Перевод

Карл Юнг

Дейдра Бэр

Карл Густав Юнг

Глава 6

Что-то бессознательно роковое... должно было случиться

 

Последнее десятилетие «отшельнической жизни» Йоханнеса Раушенбаха было «великим страданием». 2 марта 1905 года «бедный богатый человек», чьи глаза «давно погасли», умер во сне в возрасте сорока восьми лет.1

Пять человек входили в Erbengemeinschaft, комитет наследников, получивших огромное состояние Йоханнеса. Это были его вдова, обе дочери и их мужья. Его фирма стала offene Handelsgesellschaft, открытой коммерческой компанией, отныне известной как Uhrenfabrik of J. Rauschenbachs Erben, занимающейся производством часов имени Раушенбаха. Муж Грет, Эрнст Якоб Хомбергер, стал управляющим директором и единственным уполномоченным представителем, отвечающим за финансовые операции семьи. Хомбергер был тихим и серьезным человеком, домашним и любящим мужем; он был на двенадцать лет старше своей жены; его самое большое удовольствие, кроме исполнения своих профессиональных обязанностей, заключалось в том, чтобы сидеть в своем кресле в Ольберге (где он и Грет жили вместе с Бертой) и раздавать конфеты своим детям и их кузенам, детям Юнга, из огромного серебряного кубка, стоявшего на столе.

Берта была основным акционером, получавшим половину общей прибыли вплоть до своей смерти в 1932 году. Дочери Берты первоначально получали по 1/4 каждая, а затем – по половине. Будучи мужем Эммы и главой своей семьи, Карл ежегодно писал письма финансовым сотрудникам компании, чтобы выразить признательность и уважение за их успешное ежегодное увеличение прибыли. 31 декабря 1908 года Карл и Эмма владели 162 500 швейцарских франков из 650 000 франков общего капитала. В следующем году доход вырос на 75 000 франков, затем еще на 50 000 франков, а затем еще… В рамках целевого управления Хомбергера цифры увеличивались ежегодно, и производство также приобретало другие преимущества.3

Юнг внезапно оказался богат благодаря наследству жены, но, как и все благородные швейцарцы их социального класса, он и Эмма допускали мало внешних проявлений богатства. Хотя приданое Эммы включало предметы обстановки и домашнего обихода, очень отличавшиеся по качеству от тех, что имелись у других обитателей квартир в Бургхольцли, завистливые сплетни уже давно прекратились, потому как Эмма была настолько непринужденной и незаносчивой, что всем очень нравилась. Пожалуй, единственным броским признаком богатства Карла были его большие карманные часы IWC из золота, которые Эмма подарила ему в качестве свадебного подарка и которые Юнг с гордостью носил на протяжении всей своей жизни.

Если окружающие и комментировали финансовое положение Юнгов, то обычно это происходило, когда к ним приезжала Грет Хомбергер. Та наслаждалась своей ролью жены управляющего директора и носила одежду из меха, кожи и наряды от кутюрье. Несмотря на то, что у нее был шофер, ей нравилось самой водить свой большой и роскошный седан, она парковалась, где вздумается, и потому получала уведомления о штрафе почти каждый раз, когда покидала дом. Безусловно, когда родственница приезжала в больницу навестить Юнгов, это неизбежно привлекало внимание к ним.

Чем деньги действительно обогащали Юнга, так это тем, что обеспечивали профессиональную независимость. В отличие от других врачей, которые зависели от своих зарплат и чьи исследования потому были целиком контролируемы вышестоящими по иерархической лестнице, Юнг знал, что до тех пор, пока он добросовестно выполняет свои многочисленные обязанности в Бургхольцли, он может исследовать все, что его интересует, потому что он свободен уйти в отставку, когда или если что-то будет ему мешать или исчезнет потребность в персонале. Однако в течение следующих трех лет, до 1908 года, Юнг не хотел покидать Бургхольцли, потому что пациенты здесь и их случаи были весьма увлекательны, а исследования Юнга полностью поддерживались Блейлером, и всё это позволяло молодому врачу инициировать то, что он позже назвал фактическим началом своей профессиональной жизнь. Его «истинная работа», его «реальная творческая работа»6 началась в 1903 году с экспериментов с ассоциативным тестом, который многие фрейдисты считали самым важным вкладом Юнга в психоанализ, потому что тот следовал научной процедуре и использовал строгие эксперименты, чтобы продемонстрировать влияние бессознательного.7

