Перевод

Встречи с душой: активное воображение, разработанное К.Г. Юнгом

Барбара Ханна

Встречи с душой: активное воображение, разработанное К.Г. Юнгом

Глава 6

Пример активного воображения из начала двенадцатого века

Разговор Гуго Сен-Викторского со своей Анимой

Прежде чем мы начнем разбирать наш случай, мне хотелось бы прояснить - я буду касаться этого текста только с точки зрения активного воображения. Я не буду касаться теологических аспектов, поскольку это уведет меня не только вверх с моих глубин, но еще и прочь от того, что, на мой взгляд, представляет главный психологический текст этого материала.

Как я говорила раньше, изначально я работала с этим текстом во время подготовки к моему первому семинару по активному воображению в 1951 году, когда я сравнивала его с разговором Уставшего от Мира Человека со своим Ба (см. глава 5). Эти два текста образуют интереснейший контраст: один показывает, как человек может стоять на своем, когда что-то сверхъестественное вторгается в его мир из бессознательного; другой – как на бессознательное можно влиять, когда человек полностью убежден, как Гуго Сен-Викторский, что это необходимо.

В случае египтянина, сознание было исключительно слабым. Эго лишь поднималось из полного participation mystique (мистического соучастия) c коллективным паттерном. В нашем средневековом тексте Эго намного сильнее. В самом деле, можно судить, что оно даже слишком сильно, а его победа над душой абсолютна. Сегодня мы страдаем от обеих тенденций; поэтому, эти тексты я считаю весьма важными параллелями в размышлениях об активном воображении. С одной стороны, когда мы прикасаемся к архетипичному содержанию непосредственно, мы постоянно находимся в опасности пропасть в нем, теряя свое сознание, с такой тяжестью заполученное; с другой, наше Эго склонно быть слишком закоренелым и негнущимся в плане установки касательно бессознательного.

Наш текст появился в начале двенадцатого века и представляет собой диалог между монахом, Гуго Сен-Викторским и его душой. Нужно кратко упомянуть об его происхождении. В 1108 году Гильом де Шампо, широко известный парижский теолог, утомляемый ссорами со своим учеником, известным Абелардом, покинул свой профессорский пост в Париже и восстановил разрушенный монастырь на Сене, посвященный св. Виктору из Марселя. Шампо изначально хотел посвятить себя и своих монахов исключительно любви к Господу и ничего больше не иметь со схоластическими науками. Но скоро он был убежден, что и наука является одной из высших форм служения Господу, и храм процветал как научный, так и религиозный центр.

Три монаха, которые были в особенности известны, это Ришар Сен-Викторский, Адам Сен-Викторский и Гуго Сен-Викторский. Ришар Сен-Викторский, шотландец, был темой лекции Юнга в 1940. В своем интересном произведении «Бенджамин младший» он сравнивает знание человека с Горой Преображения, ведь он, как и все монахи этого аббатства, полагал знание себя «вершиной знания». Адам Сен-Викторский, француз из Британии, написал несколько прекрасных духовных поэм. Гуго Сен-Викторский, немец из Саксонии, будучи самым известным из всех, оставил великое множество писаний, включая наш материал о его разговорах со своей душой.

О ранней жизни Гуго Сен-Викторского известно очень мало. До восемнадцатого столетия его происхождение было забыто, и легенды относили его к французам, фламандцам и даже римлянам. В 1745 году его настоящее происхождение было снова обнаружено в Хальберштадских манускриптах. (Его дядя был епископом Хальберштадта). Гуго принадлежал к германской аристократии, являясь сыном, или, вероятно, племянником саксонского графа Бланкенбурга. Ему еще не исполнилось 20 лет, когда Гуго уехал из Германии, которую разрывали междоусобицы между императором и Папой, и он отправился во Францию, где и остался жить до конца своих дней. Поначалу он обучался в Париже, а затем отправился в Сен-Викторское аббатство в Марселе. Год, когда он именно переехал в аббатство, неизвестен, но степень профессора он получил в 1125 году, а в 1133 весь процесс обучения в монастыре был отдан под его контроль. Он погиб в феврале 1141 года в возрасте 44 лет.

Он был не только высокообразованным человеком, но также был в хорошем контакте со своими знакомыми и друзьями. Его друзья с гордостью заявляли, что религия и жизнь чудесным образом объединялись в нем, но при этом мы часто слышим, что он был невероятно критичен. Известно, что он нашел предостережение апостола Павла «снисходительно относиться к людской глупости» (Кор. II, 11:19) неприемлемым. Говорят, его знания были обширны, однако к ним он относился как к «преддверию мистической жизни». Но Пол Вольфф говорит нам, что в случае Сен-Викторских аббатов невозможно отделить мистическое от теологического и философского, ведь их представление о термине «мистический» было гораздо шире, чем в случае мистиков четырнадцатого-пятнадцатого веков. Все символичное или имеющее отношение к символам считалось мистическим в Сен-Викторском аббатстве. Весь мир и все, что есть в нем, они относили к символу Бога. Гуго часто убеждал студентов обучаться всему, чему они только могут, уверяя их, что в поздней жизни ничто не будет излишним для них.

Гуго начал свое изучение мира, как он говорит, из-за того, что вечное слово раскрывается благодаря изучению создания. Само слово невидимо, но оно становится видимым и может быть увидено в работах творца. Мир – книга, начертанная перстом Господним, и каждое существо – послание Господне. Поэтому когда смертный человек смотрит на этот мир, он подобен неграмотному человеку, смотрящему на текст, ведь он для него ни о чем не говорит. Он видит лишь внешние формы, но не имеет понятия об их вечном содержании. Поэтому долг человека – учиться читать книгу мира.

Согласно Гуго, природа и благодать – два пути, по которым человек может достичь Господа: знак природы – видимый мир; знак благодати – воплощение вечного слова. Человек стоит между ангелом и животным; первый видит только духовную часть реальности, последний – только внешнюю форму. Только человек видит и то, и другое. Душа связана с телом через восприятие; душа принимает участие в духовной жизни Бога через идею.

Сен-Викторцы были как мистиками, так и учеными. Гуго в особенности был внимателен к филологической точности и мистической интерпретации одновременно, ведь последнее становится излишне умозрительным, если недостаточно внимания уделять тексту.

Я коснулась лишь поверхностно о жизни и учении Гуго Сен-Викторского, чтобы дать некое представление о почве, из которой появился этот текст, ведь именно активное воображение в нем – самое важное для нас.

В средневековье существование души как самостоятельного, независимого существа больше не было таким потрясением, как для Уставшего от Мира Человека, ведь душа появилась из бессознательного и была определенным фактом для монаха двенадцатого века. Самость, или, во всяком случае, ее светлая сторона, появляется отдельно от души, как ее жених, Христос. О душе говорят исключительно в женском роде, так что можно сказать, что в их понимании она идентична Аниме.

Подобные разговоры ни в коем случае не были редкостью в средние века. Но, насколько мне позволяют судить мои ограниченные познания, они обычно представляют из себя безынтересное, сознательное действо. Вполне возможно, что часть ответов души в нашей беседе также является из теологических заключений, касающихся anima naturalis (природной Анимы – лат.), и поэтому не вполне подлинна. Но беседа принимает столько неожиданных поворотов, что кажется невозможным сомневаться, что анима часто проскальзывает в спонтанной речи бессознательного.

