ритуалы офитов очень оскорбляли традиционную церковь из-за почестей, которые они оказывали змею, которого уже рассматривали как врага Верховного Бога, иными словами как злое воплощение против добра. Троица офитов состояла из:

(1) всеобщего Бога, первого человека,

(2) его замысла, второго человека, и

(3) женского Святого Духа.

Из женского Святого Духа был получен третий человек от первого и второго. Христос вознёсся со своей матерью, и вспышка света упала в воды, и это была София. Этот контакт привёл к Демиургу, который создал осадок материи Нус (Nous) (который явился в образе змея).

Всем вам известен Нус (или пневма) из мифа, в котором он глубоко кланяется, чтобы полюбоваться собственным отражением, и оказывается схваченным в любящие объятия женской Физис (Physis), это изображено Юстинианом Гнозисом (Justinian Gnosis) как дева сверху, змей снизу (Юнг 1968, пар. 410). Затем она заточает его глубоко в материю/вещество. В мучительном процессе алхимии именно она в конце концов становится «божественной душой, заключённой в элементах», которую алхимики стремятся освободить (Юнг 1968, пар. 413).

Мы видим эти древние представления повторёнными в этой картине художницей, которая ничего не знала об их существовании. Оказывается, она повстречала этого змея в видении, где он появился очень отчётливо, восседающим на алтаре, хотя затем он быстро скользнул поверх него и спустился в чернильную черноту внизу. Человека она изобразила здесь полностью вмещёным или выросшим внутри этого темного перевёрнутого конуса, который медленно расплавлялся ядом, стекающим каплями с языка змея. Она изобразила человека более видимым, чем он был на самом деле в видении, надеясь на то, что он вскоре появится, поскольку конус явственно начал плавиться сверху вниз под воздействием сильного яда.

Эта картина запомнилась мне как самое интересное изображение из бессознательного, которое я когда-либо видела. Она в некотором роде обобщает весь наш предмет, поскольку змей здесь является посредником между нашей высокодуховной религией и более низким божьим человеком, которому не хватает христианства. Но поскольку змей приходит из области позади алтаря, где он был заключён в темнице, он, естественно, необычайно ядовит и является, в некотором роде, злым змеем христианской религии. Змей, который появляется из земли, гораздо более положителен, поскольку приносит целительные силы природы.

Но самым интересным для меня было то, что именно концентрированный яд освобождает заточённое божество. Здесь мы получаем полное представление о принятии тени в юнгианской психологии. Злые слухи и проекции нашей тени на наших соседей, отравляющий нам жизнь, могут быть спасительными, если мы обратим взгляд на себя и увидим их в себе.

На этой картине имеются два конуса, оба черны и злы, но под ними – море бессознательного, в котором мы находим чистую природу. Мы попадём туда только если мы выполним задачу принятия темноты и яда в нас самих.

Юнг погрузился в глубину размышлений о змее в работе «Эон», в частности касательно учения гностицизма Перате (Perate Gnosticism), в котором он главным образом является символом Христа. (Ператийское направление гностицизма через аллегории и притчи сделало попытку осознать и изобразить более понятно метафизическую роль Спасителя, используя такие символы, как Христос в образе змея, рыбы, льва и павлина. Они стремились собрать в Единстве «богов разрушения и бога спасения», прямо противоположные полярности креста, и тому подобное.) В работе «Эон» есть несколько глав о символизме рыбы, как вы знаете, и по поводу ператийского учения о змее Юнг говорит:

Змея равнозначна рыбе. По общему мнению, Искупителя толковали в равной мере как рыбу и как змея; он – рыба, так как он поднялся из непознанных глубин, и змей, потому что он пришёл таинственно из темноты. Рыбы и змеи являются любимыми символами для описания психических событий или опыта, которые внезапно являются из бессознательного и имеют пугающее или искупляющее воздействие. Поэтому они так часто изображаются сюжетами с полезными животными. Сравнение Христа со змеем более подходяще, чем с рыбой, но, по всем этим причинам, оно было не вполне популярным в раннем христианстве. Гностики предпочитали его, потому что это был старинный символ «доброго» духа-покровителя (genius loci), Агатодаймона (Agathodaimon), и для их любимого Нуса (Nous). Оба символа имеют неоценимое значение, когда речь идёт о природном, инстинктивном толковании образа Христа (Юнг 1969, пар. 291).

В самом ператийском учении слова змей и Христос используются взаимозаменяемо, поскольку змей – тот, кто приносит вниз знаки Отца с небес, будит обитателей земли и уносит их обратно ввысь, - в этом они видели объяснение фразы Христа: «Я – дверь». Учение устанавливает, что совершенная раса людей, созданных по образу Отца и из того же вещества, «извлечена из мира Змеем, в то же время будучи ниспосланной им…» (Юнг 1969, пар. 290).