Оставшуюся часть его лет в Бургхольцли основные исследования Юнга были сосредоточены на изучении комплексов. Юнг перешел от тестирования «умственно здоровых» людей к «невротикам и психотикам самых разных видов и самых разных типов реакций».8 Несмотря на то, что работа была увлекательной, она, учитывая его темперамент, имела кое-какие издержки. Врождённое отвращение Юнга к математике было всем хорошо известно, поэтому на протяжении всего их сотрудничества Риклин брал на себя ответственность за расчеты времени и вычисления, особенно после того, как они начали использовать гальванометр9 для измерения скорости ответов. Юнг проводил тесты и наблюдал физические реакции различных субъектов, как нормальных, так и нездоровых. Он исследовал социальный, культурный и образовательный опыт, чтобы установить связи между даже самыми странно выраженными ассоциациями. Риклин был более или менее удовлетворен работой с количественными результатами, особенно после того, как Юнг привлек Труди, чтобы помогать обеспечивать точность каждого наблюдения.11 По мере исследования теста интерес Юнга выходил за рамки коллективной статистики для индивидуума, поскольку он стремился «поймать злоумышленника в уме», вызвавшего «блокировку потока либидо».12 Он отметил, что Фрейд одновременно «развивал свою концепцию комплекса».13

В 1905 году Юнг редко упоминал Фрейда, а затем в основном делал это мимоходом. Хотя он впервые прочитал «Толкование сновидений» в 1900 году, но, вернувшись к этой работе в 1903 году, понял, что не полностью осознал ее значение. Однако две мимолетные ссылки, которые Юнг сделал на нее в своей диссертации 1900 года, показывают, что аналогичное мышление двух теоретиков присутствовало с первого прочтения книги Юнгом. В одном месте Юнг задумался о том, что «раздвоение» личности человека во время сеанса «предлагает параллель с результатами исследований сновидений Фрейда»; во второй ссылке он отметил, что автономные личности, такие как «Ивен» Хелли Прейверк, были напоминаниями о «независимом развитии подавленных мыслей».14 Когда Юнг распознавал паттерн, где субъекты в ассоциативных тестах не могли реагировать на слова-стимулы, он перечитывал «Сновидения» в поисках других возможных соответствий. Паттерны «подавлений»15 его испытуемых убедили его в том, что, по сути, теория бессознательного Фрейда была верна, хотя он не разделял настойчивости Фрейда в том, что первопричиной всех подавлений была «сексуальная травма и шок».16 Юнг видел много примеров больничных пациентов, у которых «сексуальность имела второстепенное значение по сравнению с ролью социальной адаптации». Фрейд, у которого не было клинического опыта и который вел только частных пациентов, которые, в свою очередь, были в целом образованными и состоятельными людьми, не имел аналогичного знания о болезнях и недугах низших социальных слоев. Но в то время Юнг мог легко упустить эту глубокую разницу, потому что между ним и Фрейдом было так много других точек соприкосновения. Однако Юнг воодушевлённо надеялся, что каждый может извлечь выгоду из опыта другого.

Юнг инициировал возможность контакта с Фрейдом в письме, написанном от имени пациентки 25 сентября 1905 года, за полгода до начала их подлинной переписки.17 Самому письму предшествовала запись Юнга о том, что это «Отчет о фройляйн Шпильрейн» к профессору Фрейду в Вене, который он дал матери пациентки «для возможного использования».18 Сабина Шпильрейн, сама пациентка, была молодой русской женщиной, ранее госпитализированной в другое место. Она приехала в Цюрих в 1904 году, намереваясь поступить в медицинскую школу университета, но через несколько дней, 17 августа, была принята в Бургхольцли после нескольких приступов острой истерии. Юнг контролировал ее лечение до 1 июня 1905 года, когда она покинула больницу и переехала в квартиру на Шейхерштрассе, 62, недалеко от медицинской школы, в которой она в 1911 году получила степень. На протяжении этих семи лет ее жизнь была профессионально и лично переплетена с жизнью Юнга, и их отношения были предметом интенсивных спекуляций и широких разногласий.20

В своем первом «отчете» Фрейду Юнг описал Шпильрейн такой, какой увидел ее впервые: девятнадцатилетняя девушка, у которой была значительная наследственная предрасположеннось к истерии, потому что оба родителя страдали от болезни.21 Ее отец был еврейский торговцем из российского Ростова-на-Дону; ее мать (также еврейка, дочь раввина) была отправлена в христианскую школу и в местный университет, где она обучилась на дантиста. Брак был устроен их родителями, то есть по расчету, и каждый из партнеров долгое время тосковал о потерянной первой любви. Отец Сабины был капризным и тираничным, часто забирался в кровать или угрожал самоубийством, когда даже малейшее его желание не удовлетворялось. Мать девушки была чрезвычайно тщеславной и показной и компенсировала свое несчастье в личной жизни большим количеством покупок одежды и украшений во время своих путешествий по Европе, куда с собой она брала и дочку.

