Перевод

Сексуальность и религиозное воображение

 

 

Брэдли Дэ Паске

Сексуальность и религиозное воображение

 



 

Посвящается:

 

________________

 

Дональду Ф. Санднеру (1928-1997)

 

Арлин ТеПаске Ландау

 



 

Приятны и бесчисленны те образы, что существуют

 

во многочисленных грехах,

 

и необузданностях,

 

и страстях постыдных,

 

и наслажденьях преходящих,

 

к которым люди льнут, пока не отрезвеют

 

и не отправятся в места упокоенья.

 

И там они найдут меня,

 

и будут жить,

 

и снова не умрут.

 

– “Гром, Совершенный Ум”

 

Библиотека Наг-Хаммади

 

 

 

Содержание

 



 



 

Благодарности

 

Список благодарностей людям, оказавшим помощь в написании этой книги, верно будет начать с выражения признательности Нэнси Кейтер из Spring Journal Books за то уважение, с которым она отнеслась к черновой рукописи, а также моему талантливому редактору Сильвии Руд за её профессиональный вклад.

 

Кроме того, я выражаю свою преданность трём выдающимся личностям, коих я с благодарностью вспоминаю, за долгие годы внесшим неизмеримый вклад в мои исследования и моё понимание религии: Профессор Жиль Киспел; последователь тантры и коллекционер предметов искусства Аджит Мукерджи; мой горячо любимый наставник и друг, Дональд Ф. Санднер, лицезреть чью страсть к Духу было поистине удивительно! Наряду с ними следует упомянуть Джеймса Хиллмана, чьё дифференцированное видение архетипов, дисциплина эстетики и чистая творческая устремлённость вдохновляли меня долгие годы и повлияли как на эту книгу, так и на мои труды в качестве психотерапевта.

 

Я хочу выразить особую признательность и благодарность двум другим выдающимся учёным: Ларри Д. Альдеринку, эмериту-профессору сравнительного религиоведения в колледже Конкордия, Мурхед, что подарил мне подписанную копию его поразительной докторской диссертации по Элевсинским и Орфическим мистериям, и Биргеру А. Пирсону, эмериту-профессору Университета Калифорнии, Санта-Барбара, участвовавшему впереводческом проекте Библиотека Наг-Хамммади на английском языке, чьи лекции по мистериальным религиям греко-римского мира и истокам христианства мне выпала честь услышать, годами любезно отвечавшему на все мои вопросы по теме. Строгость мысли этих приверженных своему делу учителей бросала мне вызов и помогала оценивать свои границы.

 

Я также выражаю благодарность Лин Сован, Нэнси Каллс-Корбет, Мюррею Штайну и Розамунде Миллер за их щедрую поддержку. Я говорю спасибо многим людям, позволившим мне использовать их сны в этой книге. Каролине Рэдлоу, Элизабет Кей, Маркусу и Джонасу ТеПаске, и моей замечательной жене, Арлин ТеПаске Ландау, я выражаю свою любовь и благодарность за понимание, конструктивные комментарии и те основания для веры, что они привносят в мою жизнь. А о неоткупном долге перед моей деятельной и смелой матерью Верой и той живой тайной, что я называю “София!” я могу лишь промолчать.

 

Брэдли А. ТеПаске

 

Январь 2008 года

 

Список иллюстраций

 



 



 

Всё выходит из Единого и в Единое же возвращается.

 

Мусей, ученик Орфея

 

Предисловие

 

Как заметил Карл Г. Юнг, “всё психическое подобно двуликому Янусу – оно смотрит и вперёд, и назад. Поскольку оно развивается, оно же и подготавливает будущее.” 1 Настоящий момент, как и любой настоящий момент за всю историю – или за время чтения вами данной книги, неизбежно возникает в пределах значений последующего сновидения. Он, будучи исполнен молчания или же с помощью сухой критики, провозглашает требование индивидуального ответа на вечные вопросы: Откуда мы? Что мы такое? Куда мы идём?

 

Я обнаруживаю себя стоящим посреди огромной, высохшей равнины, простирающейся во всех направлениях до самых гор на горизонте. Передо мной – два древних, величественных, похожих на римские здания, составленные из грубых известняковых блоков. На каждом установлено по прекрасно выделанной бронзовой плите, покрытой загадочными диаграммами и иероглифами. На плите слева – записи о происхождении вселенной и всего сущего, на правой же – ритуальные и алхимические формулы, с помощью которых может быть понято всё то, о чём говорится на первой: процесс, обратный описанному, но немало отличающийся. Но – приближается война! Меня спугивает дикая утка – я прыгаю в машину к матери и уезжаю оттуда.