В египетском тексте именно Ба представляла и душу, и Самость, сыграв главную роль в перемене человека, тогда как в этом тексте именно человек играет эту роль и меняет душу. Человек ставит себя на место Самости, или Христа, и во многом поэтому оказывается в состоянии переубедить душу. Однако ей позволяется говорить свободно, что весьма нетипично для подобных текстов. Она выражает свои сомнения в правдивости его слов, при этом испытывая острую к ним неприязнь. У Гуго есть очень конкретная установка – установка Викторианцев – отвязать свою душу от мира и направить ее исключительно к Богу. То, что текст стремится только к свету, укладывается в рамки своего времени; это был век, когда нормандская архитектура, для которой характерны довольно низкие, грубые арки, уступала высоким, остроконечным аркам готического стиля.

Текст весьма ярко позволяет нам представить, как человек может повлиять на бессознательное. Юнг однажды сказал, что любая практика мистического влияния или суггестии бессознательного обоснована только когда она применяется в отношении своего собственного бессознательного. Людям времени Гуго были гораздо более сознательны в плане мистики, чем мы: они не сомневались, что слова и мысли влияют на нас самих и на наше окружение. Поэтому Гуго предпринял попытку воспользоваться методом, неизбежно черпающим силу из мысли и слова, в службу Господу стараясь не дать ему стать даймоническим, как бы случилось, если его использовать сознательно или бессознательно ради блага Эго. С психологической точки зрения, все это несомненно весьма здраво; подразумевается использование душевных сил во благо целого вместо того, чтобы превращать его часть – Эго – во врага всего остального в силу его собственной жадности.

Естественно, с нашей точки зрения, темная сторона слишком сильно подавляется, хотя и не исчезает. Средневековый человек был гораздо менее чужд инстинктам, чем мы, и путь к высшему сознанию поэтому сам по себе вел вверх. То, как Гуго Сен-Викторский настаивал на логической точности, дает нам понять, например, что не было бы науки, если бы человек не научился быть точным и неукоснительно откровенным.

Любое движение становится односторонним, если на нем слишком долго задерживаться. Целостность в современном мире требует установки, включающей гораздо больше темной стороны человека. Нельзя позволять этому факту влиять на нашу непредвзятость к данному тексту – тексту, который следует христианской программе разделения светлого соответственно своему времени. В связи с этим нас может поразить мысль, насколько мы все еще мыслим в средневековых терминах. То, что было естественно для Гуго в двенадцатом веке, во многом стало привычкой от лености для многих из нас сегодня.

Изложение текста и комментарий

Название текста таково:

О ЗАДАТКЕ АНИМЕ (DE ARRHA ANIMAE)
Разговор, затрагивающий
свадебный подарок (или дары) Душе
Диалог Между Человеком и Его Душой

Человек начинает разговор; он происходит по его инициативе. Он говорит душе, что их беседа будет полностью конфиденциальной, так что он не будет гнушаться спрашивать самые тайные вещи, и она не будет стесняться отвечать честно.

Гуго продолжает, спрашивая, что она любит больше всего. Он знает, что она не может жить без любви, но что она выбрала в качестве наиболее достойного объекта? Он долго говорит о прекрасных вещах нашего мира – золото, драгоценности, разноцветии и так далее. Любит ли она что-то одно превыше всего остального? Или эти вещи остались для нее в стороне, и тогда она должна любить что-то еще, и, если так, то, что это?

Начальная речь указывает нам на то, что Гуго прочно стоит на земле, гораздо прочнее, чем многие из нас стояли бы, говоря со своей анимой или анимусом, ведь он не только осознал душу как собеседника, но еще и то, что ее поле – эрос, отношения и любовь, тогда как его –логос, различение и познание. Он говорит так, как говорил бы мужчина с женщиной. Он знает, что она должна быть привязана к чему-либо, и что она останется в совершенном мистическом соучастии (participation mystique) с внешним миром, если он что-либо с этим не сделает.

Сложно, я думаю, найти мужчину, который бы объективизировал свой эрос и персонифицировал ее эрос до такой степени, и который бы решился использовать свой разум для отделения своих чувств, начиная такой разговор со своей Анимой! Сложно найти такого мужчину, и почти невозможно найти женщину, которая бы достигла отделения своего поля и поля Анимуса. Патриархат в нашей цивилизации несомненно усложняет все для женщин. Мы говорим на мужском языке и так привыкли говорить «я думаю», что очень сложно объективизировать Анимуса и осознать, что чаще мы попадали бы в яблочко, если бы говорили «Он думает во мне». В теории это не так сложно, но применить это на практике весьма непросто. Однако, если нам это удастся, мы впервые оказываемся в положении, когда мы можем задуматься, говорим ли мы на самом деле «да» или «нет» нашим собственным мыслям и словам.

Юнг рекомендовал это как настоящую технику для женщин, которые пытались познать своего анимуса. Он сказал мне обдумать каждую важную беседу в последнее время, пытаясь вспомнить, что именно я сказала, и затем задуматься, сказала бы я то же самое снова. Если нет, мне следует определить, что же дало мне такое мнение и сказать то или это, что не совпадало бы с тем, что я думала тогда на самом деле. Далее я должна попытаться поймать мысль, которая появилась в моем мозгу, и повторить ту же процедуру с ней.

Я не знаю, рекомендовал ли он ту же технику мужчинам, когда речь идет об их чувствах. Мужчины, вероятно, говорят «я чувствую» гораздо реже, чем женщины «я думаю», но они совершенно точно соглашаются с чувствами так же, как женщины соглашаются с мыслями.

Именно поэтому поразительно, что Гуго проводит такую четкую линию между царством своих мыслей и царством Анимы, и держится этого на протяжении всего текста. Очень многому можно научиться у него, что поможет нам в активном воображении.

Душа отвечает, что она не может любить то, что не видит; она говорит, что никогда не могла лишить то, что видит, своей любви, но она пока не нашла ничего, что любила бы превыше всего. Затем она жалуется, что она уже узнала, что любовь этого мира разочаровывает; либо она теряет то, что любит, из-за его разложения, либо того, что она любит, не устраивает она сама, в связи, с чем она чувствует себя обязанной меняться. Поэтому ее любовь все еще колеблется – она не может ни жить без любви, ни найти истинной любви.

Из первого вопроса Гуго становится понятно, что его разум уже научился видеть вечные идеи в видимых объектах. Помните, он учил, что мир – книга Господня, и человек неграмотен, если он не может ее прочесть. Из ее ответа ясно, что его собственная душа безграмотна и является пленницей concupiscentia (вожделения – лат.); на данный момент ей не хватает индивидуальных качеств или дифференциации. Таким образом, чувственной стороне Гуго не хватало дифференциации разума.

Ответ показывает нам, что Анима человека склонна проецировать себя безраздельно то на одну женщину, то на другую. Если бы речь не шла о монахе с фиксированной установкой, и, более того, если бы он не приложил столько стараний к объективизации анимы, Гуго бы несомненно оказался в ее власти и следовал за ее странствиями совершенно бессознательно. Предположительно, именно эта тенденция привела его к этой беседе. Она, однако, не совсем согласна с его условием; она уже довольно стара, так сказать, и уже научилась разочарованию.