Сабина была старшей из пятерых детей; после нее родилась сестра, которая умерла в детстве, и трое братьев, которые обычно оставались дома с отцом и с которыми Сабина постоянно конфликтовала. Интеллектуальные способности Сабины были признаны ее родителями еще в раннем возрасте, и мать отправила дочь в начальную школу в Варшаве на обучение по экспериментальной модели Фрёбеля. В течение пяти лет после того, как девочка была зачислена, она выучила французский и немецкий языки, вдобавок к своим родным – русскому и польскому. В возрасте семи лет она свободно говорила на всех этих языках и позже добавила к ним и английский, которым овладела тоже весьма неплохо. Сабина вернулась в Ростов для учебы в гимназии, изучать латынь, греческий и иврит. Там она прославилась своим впечатляющим интеллектом, но различные конфликты в семье были настолько интенсивными, а симптомы, которые девушка проявляла в ответ, были настолько тревожными, что родители отправили ее в швейцарский санаторий в Интерлакене, которым управлял доктор Хеллер.

Юнг изложил Фрейду симптомы в своем отчете. Когда Сабина была в возрасте от четырех до семи лет, господин Шпильрейн срывал свою ярость и недовольство своей женой на дочери, неоднократно избивая ее по ягодицам. Маленькая девочка стала испытывать сексуальное возбуждение во время избиений и начала мастурбировать, сжимая свои бедра.23 В конце концов, для возбуждения перестали требоваться какие-либо избиения: достаточно стало угроз, брани или даже угрожающего движения рук ее отца. Будучи подростком, Сабина не могла смотреть на его руки, чтобы не испытать при этом сексуальное возбуждение.24 По словам Сабины, в это время один из ее братьев стал «соучастником» ее странного поведения, либо когда отец наказывал его, либо когда он сам оскорблял сестру; независимо от контекста, простой взгляд на брата вызывал интенсивные фантазии, и Сабина не могла находиться рядом с ним.25 К тому времени, когда девушку привезли в Швейцарию, ей было почти восемнадцать лет, она не могла никому смотреть в глаза, не могла есть в компании из-за иррационального страха, что она сразу же испражнится, а когда не находилась в аффекте, обычно строила рожицы и высовывала свой язык.

Сабина была настолько непослушна в санатории Хеллера, что через несколько коротких недель «упорной пытки опекунов» ее исключили. Шпильрейны отправились к Константину фон Монакову, швейцарскому неврологу (1853-1930) русского происхождения, который также держал частный санаторий, но тот получил предупреждающее письмо от Хеллера и отказался лечить девушку. Несмотря на то, что семья была в состоянии позволить дочери частный санаторий, Сабину пришлось отправить в общественное заведение в Цюрихе. Фрау Шпильрейн сдала свою сумасшедшую дочь в Бургхольцли, а сама устроилась в роскоши самого прекрасного отеля в Цюрихе, Баур-ау-Лак, и продолжила наслаждаться жизнью. Спустя неделю, 24 августа 1904 года, Юнг отправил ей записку о том, что Сабине нужно нижнее белье, «любезно» попросив ее отправить чемоданы дочери «как можно скорее». Три дня спустя Блейлер написал фрау Шпильрейн: он и Юнг захотели увидеть «все, что написано от руки», потому что девушка сообщила им об огромном дневнике, который она вела, и они подумали, что смогут ускорить лечение, прочитав его.26

Сабина была непростой пациенткой, и ее требования возрастали с каждым часом. Блейлер написал кантональному офицеру, определявшему пособия на пациентов, с просьбой, чтобы на Сабину было назначено самое высокое пособие ввиду проблем, которые она вызывает, - 10 франков в день плюс надбавки, и это несмотря на то, что большую часть ее ухода обеспечивала ​​частная медсестра. Семья, добавил он, «кажется очень богатой».27 Г-н Шпильрейн, встревоженный загадочным сообщением своей жены и недовольный прямыми сообщениями Блейлера, отправился в Цюрих в сентябре, чтобы увидеть, что случилось с его дочерью, и прибыл как раз вовремя, чтобы стать свидетелем ужасной истерики. Сабина решила, что ей нужен новый гардероб для ношения в больнице, но ее мать согласилась заплатить только за одно платье и только в том случае, если бы его пошила больничная портниха. Блейлер, терпевший убытки в таких ситуациях, был призван как посредник и предложил, чтобы г-н Шпильрейн нанял «заинтересованного кутюрье», потому как подгонка не могла быть гарантирована, если бы за дело взялась больничная портниха. Не в силах справиться, г-н Шпильрейн увернулся отговорками от своей жены и дочери и поспешил домой в Ростов.