Хотя с детства мы знакомы с териоморфными символами в наших церквях, - орёл, ягнёнок, и так далее, - я совсем и никогда не осознавала их таковыми. До того, как мне исполнилось шесть лет, у нас был священник, который свистел, когда читал наставления, и я была убеждена, что это орёл, и испытала разочарование, когда пришёл новый священник, который не свистел. С тех пор я считала териоморфные символы вещами, подобными кафедре и алтарю, и они попросту ничего не значили для меня. Впервые я осознала, что может существовать «природное, инстинктивное толкование образа Христа» в юнгианской психологии. Даже теперь, мне кажется, довольно трудно осознать это в связи с Христом, поскольку каким-то образом из-за нашего знания их, эти символы утеряли свою ману и они кажутся нам изношенными. Это составляет предмет довольно богохульных и остроумных стихов, например:

Жил-был молодой человек из Дижона,

Который не любил религию:

«Что-то не в порядке со мной,

Я не люблю тройню,

Отца, Сына и голубя».

There was a young man of Dijon,

Who had no love for religion:

“The fault is by me,

I don’t love the three,

The Father, the Son and the pigeon.”

Именно потрясение от услышанного, как Святого Духа называют голубем, пробуждает и вызывает осознание, что такой символ всё еще жив и наполнен смыслом. Как упоминалось во введении к этим лекциям, териоморфные символы часто встречаются во снах и в других проявлениях бессознательного. Они выражают уровень, на котором следует искать содержание, которое они олицетворяют, то есть уровень бессознательного, которое так же удалено от человеческого сознания, как и психика того конкретного животного. Различные степени неосознанности отражаются в типе животного: теплокровные или холоднокровные, позвоночные или беспозвоночные. Очень важно повторить это здесь, и повторять вновь и вновь, так как психотерапевт должен понимать, что такие содержания могут давать симптомы на разных уровнях, соответствующие функциям, характерным для тех животных. Поэтому бывают отчётливые спинномозговые и симпатические формы симптомов.

Сетийские гностики (Sethian Gnostics), должно быть, догадались о чём-то подобном, так как Ипполит (Hippolytus) в отношении змеи упоминает, что они сравнивали «Отца» с головным мозгом, а «Сына» - с мозжечком и со спинным мозгом. На самом деле змея символизирует хладнокровное нечеловеческое содержание и наклонности как духовной абстракции, так и животной конкретики: иными словами, так называемое «не-человеческое» или сверхчеловеческое качество в человеке (Юнг 1969, пар. 291).

Восьмая глава в работе «Эон», на которую я ссылалась, начинается с мысли о притяжении между магнитом и железом в гностическом символизме. В предыдущих главах Юнг разобрал эту идею в отношении эхенейской (Echeneis) или реморской (Remora) рыбы, которая, несмотря на её крошечный размер, могла удерживать большие суда, как магнит, и таким образом была алхимическим символом для большей величины (в терминах психологии – для Самости). Насколько Юнгу было известно, эта мысль о магните появляется в «Эленхе» Ипполита (Elenchos of Hippolytus) трижды, сначала – в учении о Наассенах, затем – в учении о Ператах, где посредник был змеем. Юнг говорит об этом:

Посредник – неодушевлённое автономное существо, змей. Он появляется спонтанно или приходит внезапно; он впечатляет; его взгляд пристален, неподвижен, без привязанности; его кровь холодна, и он чужд человеку: он переползает через спящего, тот находит его в туфле или в своём кармане. Он выражает его страх перед всем нечеловеческим и его трепет перед высочайшим, перед тем, что недоступно человеческому познанию. Он – низший (дьявол) и высший (сын Бога, Логос, Нус, Агатодаймон). Присутствие змеи пугает, её находят в неожиданных местах в неожиданные моменты. Как рыба, она представляет и олицетворяет тёмное и неизмеримое, водную глубину, лес, ночь, пещеру. Когда абориген говорит «змея», он подразумевает опыт чего-то сверхчеловеческого. Змея – это не аллегория или метафора, так как её собственная особенная форма символична сама по себе, и важно отметить, что «Сын» принял образ змеи, а не наоборот: змея не означает «Сын» (Юнг 1969, пар. 293).

Необходимо подчеркнуть, что этот символ змея ни коим образом не был метафорическим изображением для Ператов (Perates). Он не обозначал Христа как Сына небесного Бога, но как человека земли. Змей возникает как символ, когда насущной проблемой становится воплощение божества и когда земному человеку незамедлительно необходим контакт с божественным. Когда такие проблемы достигают пика, змей становится ведущим символом Человеческого существа.

В своей статье «Структура и динамика самости» Юнг ссылается на эту проблему по отношению гностической четверичности. Мы бы слишком сильно отдалились от предмета, если бы погрузились в эти вопросы, поэтому достаточно сказать, что в двойной диаграмме кватерниона человеческой тени мы находим человека, изображённого в центре верхней и нижней систем, а в нижней, подобно верхней, змея занимает место Адама (Юнг 1969, пар. 363ff). Юнг говорит: «Нижний сенарий (senarius; прим.переводчика: «состоящий из шести») достигает своего надира не в «нижнем Адаме», а в своём тёмном териоморфном прообразе – в змее, который был создан до человека, или в гностическом Наасе» (Юнг 1969, пар. 365). Возможно, это требует некоторого пояснения. Высший Адам – очевидный символ самости в её аспекте расположения над и под человеком. Он олицетворяет, так сказать, идеальную модель, к которой мы стремимся, в то время как змея олицетворяет аспект самости, которая проявляется, например, как невольный порыв, который вмешивается во все наши планы и мысли, и который обычно кажется совсем ошибочным или, по крайней мере, ужасным неудобством для нас. Но, несмотря на всё это, высший Адам и змея являются двумя реальностями или явлениями одного и того же. Именно поэтому мы очень часто обнаруживаем символ самости за самыми развращёнными или выходящими за пределы всех норм порывами, которые нам хочется отрицать или немедленно подавить. Но если мы это сделаем, мы вышвырнем самость. Я помню, как однажды женщина попала в ужасное состояние после того, как ей приснилось, что она имеет сексуальные отношения с оленем. Но доктор Юнг пояснил, что если вы сможете принять животное, тогда вы сможете принять бога.