Юнг всегда говорил, что нам пока не хватает научных доказательств для уверенности в существовании реинкарнации. Однако, то, что у людей души разных возрастов – это факт. Многие люди в течение всех своих жизней учатся вещам, которые другим кажутся самим собой разумеющимися. Душа Гуго уже знает, что любовь к временным вещам приносит разочарование, о чем многие души и понятия не имеют. В наши дни материализма, к сожалению, приходится говорить, что подавляющее большинство не имеет об этом понятия, сознательно ли, как Гуго знал в течение многих лет, или же бессознательно, в душе. В наши материалистические дни, можно сказать, что это что-то, чего подавляющее большинство не осознает, сознательным ли разумом, где Гуго знал это в течение многих лет, или бессознательной душой.

Гуго хватается за этот момент и в следующей речи говорит, что он рад, что она не пленена целиком любовью к мирским вещам. Было бы хуже, если бы она себе устроила дом в них, на данный же момент она – бездомная скиталица и потому все еще способна вернуться на верный путь. Но она никогда не обретет вечной любви, пока она привязана к видимому.

Гуго проясняет свою философию, обращаясь к негодующему протесту души: как же можно любить что-то невидимое? Если не существует истинной, вечной любви к ощутимым и видимым вещам, неужели каждый любовник обречен на вечные страдания? Как можно кого-либо называть человеком, кто, забыв свою человеческую натуру и отринув все связи с обществом, любит только себя, одиноко и печально? Поэтому, говорит она, Гуго должен либо согласиться с ее любовью к видимым вещам, либо придумать что-либо получше.

Это кажется поразительно точным описанием, данным самой душой, того, как Анима привязана к внешнему миру: индеец Майя, танцор. Оно совпадает с последними описаниями Анимы Юнгом в Эон. Анима Гуго – самостоятельный образ, и не гнушается нападать на него в манере, которая напоминает замечание Ба: «Ты вообще живой?». О ее точке зрения, конечно, можно сказать очень много; во многом, жизнь монаха – отрицание внешней реализации Анимы. Нам ничего не известно о матери Гуго, но матери его двух великих современников, Норберта и Бернарда Клервоских, сыграли большую роль в том, что те стали монахами. Во время беременности матери Норберта приснилось, что она родит великого архиепископа, а мать Бернарда, что она родит пса, который заполнит весь мир своим лаем. Церковник объяснил ей сон, что ее сын станет великим проповедником. Так как Гуго стал монахом еще до того, как покинул Германию, когда ему еще не было 20 лет, мы можем быть уверены в его серьезном материнском комплексе.

Сравнивая атаки души и Ба двух мужчин, мы находим, что Ба вполне конструктивно выражает свой протест против того, чтобы тот избавлялся от своей жизни, тогда как душа с более общей точки зрения говорит: «Ничего с собой не делай; это отвратительно». Поэтому это гораздо более деструктивный взгляд, так как основная идея в том, что смотреть внутрь себя отвратительно.

Однако в конце она бросает вызов Гуго, и, как пишет Юнг в Эоне, Анима всегда бросает мужчине вызов своими опасными качествами, пытаясь вытащить наружу его величие. Он должен придумать что-то получше, если хочет, чтобы она оставила этот мир.

Весьма интеллигентно Гуго встречает опасность, переворачивая все с ног на голову, и говоря ей, что ее красота неизмеримо превосходит красоту мира; если она только могла увидеть себя, она бы поняла, насколько глупо любить все то, что снаружи; он воспевает хвалебный гимн ее красоте.

Этот хитрый, если не сказать бесстыдный, подход к женскому тщеславию был предпринят частично для того, чтобы выбить ее из колеи, предположив его самовлюбленность – что он любит только себя одинокой и печальной любовью. (Здесь стоит заметить, что, возможно, раз он был так впечатлен ее красотой, его активное воображение было и визуальным, и аудиальным; т.е. Гуго, пока говорил с ней, вероятно, видел свою душу глазами разума, как выражается Герхард Дорн).

Если бы Гуго говорил с женщиной из внешнего мира, эта речь была бы несомненно бесстыдной из-за опасного магического влияния, которое оказывает лесть. Но, как говорил Юнг, магия, которая совершенно точно включает в себя лесть, как раз подходит для того, чтобы ею воспользоваться во взаимодействии с бессознательным, а Гуго говорил со своей Анимой.

Но, видимо, он намазывал масло слишком толстым слоем, ведь она совсем не впечатлена (на немецком, er redet an ihr vorbei – он говорит не по существу; они говорят на разных языках). Она холодно отвечает, человек может видеть все, кроме себя, и что она оправданно считает глупцом того, кто желает наслаждаться любовью, лишь смотря в зеркало. Он должен дать ей зеркало другого рода, если ему хочется чего-то подобного. Любовь не может выжить в одиночестве, и не является любовью вообще, если не направлена на подходящего партнера.

Становится ясно, что душа экстравертированна настолько, насколько он интровертирован, как и ожидалось. Так, как делал это Гуго, с экстравертами говорить бесполезно, ведь любой взгляд внутрь для них ужасен поглощенностью собой. Более того, со своей точки зрения душа вполне права; отношения с другими людьми незаменимы. Они могли бы спорить об этом бесконечно, что мы видим в гностическом тексте, переведенном Джорджем Р.С. Мидом, в котором Христос и Иоанн Креститель не могут достичь согласия на тему того, стоит ли делиться тайнами с этим миром.

Важно в тексте то, что душа просит зеркало другого рода, это означает признание, что ей необходим свет его сознания; если Гуго не обеспечит ее им, то она останется крепко привязанной к внешнему миру. Этот момент наиболее важен с точки активного воображения, ведь он показывает, что пассивного наблюдения или прислушивания недостаточно. Однако если воздействовать также и своим сознанием, можно достичь чего-то значимого.

Такое же осознание Анимы, а именно необходимости для нее в сознании человека мы находим в диалоге Деват (образов Анимы) Будды. Я процитирую два коротких примера:

Третья Сутра: Стоя в стороне, Девата повторила следующие слова Просветленному (Будде): Существование проходит, дни жизни коротки,

Нет никакой защиты тому, кто стареет.
Поэтому держа опасность смерти перед своими глазами,
Человек точно должен стараться ради добродетели и счастья.

Просветленный отвечает:

Существование проходит, дни жизни коротки,
Нет никакой защиты тому, кто стареет.
Поэтому держа опасность смерти перед своими глазами,
Человек точно должен взирать на вечный мир и избегать всего, что ему помешает!

Обратите внимание на различие в последних строках. Будда говорит своей Девате во многом то же, что Гуго говорит своей душе.

Во Второй Сутре мы находим:

Одна Девата говорит другой (которая говорила невежественно):
Не знаешь ли ты, глупая, слов Совершенного?
Все формы истинно преходящи,
Они подвержены законам появления и пропажи;
Они восстают и пропадают снова;
Положить им конец – благословение.

Интересно, что Будде приблизительно 1600 годами ранее приходилось обучать свою Аниму практически тем же вещам, что и Гуго в нашем тексте, и как придется любому мужчине в диалоге со своей анимой и по сей день.