Десять дней спустя Блейлер написал ему подробную оценку первого месяца Сабины в больнице.29 Он отметил небольшое улучшение и выразил осторожный оптимизм: истерики, которые она устраивала, и периодические порочные шалости, которые она позволяла себе в адрес персонала, уменьшались как по частоте, так и по интенсивности. По своему обычаю, Блейлер вовлек пациентку в ее собственное лечение, и в данном случае он разрешил ей вести себя как врач, которым она как раз хотела стать. Поведение Сабины стабилизировалось, когда он разрешил ей делать утренние обходы с врачами, но Блейлер следил, чтобы ее частная медсестра была при ней. Он также позволил Сабине наблюдать за некоторыми исследованиями врачей, надеясь, что она будет заинтересована в каком-то из проектов и будет работать в отведенные для этого часы. Это оказалось прекрасной приманкой, поскольку девушка с готовностью согласилась помочь Риклину собирать результаты ассоциативных тестов. Ее поведение улучшилось еще больше, потому что ей понравилось, когда Юнг позволил ей спокойно сидеть и наблюдать за тем, как он проводит тест. Если у Сабины случался приступ, что обычно происходило после обеда, ее уводили из лаборатории Юнга и заставляли ходить по парку со своей медсестрой. Никто, кажется, не замечал, что ее восхищение Юнгом становится поклонением герою.

Блейлер завершил свой отчет ее отцу словами, что, хотя взносы Сабины были выплачены до конца сентября, он хочет получить аванс в размере 1 250 швейцарских франков для покрытия следующих трех месяцев, мудро застраховав себя от того, что г-н Шпильрейн увезет дочь до того, как она излечится. В рамках лечения Блейлер запретил все контакты дочери с отцом в течение неопределенного периода времени, но 1 октября, когда Юнг ушел на ежегодную трехнедельную военную службу, Сабина не подчинилась Блейлеру и написала отцу. Но 12 октября, когда отец не ответил, а Юнг все еще был в отъезде, тревога Сабины стала неконтролируемой. Тогда Блейлер, в надежде успокоить ее, передумал и попросил г-на Шпильрейн ответить на письмо дочери. Шпильрейн молчал, поэтому Блейлер написал повторно, но опять безуспешно. Стремясь стабилизировать ее, Блейлер начал позволять Сабине ходить одной по больничной площадке, а затем – ходить со своей медсестрой за воротами. Основываясь на ее поведении во время прогулок, Блейлер принял мнение Сабины о том, что она - его пациентка - была готова начать медицинские обучение весной. Он призвал г-на Шпильрейн позволить ей записаться в Цюрихский университет и согласиться с ее требованием, чтобы она жила одна в своей собственной квартире. Не называя Юнга, Блейлер сказал г-ну Шпильрейн, что Сабина начала помогать одному из врачей в больнице в «научной работе, которая ее очень интересует», добавив, что это была единственная деятельность, в которой она демонстрировала «удовольствие и последовательность».30

Первое сохранившееся письмо Юнга г-ну Шпильрейн относится к 28 ноября 1904 года, и написано оно было после того, как молодой врач вернулся, выполнив свой ежегодный военный долг в Медицинском корпусе швейцарской армии. Юнг представился главным помощником Блейлера и сделал вид, будто только что познакомился с делом Сабины, совершенно умолчав о том, что он какое-то время общался с ней и что она регулярно помогала ему в исследованиях и проведении ассоциативных тестов. Юнг сказал, что считает ее относительно стабильной, но думает, что ее выздоровление будет медленным и продолжительным. Единственная деятельность, которая имеет положительный эффект – это посещать регулярные вечерние собрания, где врачи сообщают о новых открытиях и наблюдениях. Перед этими встречами она всегда вела себя хорошо, потому как в ином случае не допускалась к участию.

Хотя Блейлер все еще значился ее лечащим доктором, именно Юнг извинился перед г-ном Шпильрейном за «нерефлективный способ действия Сабины», когда она написала письма. Он пообещал, что она не сделает этого снова, пока он тут, и декабрь действительно прошел без инцидентов. Когда в наступившем новом 1905 году произошла регрессия (поскольку Сабина извлекла на поверхность воспоминания о своем прошлом и перемешала настоящие и воображаемые проступки обоих родителей), Юнг заставил ее работать в своей лаборатории. Он также назначил внеучебные научные чтения и потребовал от нее писать отчеты. Юнг категорически запрещал писать письма и всячески загружал ее работой, чтобы она даже не успевала думать об этом.

В конце января фрау Шпильрейн покинула Баур-ау-Лак и отправилась домой в Ростов. Юнг сказал ей, что она может приехать к дочери позже, весной, но только если она приедет одна, поскольку другие члены семьи нарушат хрупкую стабильность Сабины. Он сказал фрау Шпильрейн, что надеется довести Сабину до такой степени выздоровления, что она сама сможет писать еженедельный отчет о прогрессе, поскольку врачи слишком заняты, чтобы делать это. Он был рад сообщить, что Сабина теперь может самостоятельно обедать и обычно ест госпитальное питание за столом асистентов врачей. К февралю Юнг определил Сабину как «по большей части, освобожденную от истерических симптомов» и достаточно излеченную.31

18 апреля Юнг отправил письмо в Цюрихский университет, где говорилось, что Сабина Шпильрейн находилась в Бургхольцли с 17 августа 1904 года и «вероятно, останется на какое-то время», но она все еще собирается поступать на обучение. Затем Блейлер выдал медицинскую справку от 27 апреля, в которой подтвердил, что фройляйн Шпильрейн «не является психически больной», но проходит лечение от «нервозности и истерических симптомов». Он также порекомендовал ее в качестве студентки.