Поэтому можно сказать, что змей в Эдеме, который привёл к падению человека, тоже Адам, его вторая сторона, что прояснило бы, почему его анима, Ева, была вынуждена повиноваться ему. В следующем отрывке Юнг говорит:

Змеиная форма Нуса (Nous) и Агатодаймона (Agathodaimon) не означает, что у змея только положительная сторона. Как змей-Апофис (Apophis) был традиционным врагом египетского бога-солнца, ровно так же и дьявол, «тот древний змей», является врагом Христа, [нового солнца]. Хорошему, совершенному духовному Богу противостоит несовершенный, тщеславный, невежественный и неспособный творец-демиург. Были высшие (архонтские) Силы, которые дали человечеству порочный «хирограф» (рукописный документ), от которого Христос должен был спасти их (Юнг 1969, пар. 366).

Вам, возможно, известна старая гностическая идея о том, что когда душа спустилась сквозь небесный свод, чтобы воплотиться на земле, она получила качество от каждого Архонта, так называемую Хаймармену (Heimarmene). Качества нужно было прожить, чтобы человек мог быть спасён или мог спасти себя. Юнг поясняет эту мысль, цитируя Святого Павла (Послание Колоссянам 2:14): «…смыв рукописные условия, направленные против нас, которые противоречили нам. И Он убрал это с пути, приколотив это к кресту». Письмена нанесены на тело. Говорят, Присциллий (Priscillian) считал, что душа во время её спуска сквозь сферы к своему рождению попала к силам зла и была отправлена в разные тела по воле победителя. Части души получили божественное рукописное наставление, а части тела были исписаны знаками зодиака (Юнг 1969, пар. 366n).

С психологической точки зрения в повседневном анализе это соответствовало бы унаследованным элементам и знакомым комплексам (таких как отцовский или материнский комплекс), которые накладывают свою печать на жизнь каждого человека и которые можно искупить только когда мы сможем различать их и поднять в сознание, иными словами, сумеем приколотить их к кресту. В том, что у мужчины есть комплекс матери, нет его вины, и в том, что у женщины есть комплекс отца, нет её вины. Единственная сколь-нибудь приемлемая вина происходит от незнания этого. Это попросту нечто, что должно быть освобождено. Мужчина с комплексом матери попросту не может не оказаться охваченным смертельной паникой, когда возникает серьёзная ситуация с женщиной. Это – его Хаймармена, а паника – змея, противоположность высшего Адама. Никто не хочет быть рождённым с действительно ужасным набором, это – несчастье, а не ошибка. И люди знают, что им следует держать себя в руках, но они, похоже, не могут устоять. Вновь змея. Самость создаёт эти симптомы, и исцеляет их.

Прежде, чем мы отправимся дальше, я должна вернуться к истории змея Апофиса (Apophis) и Ра (бога солнца), о которой упоминалось в лекции о кошке. Её следовало бы отнести в наш первый класс символизма змеи, но я опустила её, потому что мы её уже обсуждали раньше довольно подробно. В ней барк солнца постоянно испытывал угрозу со стороны змея Апофиса, когда он проходил через тёмный нижний мир под горизонтом. Ра должен был спускаться каждую ночь в подземный мир в образе рыси и срубать голову змею Апофису, чтобы обеспечить восход солнца. Здесь кроется опасность того, что наше сознательное мышление становится, так сказать, проглоченным, когда мощь змея поднимает свою голову внутри нас.

Вернёмся к работе «Эон»; Юнг продолжает:

На заре второго тысячелетия внимание всё больше и больше смещалось к тёмной стороне. Демиург превратился в дьявола, который создал мир, и немного позднее алхимия стала развивать своё представление о Меркурии как о частично материальном, частично нематериальном духе, который проникает во все вещи и является для них основой, - от камней и металлов до высших живых организмов. В образе змеи он обитает в недрах земли, имеет тело, душу и дух, считалось, что он имел человеческий образ как гомункул или homo altus (старец) и почитался как «ранний Бог». Из этого мы можем ясно видеть, что змей был либо предшественником человека, либо отдалённой копией Антропоса (Anthropos), и насколько обоснованным является отождествление Наас (Naas) = Нус (Nous) = Логос (Logos) = Христос = Высший Адам (Юнг 1969, пар. 367).