Гуго принимает вызов души очень долгой речью. Он начинает с того, что никто не одинок, если с ним Бог, и что любовь только усиливается, если избавиться от стремления к никчемным вещам. После этого он настаивает на необходимости самопознания, и что она сначала должна осознать свою ценность, чтобы не бесчестить себя, любя что-либо менее ценное. Он говорит, что, как она знает, любовь – это огонь, и что все зависит от того, каким топливом его кормить, ведь она неизбежно станет тем же, что она любит.

Затем Гуго переходит ближе к ее стилю и говорит ей прямо в лоб, что ее лицо не невидимо для нее самой и что ее глаз не увидит ничего, пока не увидит себя; только прозрачность, необходимая для саморассмотрения, сможет не позволить затемнить обманчивым фантомам ее ви’дение всего остального.

Эти заявления – некий пролог к настоящему тезису Гуго. Он говорит ей глубокие психологические истины, вероятно, надеясь, что зерно упадет на плодородную землю и пустит корень, ведь, если остановиться на этом, я сомневаюсь, что она будет впечатлена больше, чем ранее. Как вам известно, мы часто не понимаем психологическую истину, слыша ее впервые; мы, однако, откладываем ее где-то, и часто, возможно, годами позднее, она прорастает как наша собственная идея! Ведь, по большей части, кажется, что Гуго просто отпускает свой хлеб по водам.

В последнем предложении Гуго настаивает, что душа может себя видеть, и что ее глаз никогда ничего не увидит, пока она этого не сделает. Он, очевидно, предупреждает ее об опасности переноса. Можно еще предположить, что он пытается, подобно алхимику, заставить свою экстравертированную Аниму стать прозрачным ляписом, направить внутрь свои силы и через это превратить их с помощью спрессовывания в нерушимый кристалл или алмаз.

Он продолжает, говоря ей, что если она не может увидеть себя, она должна прислушаться к мнению извне. (Здесь он делает отсылку к ее словам, что, отвергая мысль о том, что она способна видеть себя, «можно научиться видеть свое лицо» «скорее ухом, чем глазом».) Затем Гуго впервые упоминает ее жениха и говорит ей, что тот видит и любит ее, хоть она его и не видела. Гуго говорит, но она игнорирует и не принимает это. Пусть она не видит его, она должна хотя бы задуматься о его дарах как выкуп за нее. Затем он перечисляет эти дары: все, что она любит в видимом мире.

Затем он жестоко порицает ее за принятие видимых даров, не видя скрытого дарящего. Она должна быть осторожной, или ее по праву сочтут блудницей, а не невестой, говорит Гуго, если она примет подарки и не вернет за них любовь – если она предпочтёт дары любви дарившего. Она должна либо отказаться от подарков, либо отплатить уникальной любовью к жениху, их дарящему. Это единственно чистая любовь.

Гуго принимает ее вызов предоставить другое зеркало. Он мудро дает ей объект любви и пытается доказать Его существования, показывая Его как невидимого дарителя всего, что она видит и чем восхищается.

На языке церкви, жених – Христос или Бог; на языке психологов – Самость. Гуго делает то, что мы можем сделать, чтобы ослабить излишне сильную Аниму или Анимуса: делает все, чтобы определить ее на место служения Самости. Фундаментально конфликт, возникающий между мужчиной и Анимой или женщиной и Анимусом, неразрешим, ведь они представляют собой самые основные противоположности – мужское и женское. Поэтому, почти что единственная надежда разрешения – это перерасти проблему, как это подробно описано в «Тайне Золотого Цветка», который мы упомянули в конце 5 главы, «Уставший от Мира Человек». В комментарии Юнга мы слышим, что неразрешимая проблема редко решается на своих условиях; она скорее теряет свою актуальность через рождение нового жизненного пути. Гуго пытается отправиться тем же путем, как Ба вместо того, чтобы разрешить проблемы Уставшего от Мира Человека на своих условиях, показал ему что-то более важное: общий с Ба дом. Гуго и его душа могут воссоединиться в Самости: «Бог – единство противоположностей», как сказал Николай Кузанский.

Разуму Гуго Сен-Викторского это хорошо известно, но его Аниме – нет. Она слишком сильно связана с миром чувств, поэтому единственная его надежда – использовать язык, понятный ей, постепенно приводя ее к осознанию существования объединителя противоположностей. С великой мудростью он оставляет любые попытки отобрать мир, который она любит, и использует его, чтобы доказать свою точку зрения, представляя его в виде подарка жениха, который любит ее единой любовью.

Сейчас мне хотелось бы упомянуть современный сон, показывающий ту же проблему с женской точки зрения. Он – часть весьма интересной серии, иллюстрирующей конфликт между коллективной точкой зрения Анимуса и исключительно персональной точкой зрения тени. Нужно упомянуть, что сновидица не проходила анализ, что означает, что этот материал часто более наивен и полон.

Сновидицу постоянно разрывал на куски невероятно жестокий Анимус, часто появлявшийся в снах в виде монаха или священника, а также по-детски необузданной тени в образе ребенка или легко возбудимой, эмоциональной женщины. С одной стороны, она пыталась принять все увещевания справедливого, но безжалостного Анимуса; с другой, ей приходилось опускаться до уровня тени вопреки ясным указаниям священника.

В этом сне она была вынуждена стоять в обществе священника, но несмотря на это она опустилась на скамью около безнадежной женщины. Она сказала, что села рядом с этой женщиной не из-за того, что забыла о своем долге стоять, и не из неповиновения, но из сопереживания, которое превыше ее сил. Когда она посмотрела на священника, она увидела милосердие в лице священника, но она знала, что тот жестоко накажет ее за содеянное. Когда напряжение достигло пика, она заметила, что находится в огромном соборе, священник стоит позади нее, а женщина – перед ней. По всей видимости, они ожидали чего-то вроде суда или решения. Все они слушали этот голос со страхом и благоговением, он был так же величественен, как и сам собор. Голос был полон сострадания, но приговор был суров: Если дитя (или женщина) переживет свои раны, спящая может идти своим путем с миром, но если же нет… Сновидица не услышала альтернативы, но единственным вариантом был смертный приговор. Так, жесточайший суд был проведен с милосердием, что могло быть принято ими всеми.

Возвращаясь к нашему тексту, мы подходим к ответу Души. Она говорит Гуго, что сладость его слов разожгли в ней огонь, хоть она никогда и не видела этого жениха, которого тот так превозносит. Однако, только по его одному описанию, она чуть ли не обязанной себя чувствует его возлюбить. Но есть помеха, который может обрушить ее счастье, если не придет на помощь его поддерживающая рука.

Гуго оказал чуть ли не волшебное влияние на душу. Его слова разожгли огонь. Душа еще экстравертирована и не до конца осознала психологической истины о Самости; она очарована самими словами, а не их смыслом. Однако она видит и опасность их чар, о чем и говорит ему. Она подчеркивает очарование его слов и его поддерживающую руку, раздувая его Эго. Это любимая уловка и Анимы, и Анимуса, из-за которой нам постоянно нужно быть настороже во время активного воображения. Будучи независимыми даймонами, они поддерживают свои силы во многом осуществляя инфляцию и подчинение; они пользуются этим оружием нещадно и незаметно. Если Гуго возгордится, начнет думать «Я делаю это; как же я хорош», он будет у нее в кармане, и это сила, от которой Анимус или Анима, насколько мне известно, никогда не отказываются. При малейшей возможности они ею воспользуются.