Сабина уже училась в университете, когда в начале мая в Цюрих приехали г-н и фрау Шпильрейн; с ними также были двое их сыновей.32 Юнг умолял г-на Шпильрейна записать сыновей (в частности, старшего) в другой университет, вдали от Цюриха. Также он сообщил, что участие отца в финансовых делах дочери, похоже, плохо влияло на поведение Сабины. Она, главным образом, не хотела получать от отца пособие, поэтому Юнг сказал г-ну Шпильрейн, что, если тот не захочет давать ей пособие напрямую, но все же хочет «иметь определенный контроль» над ней, Юнг «мог бы услужить [ему] и брать деньги вместо мисс С». По всей видимости, г-н Шпильрейн отклонил это предложение, поскольку не существует никакой документации, показывающее обратное.

Юнг видел Сабину несколько раз в неделю в течение лета, когда она приходила на сеансы в амбулаторное отделение, а также когда она помогала ему и Риклину с ассоциативными тестами. Она всегда была спокойной и деловитой, особенно после того, как г-н Шпильрейн увез одного сына из Цюриха, а другого поселил в квартиру, расположенную довольно далеко от местожительства Сабины. Однако оставалась еще фрау Шпильрейн, которая создавала проблему совсем другого рода…

Самым любопытным аспектом семейного образования Сабины была убежденность ее матери в том, что дочь необходимо полностью изолировать от знаний о сексе. Фрау Шпильрейн была настолько настойчива в том, чтобы оставить Сабину абсолютной невеждой в этом вопросе, что фактически использовала свое влияние, чтобы научная программа в гимназии была изменена и из нее были исключены все ссылки на вопросы размножения.33 Она была в ужасе и отказалась поверить в это, когда Юнг через эвфемизмы сообщил ей, что самая важная часть комплекса ее дочери была основана на сексуальности.34 Всякий раз, когда мать и дочь были рядом, результатом становились вызывающие ужас рассуждения, неизбежно возвращающие Сабину в истерическое состояние. Это происходило до тех пор, пока Сабина не обнаружила более совершенную форму возмездия матери. Юнг кратко изложил это в своем докладе Фрейду: «Во время лечения пациентка имела несчастье влюбиться в меня. Теперь она все время рассказывает матери о своей любви, [и испытывает] потаенную злобную радость от страха матери... Вот почему ее мать сейчас... хочет, чтобы кто-то другой взялся за ее дочь».

Юнг сказал Фрейду, что «естественно» он согласился.35 Ничего непоправимого еще не произошло между Юнгом и его пациенткой к тому моменту, когда Сабина начала издеваться над своей матерью. Несколько лет спустя он сказал Фрейду, не указав, каковы его «отношения» с Сабиной, что он продолжал видеть ее после выписки из Бургхольцли, потому что он «знал по опыту, что она немедленно рецидивирует», если он уйдет: «Я продлил отношения на многие годы и в конце концов оказался морально обязан поддерживать с ней большую дружбу».36 Как бы то ни было, первоначально необоснованная насмешка Сабины Шпильрейн над матерью прочно застряла у той в голове, и она начала относиться к этому серьезно, полагая, что это правда.

С одной стороны, Юнг испытал чувство облегчения, когда пациентка Сабина Шпильрейн достаточно хорошо восстановилась, чтобы начать самостоятельную жизнь в Цюрихе, с другой же – он был заинтригован ею как женщиной, потому как она была непохожа на тех, кого он знал до сих пор в своей эмоционально ограниченной жизни. Шпильрейн была на три года младше Эммы, но была более искушена в светской жизни и изысканности. Эмма была покладистой и домашней, а Сабина представляла собой иностранную диковинку; как российскому гостю Швейцарии, ей давалось гораздо больше свободы, чем могла бы даже мечтать иметь любая швейцарская женщина, поскольку, хотя швейцарские университеты недавно признали право женщин на обучение, ни в один из лучших классов не было зачислено студенток-швейцарок.37 Когда Сабина поступила в медицинскую школу, единственными женщинами там были немки, русские и несколько американок38, которые в целом не пользовались уважением и подвергались маргинализации и изоляции. В отличие от Эммы, которая была застенчива и очень почтительно вела себя с коллегами Карла и другими знакомыми профессионалами, Сабина была бесстрашна и всегда не колеблясь выражала свои взгляды, как если бы она была равна с мужчинами по статусу.39 Хотя Сабина и не отличалась естественной красотой, она была смуглой и страстной, тогда как натуральную блондинку Эмму часто принимали за милую пустышку. Пока Сабина была пациенткой, она считала себя непривлекательной и уделяла мало внимания своей внешности, заплетала длинную косичку и одевалась в крестьянские расшитые платья, но это лишь придавало ей флер экзотики. Эмма, напротив, всегда была в скромном чепце, и никто не замечал ничего в ее одежде, кроме удобства. Истерики Сабины создавали впечатление, что она кружится, а не ходит; Эмма же становилась крайне неуклюжа, забеременев своим вторым ребенком.