Это представление о меркурианском змее алхимиков как частично материальном, частично нематериальном духе, который проникает во все вещи и является для них основой, имеет первостепенное значение для понимания образа змея в нашей собственной психике. Именно здесь он в сущности равен deus absconditus (незримому Богу), части Бога, заключённой в материи (или сокрытой в темноте), освобождение которой была задачей алхимиков (Юнг 1998, пар. 1295). Здесь я напомню вам высказывание Христа (Иоанн 10:34): «Разве не написано в вашем законе, я сказал, Вы – боги?» И Псалом 82:6: «Я сказал, Вы – боги, и все вы – дети Всевышнего». Я хочу отметить, что, по крайней мере, по моему опыту, когда мы ищем божественную часть нашей собственной природы в вышине, в свете и в духовном, нам вряд ли удастся получить даже лёгкий запах того, что означает это сложное изречение. Но если мы посмотрим ниже, вниз в так называемую низшую и глубочайшую часть нашей собственной психики или нашего тела, мы получим гораздо больше шансов услышать шелест, который напоминает нам змею, бесшумно скользящую сквозь траву. И именно здесь мы можем ощутить меркурианского и божественного змея из нашей психики.

Вернёмся к работе «Эон», Юнг продолжает:

Мы наблюдали выше, что как высший Адам соответствует нижнему, так нижний Адам соответствует змею. Для мышления средних веков и поздней античности первая из двух двойных пирамид, Anthropos Quaternio (кватернион человека), олицетворяет мир духа или метафизику, в то время как вторая, Shadow Quaternio (кватернион тени), изображает земную/подлунную природу и, в частности, инстинктивную предрасположенность человека, «плоть» в гностически-христианских терминах, корни которой находятся в царстве зверей, точнее, в пространстве теплокровных животных. Надир этой системы – холоднокровное позвоночное, змея, поскольку со змеёй психологическому раппорту, который может быть установлен почти со всеми теплокровными животными, приходит конец. То, что змея, против ожиданий, должна быть двойником человека (Anthropos), подкрепляется тем фактом, имевшим особое значение в средние века, что она, с одной стороны, – хорошо известный символ Христа, и с другой стороны, предстаёт вооружённой даром мудрости и высшей духовности. [О ней говорят как о самом духовном животном.] Как сказал Ипполит (Hippolytus), гностики соотносили змею со спинным мозгом и с костным мозгом. Эти понятия являются синонимами рефлекторных функций (Юнг 1969, пар. 369).

Юнг отмечает, что второй кватернион олицетворяет обратное первому, то есть его тень, и затем продолжает:

Под «тенью» я подразумеваю подчинённую личность, нижние уровни которой неотличимы от инстинктивности животного. Это – взгляд, который можно встретить в ранних представлениях об… «избыточной душе» [переросшей душе] Исидора (Isidorus). Мы также встречаем её у Оригена (Origen), который говорит о животных, вмещающихся в человеке. Поскольку тень сама по себе бессознательна для большинства людей, змея соответствовала бы тому, что полностью бессознательно и не способно стать осознанным, но при этом как коллективное бессознательное и как инстинкт она предстаёт обладающей собственной особенной мудростью и знанием, которое часто ощущается как сверхъестественное. Это – сокровище, которое охраняет змея (или дракон), а также – причина, почему змея обозначает зло и темноту с одной стороны и мудрость с другой. Её отстранённость, холодность и опасность выражают инстинктивность, которая с беспощадной жестокостью обращается с любой моралью и любыми другими человеческими пожеланиями и соображениями, и поэтому является ровно настолько же ужасающей, насколько очаровывающей в своём воздействии как внезапный взгляд ядовитой змеи (Юнг 1969, пар. 370).

Это поразило меня своей особенной ясностью и представило живую картину змеи в человеке – предельно холодной, нечеловеческой разрушительности, которую мы встречаем в себе и в других и которая потрясает нас до смерти. Эта нечеловеческая сторона затем сопоставлена лицом к лицу с божественной мудростью, которая приносит нам позитивное творческое решение там, где наши обычные человеческие способности не смогли бы ничего сделать. Я считала, что всегда можно положиться на любовь людей, но Юнг однажды сказал: «Если кто-либо сегодня сделает что-то означающее, что они любят меня, они наверняка завтра сделают нечто показывающее, как они ненавидят меня». Моя сестра, на которую, я думала, я могла положиться в любых обстоятельствах, знала, что мне особенно нравится некто, который сказал, что я хорошо танцую. На это она сообщила, что я тяжелая и негнущаяся, и если бы кто-то назвал это танцем, тогда она бы считала, что я хорошо танцую! Я полагаю, именно это замечание привело меня в психологию!

Продолжая свои размышления, Юнг отмечает:

В алхимии змея является символом Mercurius non vulgi (Меркурия не для толпы), который сопряжен с богом откровения, Гермесом. Оба имеют воздушную природу. Serpens Mercurii (Змея Меркурия) – хтонический дух, который живёт в материи, особенно и в части изначального хаоса, скрытого в сотворении, в massa confusa или globosa. Символ змеи в алхимии указывает на исторически более ранние изображения. Поскольку opus понимался алхимиками как краткое повторение или подражание сотворению мира, змей Меркурия – этот коварный и лживый бог, - напомнил им о змее из Эдемского сада, а значит, о дьяволе, о соблазнителе, который по их собственному признанию разыгрывал множество всяческих шуток во время их работы. Мефистофель, чья «тётка – змея», является предложенной Гёте интерпретацией алхимического знакомого – Меркурия. Как дракон, Меркурий скользкий, уклончивый, ядовитый, опасный предшественник гермафродита, и по этой причине он должен быть побеждён (Юнг 1969, пар. 371).