Гуго говорит, что он целиком и полностью уверен, что ничего не может быть в любви ее жениха, что могло бы преуменьшить ее удовольствие, но чтобы ей больше не казалось, что она может быть обманута, он просит ее поведать ему о своих сложностях.

Гуго совсем не глуп. Он очень умно избегает ее ловушку; он признает, что может показаться, что он обманывает ее во благо своего Эго. На самом деле, у меня есть ощущение, что он, вероятно, изучал свое собственное сознание на эту тему очень внимательно.

Не стоит забывать и о том, что, хоть беседа написана так, как будто происходит за один раз, это на самом деле было совсем не так. Эти беседы требуют целостности человека и долгих раздумий. Мне часто требуется долгое время раздумий об очередном шаге моего визави, прежде чем я увижу, к чему он ведет, или пока я разгляжу верный ответ.

Как Юнг часто замечал, в бессознательном время либо не существует, либо воспринимается иначе, поэтому подчас возможно продолжить ту же тему с тем же визави позже. Но в бессознательном все постепенно стремится тонуть, поэтому каждая отсрочка или предлог без необходимости всегда губительны. Я хочу подчеркнуть, что для беседы требуется огромные усилия, и все же мы идем на это. Только опустившись до человеческих измерений, увидев опасность, что он может обмануть ее ради своих собственных целей, Гуго смог избежать ловушки Анимы. Нужно постоянно помнить о том, как малы мы в подобных разговорах с более или менее вечными образами.

Затем душа довольно продолжительно описывает свои сложности. Хотя она и признает великолепие подарков жениха, но не видит в них ничего уникального, ведь она должна делиться ими со всеми людьми, и даже животными. Очень несправедливо ожидать от нее исключительной любви к жениху, если ничего не указывает на его исключительную любовь к ней. Она говорит, что Гуго это прекрасно известно, и он должен указать ей, в чем заключается уникальность даров.

Это пример весьма типичен для женской психологии. Каждая женщина, и, предположительно, каждая Анима, держится этого чувства исключительности. (Юнг рассказывал историю о сумасшедшей в Бургхолцли, которая кричала в часовне: «Он – мой Христос, а вы все – блудницы!») Каждая женщина, которая честна перед собой, может найти ту же потребность в себе, хотя часто она переносится на настоящего мужчину, который вынужден, так или иначе, страдать от ее исключительного собственничества.

Эта речь подтверждает наши подозрения, что Анима пыталась обмануть Гуго своей лестью, ведь, на данный момент, она, очевидно, любит свой путь гораздо больше, чем жениха. Это требование быть единственной любимой – требование силы, но не любви. В какой-то степени, Гуго пожертвовал своей сознательной питаемой силой Эго волей, но он осознает, что его эрос, его жизнь чувств, его Анима все еще идет старым путем. Люди часто говорят вам, если вы предполагаете, что они за что-то страстно цепляются: «О, нет, избавился от этого». На сознательном уровне это может быть правдой, но этот пример показывает нам, что если мы думаем, что этого достаточно, то мы выписываем себе чек без ведома хозяина. Благодаря тому, как интеллигентно Гуго справляется с ситуацией, он узнает, что же есть Анима.

Гуго снова очень умно отвечает Аниме, что он не злится на нее, ведь, по всей видимости, она действительно ищет совершенной любви. Он не критикует ее отрицательный ответ, но подчеркивает положительное, как мог бы сказать муж: «Дорогая, ты вполне права; я вижу, твои слова бесспорны» в качестве пролога к огромному «НО». Если Гуго не был бы монахом, кажется, он вполне мог бы быть отличным мужем!

В длинной речи Гуго пытается привнести разнообразие в свою жизнь чувств, разделяя подарки жениха, скажем, на три вида: первый – принадлежащие всем; второй – особенные дары, принадлежащие ограниченному кругу лиц; а также третий – уникальные дары. Но речь не растопила лед: Анима говорит ему, что он отверг, нежели искоренил, ее сложности. Поэтому я упоминаю об этом лишь для того, чтобы продемонстрировать всю сложность подобных разговоров. Гуго пытается подойти исключительно рациональным путем, что не оказывает на нее никакого влияния. Она избавилась от чар его слов, и, подобно женщине, настаивает на фактах.

Он продолжает, однако, в том же духе, несмотря на ее протест. Он только начинает впечатлять ее, начиная с описания, основанного на факте, того, что на самом деле есть эта уникальная любовь. Я процитирую два весьма важных фрагмента целиком:

Любовь сама может быть счастьем, но оно будет много большим, если человек сможет возрадоваться счастьем многих. Ведь духовная любовь становится больше в личности, если она общая для всех. Она не уменьшается, когда ею делятся, ведь ее плоду суждено быть уникальным и безраздельным в каждой личности.

Иными словами, ее исключительное право на уникальную любовь не устанавливает границ на то, со сколькими людьми она ею делится. Ей не стоит бояться, что сердце жениха будет разорвано на части, как это бывает в людской страсти, ведь оно целое и неделимое везде. Гуго продолжает:

Все должны поэтому возлюбить Одно уникальной любовью, ведь все любят уникально и должны любить друг друга (альтернативный перевод: любить себя) в Одном так, как будто они были этим Одним и через любовь к Одному стать Одним.

Алхимия полна отсылок к теме Одного, но нет возможности их здесь перечислить. По сути, «Одно» в алхимии и «Одно», о котором говорит Гуго, конечно, архетипический символ Самости.

В «Психологии Переноса» Юнг цитирует следующее из Оригена: «Ты видишь, что он (человек), кто кажется одним, не есть одно, но настолько много (различных) людей появляется в нем, сколько у него есть благих намерений». Поэтому цель христианина, согласно Оригену – стать внутренне объединенным человеком; стать одним.

Так же существует параллель в Брихадараньяка-упанишаде, которая настолько близка к нашему тексту, что я не могу не процитировать несколько строчек из нее.

Яджнявалкья говорит:

Истинно, муж не мил, чтобы ты могла любить мужа; но чтобы ты могла любить Атман, для того муж мил.

Истинно, жена не мила, чтобы ты мог любить жену; но чтобы ты мог любить Атман, для того жена мила.

После из всех вещей, что любят мужчины именно это повторяется, и отрывок заканчивается следующими словами: «Истинно, все не мило, чтобы ты могла любить все; но чтобы ты могла любить Атман, для этого все мило».

Для нас значение этого текста может быть найдено в нашем опыте. Это наиболее очевидно, особенно для женщины и также в нашем тексте, в отношениях. Мы все знаем, что никакие человеческие отношения не совершенны. Мы можем поделиться тем или иным с тем-то или тем-то, или чем-то еще с кем-то еще, и так далее. Мы часто чувствуем себя разделенными, неустойчивыми, или разрываемыми между нашими отношениями. Но когда мы начинаем чувствовать некую приверженность бессознательному, чему-то, что бесконечно больше нашего Эго, мы начинаем осознавать что-то вроде верности Одному, Самости. Гуго это описывает религиозным языком как верность жениху души, а мы начинаем видеть, что он попросту описывает психологическое явление.