С момента рождения Агаты Регины (Агги) 26 декабря 1904 года Эмма взяла «временную передышку» от ежедневной помощи Карлу в написании отчетов о пациентах.40 После рождения Анны Маргарет (Грет) 8 февраля 1906 года она уже слишком устала, чтобы слушать, о чем говорил Карл в их несколько мгновений наедине в конце долгих рабочих дней. Она и Хедвиг Блейлер-Вассер сочувствовали собственной нехватке времени для научных занятий, когда в приятные послеобеденные часы сидели в садах, каждая со своими двумя детьми. Иногда они видели Сабину, теперь роскошно одетую, когда та приходила в перерывах между учебой, чтобы встретиться с мужьями обеих фрау. Эмма и Хедвиг не испытывали опасения за свои браки, хотя «между ними звучали некоторые недобрые замечания [о Сабине]», но они не сомневались, что она «безусловно, является натурой, с которой нужно считаться».41

Была еще одна причина, по которой Эмма и Карл так мало времени общались в конце 1905 года, когда Сабина официально была его пациенткой. Он взял на себя много новых обязанностей после того, как Риклин занял прежнюю должность Блейлера в качестве директора «Клиники Райнау» в октябре 1904 года. Юнг получил повышение до первого помощника Блейлера, а в дополнение к своим обычным обязанностям он был назначен начальником недавно созданного амбулаторного отделения, где наблюдались бывшие пациенты, а также лечились новые, которым не требовалась госпитализация. Когда Риклин ушел, Юнг нуждался в помощи других сотрудников, поэтому он взял в помощники докторов Карла Абрахама, Ханса Майера и Эмму Фюрст.42 Директор Бургхольцли всегда занимал кафедру психиатрии в Цюрихском университете, а потому Блейлер еще и продолжал преподавать; как его первый помощник Юнг тоже имел право стать преподавателем. Это была большая честь, и Юнг очень этого жаждал. Прежде всего его задачей стала подготовка Habilitationsschrift - исследовательской работы, открывающей ему право преподавать.

Эмма была рада, что Карл, вместо нее, позвал на помощь в качестве секретаря свою сестру Труди. Весной 1905 года, незадолго до того, как он принял на себя новые обязанности, он повез Эмму в Берлин, обещая сделать поездку праздником. К ее ужасу, супруг провел большую часть этих дней либо в медицинских книжных магазинах, либо в различных больничных лабораториях, наблюдая процедуры и сравнивая методы.43 В течение месяца после их возвращения поездка вызвала еще более удручающие чувства, ибо Эмма узнала, что снова беременна. К этому времени ее дочь достигла возраста, когда Эмма смогла находить немного времени для развития своих талантов и помощи мужу, но еще один ребенок был угрозой потери этой маленькой свободы. Ее настроение было лишь частично скрашено, когда Юнг настоял на том, что он все еще нуждается в ее помощи в написании Habilitationsschrift. Однако вместо того, чтобы позволить ей участвовать в исследовательском процессе, он сделал ее одним из объектов своего исследования.

Конечно, психоанализ, изучение разума и его загадок были в самом зачатке, когда ни одна из четко очерченных границ, которые регулируют профессию психоаналитика сегодня, не была установлена. Мужья анализировали жен, а аналитики и пациенты свободно участвовали в социальных и сексуальных отношениях. Аналитики не стеснялись бросать различные клинические термины другим аналитикам, используя свою «науку» как уничижительное оружие для ранения или отклонения оппозиции. В этой битве этика и объективность часто задвигались на задний план, а аналитики использовали личные теории и взгляды на то, что такое психоанализ и каким он должен стать. Фрейд и Юнг, безусловно, иллюстрировали многие из таких пограничных размытых позиций на протяжении всей своей продолжительной карьеры, и, конечно же, одним из ранних событий такого рода у Юнга стало его привлечение Эммы к прохождению ассоциативного теста.