Здесь мы видим описание змея в качестве лживого, дьявольского существа, а также то, что нижнее означает не только плоть и её самые презираемые материальные части, но также и зло, наши самые презираемые и ужасающие психические качества. Касательно изначального хаоса, скрытого в сотворении, я отсылаю вас к Юнгу, к главе «Несотворённый», где всё это собрано самым интересным образом вместе с активным воображением (Юнг 1968, пар. 430-432). Юнг далее пишет:

Змей в Книге Бытия (Genesis) является иллюстрацией воплощённого духа дерева; поэтому традиционно его изображают в ветвях или обвивающим дерево. Он – голос дерева, которое уговаривает Еву, в лютеранской версии, что «было бы хорошо вкусить с дерева, и приятно созерцать, что это – крепкое дерева». В сказке «Дух в бутылке» (The Spirit in the Bottle) Меркурий может быть таким же образом истолкован как дух дерева. В свитках Рипли (Ripley Scroll) Меркурий появляется как змей в образе феи Мелюзины (Melusina), спускающейся с верхушки философского дерева («древа знания»). Дерево обозначает развитие и этапы процесса трансформации, а его плоды или цветы означают завершение работы. В сказке Меркурий прячется в корнях большого дуба, то есть, в земле. Поскольку именно внутри земли живёт меркурианский змей (Юнг 1969, пар. 372).

Целая глава в работе «Свернувшийся кольцом змей» Хоуи (Howey, The Encircled Serpent) посвящена дереву и змее, сочетании, встречающемся по всему миру (Хоуи 1930, 108-125). Он рассматривает змея как фаллический, а дерево – как женский символы, олицетворяющие активную и пассивную стороны божества. Иногда змей является хранителем дерева, иногда – его разрушитель. Один из многих примеров первого является сад Гесперид (Hesperides), в котором золотое яблоко Геры охраняют нимфы, и им помогает дракон или змей (Хоуи 1930, 232). Ещё одну греческую версию этой истории можно встретить в Эрехтее (Erechtheus), легендарной личности – полу-змее – полу-человеке. Когда Афина Паллада (Pallas Athene) создала оливковое дерево, чтобы выиграть состязание с Посейдоном за честь назвать город Афинами, она посадила его на Акрополе и вверила охрану Эрехтею с его змеиными нижними конечностями. В качестве примера змеи как разрушителя мы уже упоминали змея Нидхога (Nidhog), непрерывно пожирающего корни древа Иггдрасиля (Yggdrasil), дерева вселенной. Многие древние люди верили, что боги и человек были обведены вокруг пальца змеями, которые обеспечили себе бессмертие, предназначенное для человека. (В эпосе Гильгамеша растение, которое должно было дать Гильгамешу нескончаемую жизнь, было украдено змеем, пока он спал). Это обычно растение бессмертия, но оно также появляется как ветка священного дерева. Можно бесконечно приводить примеры конфликта между змеёй и деревом.

Прежде, чем мы оставим эти ссылки на змею в работе «Эон», я бы хотела упомянуть ещё один пример, в котором Юнг вновь говорит о змее как эквиваленте нижнего Адама. Здесь он отмечает, что:

Выбор этого символа оправдан, во-первых, известным отождествлением Адама со змеёй: это – его хтонический демон, его знакомый дух. Во-вторых, змея является наиболее общим символом тёмного, хтонического мира инстинкта. Она может, - и это часто происходит, - быть заменена подобным хладнокровным животным, таким как дракон, крокодил или рыба. Но змея – это не только низменное хтоническое существо, она также… является символом мудрости, а значит, света, добра и исцеления. Даже в Новом Завете она одновременно является аллегорией Христа и дьявола, ровно так же, как мы видели рыбу. Подобным образом, дракон, который для нас имеет только отрицательное значение, обладает положительной значимостью в Китае, а также порой и в западной алхимии. Внутренняя полярность символа змеи значительно шире, чем человека. Она очевидна, в то время как полярность человека частично скрыта или потенциальна. Змея превосходит Адама в разумности и знании и может перехитрить его. Она старше, чем он, и явно наделена Богом сверхчеловеческим интеллектом, таким же, как у сына Бога, который принял роль Сатаны.

Так же, как человек достигает высшей точки в понятии «свет» и добрый Бог, он подобным образом покоится снизу на понятии темноты и зла, традиционно описываемого как дьявол или как змей, который олицетворяет неповиновение Адама. И ровно как мы расположили змея симметрично человеку, так же и змей имеет своё дополнение во втором наассенском (Naassene) кватернионе, или кватернионе Рая. Рай переносит нас в мир растений и животных. Он, на самом деле, является плантацией или садом, оживлённым животными, миниатюрой всего растущего, что выпускающего побеги из земли. Как serpents mercurialis (меркурианский змей), змея не только сродни богу откровения Гермесу, но и в качестве духа-покровителя растительности созывает «благословенную зелень», всё, завязывающее бутоны и цветущее в растительной жизни. Более того, этот змей обитает и внутри земли, и в творческом духе, сокрытом в камне.