Это иногда очень ясно видно в переносе. Все наихудшие сложности переноса часто являются знаками, ведущими к опыту с психологической Самостью. Перед психоаналитиком стоит задача стоять крепко, и через консультации со своим бессознательным давать каждому пациенту именно то, что принадлежит ему или ей в Одном, ни больше и ни меньше. Перед пациентом же стоит задача по возможности принять страдания, вызванные отказом эгоцентричных притязаний, а не учиться познавать Одно, в котором только и можно найти решение проблемы. И очень часто, главная помощь обеим сторонам может быть оказана как раз через активное воображение.

Душа в начале своего ответа снова говорит Гуго об очаровании объяснений. Она говорит, что благодаря им она чувствует гораздо больше стремления встретить эту любовь, тогда как ранее, без них, ей становилось плохо. Она становится более практичной и говорит, что ей необходимо увидеть, что эта любовь действительно действенна. Она перестанет в ней сомневаться, если на своем опыте увидит настоящий, истинный эффект.

Хотя она все еще чувствует очарование его слов, они больше не удовлетворяют ее. Они сделали свое дело – заставили ее прислушаться, но теперь Гуго должен предоставить факты. Такая реакция души в точности согласна с нашим опытом бессознательного; оно обладает подавляюще эмпирическими взглядами, и предположения не оказывают на него долговременного эффекта. Оно действительно временами реагирует на предположения, но все равно всегда разворачивается назад и в конце концов требует факты.

Главная мысль, которую Гуго доносит в своем весьма длинном ответе душе, в том, что жених подарил ей не просто существование, но существование прекрасное и сформированное, и, более того, сходство с ним самим.

Это невероятно важный момент, содержащий в себе всю суть индивидуации. Это «прекрасно сформированное существование» - предположительно уникальная форма, которую у каждого из нас есть шанс привнести в реальность. Она действительно дана нам, и при этом мы обладаем выбором, реализовывать ее или нет. Юнг не раз сравнивал это с процессом огранки кристалла, но укрепляет ли эта огранка кристалл зависит, во всяком случае, в какой-то степени, от нас.

У Якоба Бёме есть эпизод о том, как он разговаривает о «тонком теле» Бога, но что Люцифер потерял это тело, когда упал с небес. Юнг однажды сказал об этом утверждении, что мысль о теле можно воспринимать и фигурально, имея в виду индивидуальную форму, образ. Согласно Бёме, дьявол отверг свою индивидуальную форму; иными словами, он не пройдет процесс индивидуации. Поэтому, в нашем тексте для души последовать примеру дьявола и отвергнуть это «прекрасно сформированное существование», дары жениха было бы фатальной ошибкой. Говоря иначе, если бы она отказалась от процесса индивидуации, это было бы для нее фатально.

Следующая мысль, которую выражает Гуго, о том, что жених не только подарил ей прекрасно сформированное существование, но еще и сходство с ним самим.

В «Психологии и Алхимии» Юнг пишет:

Интимность отношений между Богом и душой исключает любое принижение последней. Говорить о родстве, пожалуй, было бы перебором, но в любом случае душа должна обладать способом соотноситься (иными словами, чем-то, что бы было связано с Божественным Существом) в самой себе, или о контакте не было бы и речи. Говоря языком психологов, соответствующий фактор – это архетип образа Бога.

Это «что-то в нас, что связано с Божественным Существом» сформулировано Гуго Сен-Викторским как сходство души с Богом. В этом тексте мы касаемся ужасающего парадокса наших близких отношений с божественной ипостасью Самости, с которыми нам никогда не удается ужиться без ужасной инфляции. Во времена Гуго, пожалуй, опасность инфляции не была такой уж большой, ведь в течение всего текста любое действие приписывается Богу, а душа просто принимает его дары.

Алхимическая мысль, что искупление чего-то божественного зависит от человека, вполне присуща этому тексту, хотя и акцент всегда стоит на деятельности Бога. Но можно также и сказать, что основная цель всей беседы – освободить душу от ее запутанности в мире – главная идея алхимиков: освободить что-то божественное от тьмы материи. Это в особенности ясно в момент, когда Гуго напоминает душе о схожести с Богом. Как видно из беседы, этим предположением алхимической стороны идеи мы обязаны исключительно научному разуму Гуго, который не стеснялся признавать существующее состояние его души.

Гуго, продолжая, говорит ей, что с помощью любви она получила четыре дара. Довольно интересно, что эти четыре дара – точное описание четырех функций. Две рациональные функции даже описаны словами: «сознание» и «дифференциация», главное качество «мыслительной» функции. Вполне логично, что две иррациональные функции и описаны были иррационально: «ощущения», так как Анима была внешне украшена драгоценными камнями чувств, и «интуиция», ее внутреннее «украшение мудрости». Кажется, что это очередное доказательство архетипичного характера четырех функций Юнга: Гуго явно выделил их в двенадцатом веке во время искреннего разговора с душой. Затем, достаточно неожиданно, Гуго обращается против своей души и порицает ее, говоря ей, что она оставила своего жениха, опустилась до любви к незнакомцам, отвергла его дары – короче говоря, она не невеста больше; она «стала блудницей».

До этого момента душа не говорила ничего в течение нескольких страниц, кроме лишь нескольких искренних просьб продолжать, поэтому эта внезапная, жестокая атака прямо-таки шокирует. Предположительно, Гуго осознает, что она его не понимает. Во фразах, цитировать которые было бы слишком долго, он постепенно переходит на тон «тебе следует»; вероятно, он чувствует неуверенность в себе, и, следовательно, вызывает противостояние души с помощью сильной эмоции. Возможно, он поднялся чуть выше себя самого в своих размышлениях о Божественном, и внезапно вошел в гнев из-за того, что не в состоянии контролировать половину своих функций.

В признании, которое он потом делает, Гуго отождествляет себя со своей душой и берет на себя часть вины за ее недостатки. Поэтому, эта резкая вспышка гнева может быть больше направлена именно на свои неудачи. Сильные эмоции, касающиеся ошибок других, почти всегда вызваны переносом, ведь слабость, которая на самом деле не дает нам покоя, всегда только наша.

Давайте задумаемся на момент, что же в повседневной жизни Гуго подтолкнуло его к разговору с душой. Она представляется как запутавшаяся в мире, поэтому мировые цели и амбиции вероятно играли большую роль в душевном складе Гуго, и, очевидно, были несовместимы с его внутренней целью. Не смотря на, или же из-за несколько снисходительного тона, в котором он иногда говорит с душой, особенно в этом эмоциональном порыве, можно заметить человека, который до смерти боится стать одержимым своей Анимой. Можно представить, что он постоянно ловил себя на мелких, или даже крупных, планах во внешнем мире. За такими искренними стараниями договориться с Анимой наверняка должна стоять мощная мотивирующая сила. В этом смысле он составляет очень интересный контраст с Отцом Иосифом в «Сером Преосвященстве» Олдоса Хаксли, который никак не мог пожертвовать страстью своей Анимы ради мирской силы.