Эмма стала «Субъектом №1», «замужней женщиной, которая согласилась сотрудничать и предоставила всю информацию, которая [ему] может понадобиться».44 Говоря как ее врач, а не муж, Юнг сказал, что ее первичное «беспокойство» было «комплексом беременности» и опасением, что это может заставить ее «потерять расположение мужа... в частности, [вызвать] его отчуждение».45

Большинство исследований Юнга, особенно испытание Эммы, было сделано поздней осенью 1905 года и совпало с его анализом Сабины Шпильрейн. Это было первое задание, которое он дал Сабине как часть ее лечения, а несколько лет спустя, в 1909 году, Шпильрейн описала свою версию этого события Фрейду.46 В задании, по ее словам, она, бывшая пациентка, приняла на себя роль аналитика, поскольку, как сообщала Сабина Фрейду, Юнг отметил ее «интеллектуальный рост» и то, что она «была в состоянии следовать за ним шаг за шагом» и многому научилась «не только от него, но и от наблюдения за ним». Сабина сообщала, что Юнг неоднократно советовал ей стать психиатром, прибавляя следующее: «Такие умы, как твой, помогают продвигать науку». Она интерпретировала это как то, что их отношения не были «обычными отношениями между врачом и пациентом».

У Сабины не было прямого или приватного контакта с Эммой до проведения теста, но она сказала Юнгу, что «фантазировала» о том, как Эмма жалуется, что он «ужасный диктатор и что жизнь с ним очень трудна». Сабина утверждала, что он «не отреагировал на это, как врач», но только сделал смутное замечание о том, что «жить вместе всегда сложно». Фактически, его замечание было безупречно уместным, поскольку оно отвечало на ее вопрос, не раскрывая ничего личного о его браке, который и он, и Эмма, как и подобает принятым в высшем обществе консервативным принципам, никогда ни с кем не обсуждали, не говоря уже о пациентке, которая находилась в решающей фазе лечения и демонстрировала сильно презумптивное поведение.

Шпильрейн сказал Фрейду, что она обсуждала женское «равенство и интеллектуальную независимость» с Юнгом, но она не добавила, что абсолютный представитель швейцарских нравов, д-р Юнг ответил единственным способом, которым мог ответить человек его культуры и общества: что она является «исключением», поскольку она русская, иностранка, тогда как Эмма была «типичной (=швейцарской) женщиной и, соответственно, интересовалась только тем, что интересовало ее мужа». Важность комментария Юнга не следует недооценивать, поскольку это глубокое культурное убеждение повлияло на его более позднее мышление, его писательские работы и на ведение терапии женщин, а особенно – на его отношение к воспитанию и обучению собственных дочерей.

Исследовательская работа Юнга была одобрена университетом, и он получил назначение в качестве преподавателя на кафедру психиатрии. 21 октября 1905 года он прочитал свою первую лекцию, озаглавленную как «Психопатологическое значение ассоциативного теста».47 Он повествовал о том, как область психопатологии окончательно освободилась от некогда доминировавших в ней «жестких схематических анатомических представлений», главным образом, благодаря исследованиями Крепелина, Вундта, Роберта Соммера и Ашаффенбурга. Затем он обсудил методы проведения ассоциативных тестов и способы обработки полученных данных, а закончил своё выступление ответами на вопросы по теме. Юнг делал вывод, что «анализ не будет сложным» с мужчиной, который имеет «отличное образование, интеллектуально беспристрастен и способен объективно думать о своих чувствах»,48 однако считал, что анализ «чувствительной женщины... будет значительно сложнее». Он выразил двойственность своего отношения к женщинам несколькими параграфами позже, когда разделил «стандартные» субъекты исследования на две группы: мужчины и женщины.49 Он начал с женщин, чьи комплексы, по его мнению, были «в сущности, обычно эротического характера». Его объяснение разницы было неопределенным; он сказал, что он использовал «термин “эротический” в благородном литературном смысле в противоположность медицинскому», возможно, дифференцируя разум и тело женщины, поскольку он выделял «очевидно интеллектуальных женщин». Юнг считал «эротический комплекс» у мужчин «равным амбициям или стремлению к физической, интеллектуальной или финансовой силе. Обычно деньги играют ведущую роль». Он допускал, что есть мужчины, в которых «эротический комплекс всепроникающий», но он настаивал на том, что это «исключение... доказывающее правило».

Интерес Юнга к психопатологии заставлял его экспериментировать с юридическими доказательствами, которые были «самым непредсказуемым элементом судебного разбирательства».50 Основываясь на «Вкладке в юридическую психологию» Уильяма Штерна, который он назвал «настоящей сокровищницей», Юнг исследовал «”диагнозы” уголовных дел путем изучения психологических профилей свидетелей». Он считал, что эти результаты могут быть использованы «для практических целей» несколькими способами: идентификация комплексов, которые имеют «индивидуальное значение»; помощь в определении важных факторов в полном нарушении психической жизни истериков; и (хотя он и не объяснил далее) освещение комплексов, присутствующие в dementia praecox (как тогда называлась шизофрения).