А тогда, симметричное дополнение змея – камень как олицетворение земли. Здесь мы входим в более позднюю стадию развития символизма, алхимическую стадию, центральной идеей которой является lapis (камень). Ровно так же, как змей образует нижнюю противоположность человека, lapis дополняет змея. Он соответствует, с другой стороны, человеку, поскольку он не только воплощён в человеческом облике, но даже имеет «тело, душу и дух», является гомункулом и, согласно тексту, символом самости. Он, однако, не является эгом человека, но коллективным объектом, коллективной душой, как индийское hiranyagarbhe, «золотое семя». Камень – это «отец-мать» металлов, гермафродит. Хотя он – предельное единство, это не простейшее, а сложное единство, которое развивается. Камень мы могли бы заменить на все те «тысячу имён», которые алхимики изобрели для своего центрального символа, но ничего нового или более подходящего не было бы сказано (Юнг 1969, пар. 385-387).

Как мы видели, змей – символ божества во всём мире, поэтому такое сравнение с камнем не удивит нас. В конце концов, камень даже ещё более непохож на нас, чем змей, поскольку у последнего есть позвоночник и жизнь, подобная нашей, в то время как камень обладает только веществом.

Прежде, чем перейти к таинствам Эскулапа (Асклепия), мне следует упомянуть египетские уреи (Uraeus). Фараоны носили этот образ змеи как диадему на своих головах. Это было благотворным для фараона и олицетворяло своего рода душу мана, которая сжигала врагов фараона своими свирепыми змеиными глазами.

Пожалуй, самый лучший пример змеи как средства общения с Божественным содержится в том, о чём мы знаем немного, - в змее из храмов Эскулапа (Асклепия), из которых я выбрала храм в Эпидавре (Epidaurus). (Я отсылаю вас к книге доктора Мейера о древнем разведении – Meier 1985). Несмотря на то, что помещение очень сильно разрушено, оно всё ещё содержит потрясающую ману, и можно получить ощущение, как там должно было быть. Я прилегла в одной из тех ячеек и представила, как бы это было – оказаться в ней ночью в одиночку. Там в центре есть лабиринт, в его середине держали змей. В те времена лабиринт был укрыт крышей, и пациентам приходилось пробираться через него наощупь в темноте, целью были эти ужасающие змеи. (Я думаю, там не было ядовитых.) Диагноз зависел от поведения змеи.

Мы уже обсуждали целительные качества медяной змеи Моисея, и Хоуи (Howey) сообщает, что множество древних мифов и историй говорят о том, что змея просто знает целительные и жизне-восстанавливающие растения. Он цитирует Аполлодора (Apollodorus III, 3, 1), который объявил, что Глаукус (Glaucus), сын Миноса (Minos), был вескрешён из мёртвых:

…провидцем Полидом (Polydius), который узнал секрет от змеи, и мы знаем от Плиния (Pliny), что подобную историю рассказал Ксантус (Xanthus), ранний историк из Лидии (Lydia), о лидийском герое Тилоне (Tylon)… Согласно истории, Тилон однажды шёл по берегу Хермуса (Hermus), и вдруг змей ужалил [-буквально-] и убил его. Его сестра, Мойра (Moire), в большой печали по его жестокой судьбе, уговорила гиганта по имени Дамасен (Damasen) убить змея. Он это сделал, но супруга змеи сорвала растение, которое зовётся «цветок Зевса» и растёт в лесах, и поднесла его, держа во рту, к губам мёртвого змея, и тот мгновенно ожил. Мойра, которая наблюдала за действиями змеи, отнесла такой же цветок своему брату, Тилону, и обновила его жизнь, прикоснувшись этим цветком к нему.

Принимая во внимание эти примеры, нам будет несложно понять, почему Эскулапу (Асклепию), считающемуся сыном Аполлона, бога солнца, поклонялись по всей Греции как богу медицины, и почему, как и у его отца, его символом была змея (Хоуи 1930, 89).

Как упоминается в нашем разговоре о символизме собаки, говорили, что Эскулап был сыном Аполлона, рождённым нимфой Коронис (Coronis) и воспитанным кентавром Хироном (Chiron), который научил его искусствам исцеления и охоты. Хотя главным исцеляющим животным Эскулапа была змея, собаки также играли существенную роль в его храмах. (Мы помним, что животным Аполлона был свирепый волк, в то время как его сын Эскулап, легендарный бог медицины, был связан с прирученной собакой.)

По мнению Хоуи (и в этом он, видимо, прав, поскольку культуры Египта, Греции и Малой Азии оказывали сильное влияние друг на друга) Эскулап олицетворяет более позднее воплощение целительной силы, отображённой в египетском змее солнца Кнуфе (Cnuph) и в вавилонской Хее (Hea). Он основывает своё суждение на этимологической связи между именами этих богов, подмечая, что слово Эскулап (Асклепий) означает «человек, указывающий змее», в то время как вавилонскую Хею (бога-змею) называли «учителем человечества», «Господом Разума» и тому подобным. Он отмечает, что и Хею, и Эскулапа называли «Дающий Жизнь» (Хоуи 1930, 89f).