 

Появление подобного сна – внушающего благоговение, знакового, и на данный момент – уже двадцатипятилетней давности, справедливо привлечёт пристальное внимание любого психоаналитика и охотника на уток! Для самого пациента и в контексте его материнского комплекса сон явно указывает на обоснованное практически упорство в работе с неподатливой алхимией повседневной жизни – что на деле и было. Но помимо любой личностной истории, наши сны – одни из тех поразительных явлений, где психе непосредственно проявляет свою искусную внутреннюю работу; во сне бескрайняя равнина – это сцена для предусловий и неограниченный ожиданий человечества. Отсутствие самих армий убедительно указывает на творческие муки структуры, отличной от окружающей психической обстановки, и тут требуется острый глаз наблюдателя за птицами, что способен разглядеть любые возникающие в напряжённой реальности сна явления. Но страх перед дикой уткой и побег с матушкой? Определённо, сновидцам стоит учиться работать психологически – и уметь смеяться над собой, над своими детскими страхами и странностями даже перед лицом войны и тайн вселенной. Вспомним избалованного Энколпия из “Сатирикона” Феллини, выкрикивающего у ног Минотавра: “Пожалуйста, пожалуйста, не убивайте меня. Я не обученный гладиатор, я лишь ученик!” Фактически, до момента спасения матерью, утка – единственное живое существо во сне. Она спасительна и ценна как “Кошка” Джакометти, скрючившаяся среди картин Рембрандта в горящем музее. В панике тут есть своя добродетель: она вызывает здоровый ответ – убежать от вещей слишком великих и затронутых преждевременно, которые теперь оборачиваются фоном для всего происходящего. Момент искреннего смеха – и молитва той ловкой утке, что может двигаться сквозь воздух, воду, землю, и даже – возможно – огонь.

 

Но раз биологический ритм Рождение-Секс-Смерть столь основополагающ для самого нашего существования на данном уровне становления, тело и биосфера – столь очевидный субстрат духа, а секс и дихотомия полов в человеческом воображении действительно всепроникающи, как возможно, что непостижимость и сакральную значимость секса официально игнорировали в течение двух тысяч лет христианской традиции? Вот вопрос, из которого зародилось данное исследование.

 

Перед лицом непомерно распространившейся сегодня порнографии и бешеной товаризации нашего мира, распознавание и реинтеграция забытых измерений секса, как он в действительности проживается и испытывается (“сексуальности”), возникает передо мной как моральная обязанность и не меньше, но ни в коем случае не в патриархальном смысле этого выражения. Юнг говорит, что “особо плодотворным источником религиозного символизма является инстинкт, которому в данной эпохе или культуре придают наибольшую важность,” и уподобляет сексуальный инстинкт “оскорблённому божеству”, возвратившемуся вернуть то, что ему причитается. 2 Столь провокационные слова немедленно выставляют “Секс” в нашем биологическом уравнении в совершенно ином свете. Ибо как божествам приписывают безвременье и бессмертие, так же и психе относится к календарному времени своеобразно и двояко. Более того, психе, похоже, склонно уделять немалое внимание и одновременно игнорировать смерть тела. Скорее, оно говорит о полёте через океан, куда стюардесса в чёрном просит вас не брать багажа, о сияющем туннеле к воссоединению с давно ушедшими членами семьи, об инженере, ушедшем, но вернувшемся в колледж для обучения музыке, о поездке сквозь ночь к далёкой вилле богатого, но неизвестного мужа. Отрицание смерти – не просто защита; как секс или вдохновение, оно – священный дар глубокой проницательности!

 

И тут возникает другой вопрос: Если сексуальные и телесные проявления играют нимало центральную роль в таких религиозных учениях, как индийская тантра (наш основной пример не-западной традиции), то какой исторический опыт в христианстве или же западной языческой религиозной традиции приближается или напрямую олицетворяет слияние сексуальности и религиозного воображения? В истории христианства “оскорблённое божество” в искажённых и рассеянных формах проявляется чётче всего на задворках ересей, в самой Экклесии же оно пробивается ужасающим потоком в виде регулярной инквизиции и даже садомазохистичной картины распятия. Латинский же корень слова ересь – haeresis (выбор, взятие) сразу указывает нам на материи более плодотворные для воображения. Данный труд обращается ко многим архетипическим картинам, мифам и практикам, начиная с древних культов Средиземноморья, таких как культы Кибелы и Аттиса, Афродиты и Эроса, Диониса и Гермеса, и заканчивая культами Шивы и Кали в Индии, но неизменно возвращаясь к началу теперешней эры. Подобно вновь найденному юному и прекрасному телу любовника, давно потерянного во льдах, собрание Гностических текстов, обнаруженное в 1945 году в Наг-Хаммади, Египет, завершит наш круг размышлений об индивидуальном психическом опыте с помощью изображений Марии Магдалины и Софии древнего гностицизма.