С другой стороны, вполне возможно, что Гуго намеренно выпускал контролируемый гнев, чтобы шокировать свою душу и пробудить ее от бессознательности. В любопытном обсуждении этого момента Юнг сказал, что игра всегда проиграна, если игрок в процессе беседы потерял контроль. Миссис Юнг парировала, что иногда гнев – иногда верная реакция, как он сам и говорил. Юнг отвечал, что это вполне так, но только если человек в состоянии этот гнев контролировать. Если дать гневу взять верх, всегда ошибешься. Сейчас мы можем судить об этом только по влиянию, оказанному этим гневом на душу.

Душа отвечает Гуго так, что становится ясна ее глубокая оскорбленность. Она надеялась, что этот гимн вел к другой цели, но теперь она видит, что он его предпринял только для того, чтобы показать ей яснее, насколько она ненавистна. Поэтому она говорит, что хотела бы, чтобы этого разговора никогда бы не было, и что теперь должен потонуть в забытьи, раз у него нет к ней жалости.

В этот момент Гуго чуть не потерял все, что приобрел раньше, ведь душа желает забыть весь разговор; иными словами, она раздумывает о возвращении к бессознательному. В нашем собственном активном воображении, мы не должны позволять себе забывать, что эти образы легко могут исчезнуть, и с точки зрения чувств Гуго совершил большую ошибку. Он смертельно приблизился к языку Анимуса: тебе стоит и тебе не стоит. Очевидно, Аниме это еще отвратительней, чем женщине; в самом деле, если вспомнить, как близка Анима к природе, становится удивительно, сколько она еще вынесла.

Мы касаемся проблемы всего нашего христианского наследия от средних веков. Человек средних веков был принужден быть жестким с собой от безусловной необходимости разделять светлое всеми силами. Многие современные люди так и живут и по сей день; им тяжело себя простить за что-либо. Но очень опасно не быть в состоянии себя простить. Христос сказал: «Любите своего соседа как себя», и мы в самом деле не можем любить или простить соседа, если не можем любить или простить себя. Анимус ведет себя в такие моменты очень предательски и любит беспардонно подчеркивать то, как мы себя вели. Я заметила, что стала часто ему говорить: «Не спеши так; возможно, ошиблась, но давай подождем и посмотрим, как разовьется ситуация прежде чем я начну слишком сильно волноваться о ней».

Взрыв Гуго был, конечно, угрожающим, ведь он находится в опасности потерять любой контакт с Анимой. В то же время, возможно, было необходимо пойти на энергичные меры, чтобы пробудить ее от собственных недостатков, ведь, так как она не видела своей красоты, она вероятно была слепа и к своим уродствам. Подобные вещи иногда неизбежны, но это случай Сциллы и Харибды: скажи слишком много – потеряешь контакт; скажи слишком мало – не получишь возможности повлиять на образы.

Из пространного ответа Гуго ясно, что он осознавал опасность потерять ее, ведь он спешит уверить ее, что у него не было на уме винить ее в чем-либо, говорил он лишь для объяснения. Его намерением было показать ей, как велика была любовь жениха, ведь ее ошибки никак на нее не повлияли. С другой стороны, когда ее жених увидел, как та теряется в грехах, он снизошел до человеческого уровня, чтобы искупить ее вину.

Таким образом, Гуго все весьма умно развернул. Подчеркнув то, как сильно ее любят, она снова подпадает под чары этой мысли, и мы больше не слышим о ее желании забыть беседу. Психологически, Эго снова отрекается в пользу Самости. Гуго жертвует своим «слишком человеческим» гневом ради недостатков Анимы, перекладывая все в руки Самости.

Душа отвечает, что начинает любить свою вину, и даже благословляет ее, ведь она видит, что та привлекла любовь, от которой ей хочется, чтобы та поскорее смыла эту вину. Затем она отворачивается от Гуго и обращается напрямую к жениху впервые за все время, спрашивая его, что он нашел в ней, чтобы любить ее до смерти.

Таким образом душа компенсирует чисто моральную точку зрения Гуго, и кажется, что ее мудрость значительно превосходит его. Он сосредоточил весь акцент на светлом, но она видит, что подобная любовь может быть составлена только обеими противоположностями, и именно темное в ней взывало к ней. Весьма важно, что она впервые повернулась к жениху так, как будто это было что-то превыше понимания Гуго.

Ту же мысль мы видим у Майстера Экхарта около сотни лет спустя. Он подчеркивал, благо Господне может быть пережито только теми, кто познал все горе греха, и указывал, что поэтому все апостолы были ужасные грешники. Эта мысль, видимо, витала в воздухе уже во времена Гуго Сен-Викторского, хотя и неясно, насколько сильно она прорвалась в его сознание. В любом случае, в его благословенной научной точности он, полный веры, записывает все, что говорит его душа, хотя поначалу лишь как подобие разговора между архетипами.

Как только душа снова крепко встала на ноги, она довольно спокойно позволяет Гуго порицать ее сколько угодно, что он и делает довольно продолжительно. Лишь иногда он ей наскучивает, и она прерывает его, прося его рассказать больше о восхитительной любви.

Диалог прерывается весьма интересным признанием, которое Гуго адресует напрямую Богу и в котором берет на себя ответственность за грехи, что он до этого приписывал своей душе. Он благодарит за все уникальные дары, данные ему, говоря, например, что Бог оставил множество его современников во тьме невежества, тогда как Гуго был особенно благословлен просветлением, через которое он может распознать пожелания Бога. Благодаря этому он стал способен узнать Бога подлиннее и любить Его еще чище, верить в Него честнее и следовать Ему еще более пылко, чем современники. Он благодарит за дары, которые получил: послушные чувства, великий разум, хорошую память, легкость и очарование речи, значительные знания, успех в работе, харизма, прогресс в науке, настойчивость, и так далее.

Так как исповедь начинается с признания грехов, которые совершила Анима, своими, Гуго очень мудро привлекает внимание к соответствующим положительным качествам. Когда мы осознаем свои отрицательные стороны, мы часто забываем противоположные. При этом душа человека, как и все другое, двойственна: позитивна и негативна.

После его исповеди душа ведет длинную речь, в которой она признает право этой любви называться уникальной при том, что она практически универсальна. Даже начинает казаться, что ее жених только и делал, что приглядывал за ее спасением. Она соглашается с точкой зрения Гуго, жалея о своих грехах, и теперь она понимает, что они стали помехой для ее обучения становлению вместилищем этой давно желанной любви.

Затем происходит одна из наиболее любопытных вещей за весь текст. Гуго провозглашает, что произошло чудо и говорит:

Я вижу, как ты с момента начала нашей беседы поместила то, что противоположно любви, в центр, и этим не ослабила любовь, но многократно преувеличила ее.

Она сдается не раньше, чем Гуго перенимает что-то от ее точки зрения; теперь это больше не разговор между архетипами, но прямой допуск Гуго, что все, что ему не нравилось в Аниме, только усилило, а не ослабило эту любовь. Так же, как и Уставший от Мира Человек перенял что-то от Ба в его последних речах, так же и Гуго, хоть и гораздо меньше, перенимает от своей души. Расположение вещей по центру, конечно, означает переход их в сознательное, передачу их Самости вместо того, чтобы хранить их в углу как личные грехи и со временем и вовсе забыть о них.