Главное и изначальное место почитания Эскулапа было в его легендарном месте рождения в Эпидавре, но были также центры в Косе (Cos), Книде (Cnidos), на Родосе (Rhodes) и в других местах. Хоуи отмечает:

Прекрасный храм был возведён для почитания Эскулапа в Эпидавре. В нём было изваяние бога из золота и слоновой кости… размером в половину статуи Юпитера с Олимпа в Афинах. Он был изображён сидящим, одна рука держит посох, другая рука покоится на голове змеи, в то время как собака, символ бдительности, лежит у его ног. На монетах древней Греции он обычно изображён с длинной бородой, держащим в своей руке посох, вокруг которого обвилась змея. Его часто сопровождает петух, а иногда – сова. В Эпидавре был особенный вид желтовато-коричневых змей, больших по размеру, безвредных и легко приручаемых, которые жили в храме, их кормили слуги, которые вследствие религиозного благоговения опасались приближаться к священным рептилиям, поскольку верили, что в этом образе бог являл себя (Хоуи 1930, 90).

Как и в случае его отца Аполлона и гораздо более ранней Геи, змея не является «гадающим животным Эскулапа», а скорее сам бог является змеем. Слава Эпидавра никоим образом не была местной, а подобно Дельфам, распространилась далеко и широко. Даже римляне были уверены в отождествлении Эскулапа и змея (как вкратце упомянуто г-жой Миллс). Хоуи отмечает следующую историю, которая рассказывает о начале поклонения Эскулапу в Риме (около 291 года до нашей эры), где ему был построен храм. Здесь ему поклонялись в образе огромного змея. Эпидемия бубонной чумы разразилась в Риме, поэтому:

…к оракулу в Дельфах обратились по поводу наилучшего средства борьбы с ней. Был дан совет, чтобы римляне направили послов в Эпидавр, чтобы пригласить Эскулапа из его храма. Послы были тотчас отправлены и, прибыв в храм, с трепетом глядели на прекрасное изваяние бога, когда почтенный змей выполз из своего укрытия внизу и, направившись к кораблю, на котором прибыли римляне, поднялся на борт и свернулся кольцом на койке Огульна (Ogulnius), старшего посла. Послы немедленно узнали, что это было божество, которое приняло такой образ, и направились с ним домой. По прибытии на остров посреди реки Тибр (в Риме), змей соскользнул на берег и исчез. Римляне возвели храм на этом месте, и чума была укрощена «с прекрасной быстротой». Несколько надписей, касающихся лекарств и применённых средств, были найдены на этом острове (Хоуи 1930, 90).

Это – определённо интересная легенда, поскольку она содержит представление о самой сути таких синхроничных событий, которые выявляют, имеют ли чьи-либо представления основание или являются пустыми размышлениями. Змей решает сам и садится на корабль по своей собственной воле. Он знал, что делать в тот момент, когда человек был совершенно беспомощен и предоставлен на произвол эпидемии, и человек был достаточно наивен и естественен в те дни, чтобы последовать такому предзнаменованию, - природность, которую мы пытаемся восстановить сегодня в своём отношении к бессознательному.

Хоуи – такой же рациональный, как и его время, - вскользь упоминает, что рассказывали, как бог лично предписывал лекарства пациентам, посылая им сны и видения. Для нас, конечно же, это – самое интересное в легендах об Эскулапе. Сам факт, что по легенде этот бог-змей сам насылал эти сны, характеризует отношение к снам не только в древности, но также и в поверьях ранних культур. Когда дочери римского сенатора приснился сон, что храм Юноны (Juno) должен быть восстановлен, реставрация вскоре была одобрена сенатом, поскольку таким снам придавали значение. Кнуд Расмуссен (Knud Rasmussen) рассказывает историю о том, как шаману племени (чьи запасы еды быстро истощались во времена великой нехватки еды) приснился сон о множестве китов, морских котиков и тому подобного, и он убедил своё племя рискнуть перейти ледяные торосы от залива Баффина в Грендандии к Северной Америке. На полпути некоторые старейшины начали сомневаться, как они это обычно делают, поэтому половина племени повернула назад. И погибла. Остальные, кто верил шаману и его сну, благополучно добрались до канадского берега (Юнг 1984, 6).

Как отмечает Юнг, это хорошо описывает, на что должен полагаться пастух или шаман в первозданных обстоятельствах. У него – интуитивный разум, подверженный видениям или прозорливости. В такой ситуации это – единственная функция, которая может безопасно руководить жизнью племени. Нет никаких других возможностей или источников указаний. Это не может происходить через размышления, потому что размышления не являются чем-то различным, поэтому он должен опираться на интуитивную прозорливость для того, чтобы сообщить людям, где стада, где еда, когда будет война, и тому подобное.