 

Корнями уходящая в мифы, от самых грубых до рафинированных, каждая из этих религиозных систем искала собственные формулировки и ответы на главные эмоциональные нужды и экзистенциальные вопросы своих последователей. Соответствуя этому, глубокое психологическое исследование должно отражать страсти, страдания и воображение индивидуальной души и служить им. Сокровенные опыты сексуальной и психической жизни лежат в основе всего этого начинания, в интересах которого – зарождающиеся картины поведения, снов, фантазий и визионерских состояний. Человек как индивидуальность проживает одновременно историю и настоящий момент, и стоит перед смертностью как фактом. Историческая и культурная перспектива – существенная часть глубокого психологического исследования. Но будет очевидной банальностью говорить о наших на самом деле довольно загадочных “истории и моменте” без некоторых уточнений, связанных каждое с переплетением личного и архетипического бессознательного. Я не рассматриваю архетипы и коллективное бессознательное ни как вечные, ни как лишь сосуды для абстрактных идей Платона, но скорее как резонирующие живые формы, даже обыкновения, неотделимые от потока Жизни (зоэ).

 

Мне остаётся близко исходное выражение Юнга – “коллективное бессознательное” – в немалой степени потому, что оно спровоцировало столь частые обвинения Юнга в мистицизме. Альтернативный термин, “объективное психе,” введённый Юнгом в 1929 году, часто кажется мне философской адаптацией – гладкий и политически корректный, он далёк от нелёгкого сна Юнга о рядах могил, упомянутого в книге “Воспоминания, сновидения, размышления,” где мумифицированные тела рыцарей, каждое – жившее веком ранее, возрождаются, в то время как Юнг движется из будущего в прошлое. 3 Практическая функция архетипов наиболее очевидно сопоставима, с одной стороны, с видообразованием и его контекстом как целостным феноменом, а с другой – с образным языком поведения в этологии (отрасль зоологии, связанная с образами взаимодействий животных). Мы крайне ограничены в возможности утвердить даже внутренний опыт ребёнка – я уж не говорю о чувственном опыте птиц, животных или растений; тело детства с лёгкостью забывается по мере того, как некто принимает другие тела в попытке обрести ускользающую цельность. И среди всего этого личность ожидает открытия ей матрицы собственного происхождения и рождения расширенного сознания психики. Поэзия Октавио Паса с удивительной красотой передаёт сущностную загадку тела и его психической проекции:

 

Тело воображаемо не потому, что ему не хватает реальности, но оттого, что оно и есть – самая реальность: образ осязаемый, но постоянно меняющийся и обречённый исчезнуть. Овладеть телом – значит подавить образы, которые оно проявляет... 4

 

Ясность греческого языка объединила древний мир. Уже в “дофилософских прозрениях” Древней Греции различима идея жизни-биоса, подразумевающая как биографию, “конечную жизнь одного человека,” так и жизнь любого существа. Она не исключает танатос. “Жизни-смерти” биоса противоположна необусловленная зоэ, одушевляющая биос. Таким образом зоэ выступает в важном качестве “неразрушимой жизни”, олицетворяет которую Дионис – умирающий, но каждый раз возрождающийся Владыка Душ. Мифолог Карл Кереньи говорит следующее:

 

В зоэ определённо и ясно “звучит”: “не-смерть.” Зоэ – нечно такое, что не подпускает к себе смерть. На этом основании возможность отождествления психе и зоэ, “души” и “жизни”, и употребления слова психе вместо зоэ (которое встречается уже у Гомера) служит доказательством бессмертия души в платоновском “Федоне.” 5

 

Зоэ и психе, жизнь и душа, столь тесно переплетены друг с другом! В таком изложении слова вновь становятся живущими образами, живым организмом воображения и фантазий – основы исключительно человеческой возможности к сознательной рефлексии. То, насколько живой организм – любой “живой организм” – рассматривается либо как определённый объект в переходном состоянии, либо же как работа и проявление образов – и есть суть вопроса сексуальности и религиозного воображения.

 



 

1К. Г. Юнг, The Collected Works of C. G. Jung, перевод R. F. C. Hull, ed. H. Read, M. Fordham, G. Adler, Wm. McGuire, 20 томов. (Принстон, Нью-Джерси: Princeton University Press, 1953-1979) Том 5, § 718 (далее – CW).

 

2К. Г. Юнг, Flying Sausers: A Modern Myth, CW 10, § 652.

 

3 К. Г. Юнг, Memories, Dreams, Reflections (Нью-Йорк: Pantheon Books, 1961), стр. 172-173.

 

4Октавио Пас, Conjunctions and Disjunctions, перевод H. R. Lane (Нью-Йорк: Seaver Books, 1982), стр. 14.

 

5Карл Кереньи, Dionisus: Archetypal Image of Indestructible Life, перевод Ralph Mannheim, 2 тома. (Принстон, Нью-Джерси: Princeton Univercity Press, 1976) стр. xxxii-xxxvii, и др.

 

юнгианское разное
  class="castalia castalia-beige"