Эти взаимные соглашения имеют моментальный фактический эффект, и душа задает ему один последний вопрос: ее жених тот, кто так ощутимо касается ее временами, столь нежно, и с такой силой, что она чувствует коренные перемены?

Это нечто, что касается души, очень часто упоминается в алхимии. Rosarium Philosophorum, например, говорит нам, что некоторые мастера видели секрет и даже касались его руками. И алхимики часто говорят, что «мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели». Юнг замечал, что алхимики писали только для тех, кто переживал нечто подобное и не пытались объяснить суть всем остальным. Этот отрывок нашего текста затрагивает этот вопрос и вопрос перерождения, но он заведет нас слишком далеко, если мы сделаем что-то кроме того, чтобы просто упомянуть о нем.

Гуго отвечает, говоря душе, что, в самом деле, это ее жених, что касался ее, но это лишь верхушка айсберга того, что предстоит. Он все еще невидим и неприкосновенен для нее и она часто может думать, что тот вообще отсутствует, так что она еще не может обладать им. Гуго затем побуждает ее осознавать, любить, следовать, держаться и обладать Одним. Текст заканчивается ответом души, что отныне это ее величайшее желание.

Заключение

Текст заканчивается почти полной победой человека над душой, настолько полной, что могут даже возникнуть сомнения, а не слишком ли хорошо это для правды. Несомненно, лишь из-за времени путь к сознанию вел лишь вверх к свету. Тем не менее, весьма негативные моменты присутствовали и в двенадцатом веке: среди всего прочего, битва между Императором и Папой, повлекшая уничтожение целых городов; поразительный психологический феномен, произошедший во время основания Премонстрантского ордена рядом с Ланом лишь в восьми милях от Сен-Викторского аббатства; и самое настоящее убийства Настоятеля Томаса в аббатстве, и все это во время проживания в нем Гуго.

На самом деле, Эго человека христианских убеждений, такого, как Гуго, было односторонним касательно противоположностей. Он должен был верить в добро и избегание зла. Но Самость во все времена содержала обе противоположности, как показывает Бог Ветхого Завета. «Бог есть объединение противоположностей», как говорил Николай Кузанский. Главная причина успешности Ба в египетском тексте, и успешности Гуго в этой беседе, в том, что оба были на стороне целостности человеческой личности, Самости. Ба сделал все, чтобы переубедить Уставшего от Мира Человека оставить попытки отделить себя от целостности глупым и необдуманным самоубийством. Он привел человека к большему несчастью, чтобы тот мог разглядеть целостность, единство с Ба было единственно важной задачей, а также перерасти проблему жизни и смерти.

Что касается Гуго Сен-Викторского, он был единственным человеком, находящимся на стороне целостности, что и стало причиной его успеха. Он никогда не пытался поставить интересы Эго выше души. Как мы видим, всё тут же оказалось в опасности в момент, когда он лишь едва предположил что-то подобное. Согласно его знаниям на момент, он использовал свой исключительный ум, чтобы отделить недифференцированные чувства от его разделенного состояния в мире, где несомненно оно выражается как благие намерения, в которых Ориген уже видел великий барьер для человека, чтобы стать одним с Самостью.

Так же, как египетский текст показывает нам, как может вести себя человек, когда архетипический образ прорывается из бессознательного в его сознание, нравится это ему или нет, и как он постепенно может с ним договориться, так и текст Гуго Сен-Викторского показывает нам, как можно вмешаться с помощью активного воображения, когда нас самих постоянно сбивают бессознательные намерения. Несмотря на, или же из-за очень снисходительного тона, который Гуго пытается использовать по отношению к своей душе, он успешен только потому, что он пожертвовал желаниями своего Эго. Я напоминаю читателю, когда он был так зол, что не мог контролировать свою душу и вдруг начал немилосердно распекать ее. Если бы он продолжил говорить с подобной позиции силы, он бы совсем потерял ее. Когда мы учитываем, как много говорили его современники, и его собственную исповедь, и харизматичность Гуго, мы понимаем, что делать все по-своему было для него делом несложным. Поэтому то, что он всем столь полно пожертвовал, еще более достойно похвалы.

В этой связи мы также должны помнить, что ранний возраст, когда умер Гуго, намекает на историю Авеля, светлого сына Отца, и что его судьба уберегла его от встречи со злом, которое топталось на пороге, например, его великого соотечественника Норберта. Нужно знать больше, чем мы знаем касательно того, почему Гуго умер столь рано.

Когда Гуго признал, что все, что он так не любил в своей душе, усилило, нежели ослабило силу любви, он, пожалуй, пошел на жизненно важное соглашение, которое следовало от него ожидать, и, как pars pro toto (часть вместо целого – лат.), он открыл путь к искреннему соглашению между человеком и анимой. Не нужно забывать, что Гуго был человеком весьма критичным и поэтому вероятно склонным к негативным выводам касательно несовершенства – под негативными выводами я имею в виду излишне спешные суждения, которые не дают ситуации развиться, но порождают склонность сразу предполагать худшее. Мы видели эту тенденцию в действии в диалоге Гуго и его души: в начале, например, Анима предположила самовлюбленность Гуго и что его настаивание на самопознании было отвратительным. Гуго постоянно предполагает худшее касательно своей души; не только он уподобил ее блуднице не раз, но помимо этого есть страницы негативной критики, как кажется, иногда основанной на недостаточных свидетельствах. «Все добро Богу и все зло человеку» - или, в данном случае, душе человека.

Противоположность негативным выводам – доверие, «выдача кредита», «сомнение во благо», как говорят. (Юнг однажды определил любовь как «выдачу кредита»). Это не могло быть просто для человеку вроде Гуго, в особенности в отношении своей души. Так как он столько говорит о любви, мы можем быть уверены, что это не дар от природы, а что-то, что он пытается с огромным трудом постичь. Мне кажется, что он постигает это не сам, вероятно, впервые в разговоре, когда он оказывает своей душе доверие, говоря об усилившейся любви из-за расположенных в центре вещей, которые ему не нравится. Это может показаться небольшим соглашением с темной стороной, но, видимо, по причине ранней смерти, этого, кажется, достаточно, ведь за этим моментально следует осязаемое свидетельством существования жениха, что окончательно и убеждает душу.

Но если бы это было слишком одностороннее решение, суть бы все равно всплыла на поверхность снова. В любом случае Гуго жил бы дольше, как это всегда бывает в активном воображении, когда решение слишком поверхностно, или когда оно не дает достаточно места для той или иной стороны.

Какое бы ни было у нас мнение на эти темы, я надеюсь, что эта беседа иллюстрирует невероятную сложность подобных бесед с бессознательным и общие усилия, которые требуются в это время, также важно и построение целостности – поставить Самость, а не Эго, в центр. Ба выражает это как общий дом для сознания и бессознательного; Гуго как душу, выходящую замуж за Христа. По сути, они выражают одно и то же – целостность и единство человека.

Переводчики: Вадим Евстропьев-Кудреватый и Светлана Арта

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

активное воображение
  class="castalia castalia-beige"