Похожее отношение преобладало в Эпидавре и в других святилищах Эскулапа. Больной или неспокойный человек приходил в поисках наставления, и священники или доктора не делали ошибки, такой частой сегодня, - не позволяли себе какое-либо рациональное заключение о симптомах или о лечении, или даже о том, излечим ли пациент. Они вверяли все эти вопросы Эскулапу, сну или видению в камерах, или тому, как животные, в частности, змея, поведут себя.

Подобные принципы широко применяются сегодня в психологии. Мы редко знаем, что плохо или каким может быть решение проблемы. А бессознательное знает. И мы всего-навсего можем сказать: «Пожалуй, что-то внутри вас знает, и мы можем это лучше понять, как Эскулап в давние времена». И даже если мы пользуемся опытом и имеем неплохое представление о том, что стоит сделать, мы должны всегда быть готовы изменить своё рациональное мнение, если сны или видения указывают нам на такую необходимость.

Всё отношение этих старых Эскулапов к проблеме взаимодействия с божественным «наполнено плотью», так сказать, и потенциально очень полезно психологам сегодня.

Теперь нам следует рассмотреть змею в таинствах Эскулапа с психологической точки зрения. Как исцеляющий фактор в случае психической или физической болезни, она предполагает капитуляцию эго. Змея олицетворяет слой бессознательного, который мы в лучшем случае можем умилостивить, но никак не оказать прямое влияние. Она обозначает ту сторону психологического лечения, которая не связана с приложением моральных усилий или попытками осмыслить. Эта сторона, конечно, также очень важна, хотя именно ею и занимались священники. Однако когда сегодня перед нами змея, мы приближаемся к той области чудесной части лечения, которая является проявлением архетипического мира и не может быть порождена каким-либо сознательным усилием, если этому вообще надлежит случиться. Можно, однако, повысить вероятность того, что такое лечение произойдёт, если регулярно уделять внимание этой стороне, то есть, через кормление змей, проявляя скромность, путём уступок со стороны эго, и через доверие, - всё это символически выражено в таинствах Эскулапа, где спят в одиночку в камере в темноте, со змеями вокруг.

Эскулап занимался не только больными, но также и вопросами рождения (Хоуи 1930, 92). Как вы знаете, древние верили, что многие из их героев были полубогами, обычно по преданию являясь сыном смертной матери и бессмертного отца. Так, к Эскулапу во множестве стремились женщины, которые хотели иметь детей. О них рассказывали иногда, что они отправлялись в его храм и спали в камерах (в которых больные получали свой диагноз из снов), и там они время от времени удостаивались великой благосклонности и сам бог посещал их в образе змея. Павсаний (Pausanias) рассказывает, что «сограждане считали, что знаменитый Арат (Aratus) из Сикиона (Sicyon) был сыном Эскулапа, произведённым им в образе змея» (Хоуи 1930, 92).

Фрейзер (Frazer) так говорит о матери своего героя:

«Возможно, она спала либо в усыпальнице Эскулапа в Сикионе, в котором имеется её фигурка, сидящая на змее, или, вероятно, в более уединённом святилище бога в Титане (Titane), не так далеко, где священные змеи ползают среди древних кипарисов на вершине холма, который возвышается над узкой зелёной долиной Асоп (Asopus) с белой мутной рекой, несущейся в её глубинах. Там, под тенью кипарисов, под шёпот Асопа, мать Арата могла зачать, или мечтала зачать будущего освободителя своей страны». (Хоуи 1930, 92)

Древние не усмотрели бы ничего невозможного в этой мысли. По преданию император Август был зачал от змея в храме Аполлона, и поэтому о нём говорили как о сыне этого бога, и можно привести множество других примеров прославленных мужчин, которые утверждали, что священные змеи были их отцами. То, что змей столь тесно связан с рождением, действительно следовало ожидать.

Теперь я хочу завершить наши семь лекций о змее. Мы рассмотрели змею с нескольких точек зрения, выделив четыре класса символизма. Мы начали с неё как демона земли, темени и зла, и дальше перешли во второй класс, где посмотрели на неё как олицетворение света, духа и мудрости. В третьем классе символизма мы рассмотрели её как уроборос цикличной жизни и символ возрождения, равно как и призраки умерших, и, наконец, в четвёртом классе мы обсудили змею как соединяющую противоположности и средство взаимодействия с божественным.

Я хочу повторить, что все четыре класса символизма змеи перемешаны между собой; демон земли также является и целителем, как Люцифер, суровый враг света, является посланником света. Пожалуй, наиболее общей характеристикой в материале, который мы рассмотрели, является сообщение/взаимодействие с Божественным, поскольку змея очень близка к абсолютному знанию, определённому Юнгом в его работе о синхронии. Но это – особенный вид взаимодействия с Божественным. Это не похоже на откровение, к которому мы привыкли в христианстве.; это – не вдохновение от Святого Духа, и это не имеет никакого отношения к какой-либо форме обычая. Это скорее можно назвать взаимосвязью с божеством посредством прямого личного переживания, за пределами нормальной человеческой тепло-кровности, в пространстве природы. Змея символизирует чудесного, непостижимого «Другого», переживаемого человеком, и поэтому этот символ появляется в особенности во снах и переживаниях тех, кто вновь обращается к непосредственной внутренней целительной силе в себе.

архетипы и символы
  class="castalia castalia-beige"