Он также привел пример еще одного применения эксперимента двумя учениками знаменитого криминального психолога Ганса Гросса (сын которого, Отто Гросс, стал персонажем одного из самых спорных событий в жизни Юнга спустя несколько лет): преступник, знающий факты дела, в котором он участвует, «бессознательно» выдает свое участие. Юнг выдвигал «мощное возражение против практического судебного применения метода, предлагающего “покраснение”, которое так часто происходит в результате необоснованных обвинений, [и] до сих пор интерпретировалось как признак вины».

И хотя он признал, что «истина этого эксперимента не очевидна, она должна быть проверена», Юнг применил ее в реальном случае. Пожилой господин связался с ним в сентябре 1905 года, потому что заметил, что в течение предыдущих нескольких недель в его доме пропадали различные суммы денег. Он подозревал «молодого человека восемнадцати лет, его протеже», с которым он жил, но господин не хотел смущать молодого человека или его семью. Вместо того, чтобы идти в полицию, он попросил Юнга осмотреть протеже под предлогом консультации по поводу других недугов. Когда Юнг собрал результаты испытаний, он обнаружил столько свидетельств вины молодого человека, что обвинил его прямо, и, после некоторого сопротивления, молодой человек признался. Юнг пришел к выводу, что «эксперимент был полным успехом», но в следующем предложении добавил, что такой успех все равно должен «рассматриваться критически».

Однако уполномоченные Цюрихских судов не были так нерешительны, чтобы не применять выводы таких тестов. Они неоднократно вызывали Юнга в течение нескольких следующих лет на дачу показаний в различных судебных процессах и были о его показаниях самого высокого мнения, независимо от того, что вынесенные приговоры часто противоречили его рекомендациям. Такие вылазки в город во время оживленного дневного рабочего дня обеспечивали вдохновляющее разнообразие от замкнутой изоляции больницы. Часто Юнг обедал в одном из ресторанов или останавливался на послеобеденный отдых перед посадкой на трамвай, в котором он покидал город через длинный холм, ведший в больницу. Поездка обычно доставляла ему неопределенный и необъяснимый дискомфорт. Спустя годы, пытаясь вспомнить точные чувства того периода, Юнг делал предположение, что это было предощущением того, что «здесь случится что-то роковое».51

Подобным моментом был его первый взгляд на Эмму, на лестнице в Ольберге; другое подобное беспокойство привело к его первой встрече с Зигмундом Фрейдом. «Было внутреннее знание, - вспоминал пожилой Юнг, - что-то бессознательно роковое... должно было произойти». Оно еще принадлежало будущему, но он уже знал об этом, «не зная об этом».

 

 

Примечания:

*КГЮ (CGJ) = Карл Густав II Юнг

*СС (CW) = Собрание сочинений Юнга

*Ф/Ю = переписка Фрейда и Юнга (ed. William McGuire, trans. Ralph Manheim and R. F. C. Hull, Bollingen Series 94 (Princeton: Princeton Univ. Press, 1974).

 

  1. Некролог Йоханнеса Раушенбаха, Tageblatt für den Kanton Schaffhausen, 3 марта1905 (иногда даётся дата 5 марта). Его потомки приводят многочисленные причины, среди которых различные виды рака и / или осложнения от сифилиса.
  2. Лоуренс Хомбергер, интервью с автором, 27 февраля 1997 года, Цюрих, и Фрау Марианна Хомбергер, 4 сентября 1995 года, Шаффхаузен.
  1. From “Die dritte und vierte Generation,” Journal of the IWC, Schaffhausen, 1986, p. 47; Alexander Pope, “CGJ and the IWC,” Leonardo, a special edition of Watch International (Zurich: Haumesser Edition, 1997), p. 36. CGJ’s letter to Directors Haenggi and Vogel is dated February 8, 1911.
  2. КГЮ дарил всем своим детям, внукам и крестникам часы IWC, когда они проходили конфирмацию в Швейцарской реформатской церкви или когда достигали возраста двенадцати или тринадцати лет (дети Юнга не были конфирмированы). КГЮ владел Lepine (карманные часы без пружинной крышки) с выгравированными на них буквами CJ на задней части корпуса. Сегодня часы принадлежат его внуку Рене Бауманну. Другой внук, Николай Бауманн (оба – сыновья Греты Бауманн-Юнг), является серьезным коллекционером старых часов IWC. В коллекции и часы Эммы Юнг и ее матери.
  3. Из интервью с членами семей Хомбергера и Юнга.
  4. Протоколы, в некоторых версиях от 23 сентября 1957 года.
  5. Д-р Томас Б. Кирш в своем личном сообщении добавил, что фрейдисты и другие школы психоанализа обычно принимают работы КГЮ до 1913 года, после чего они винят его в отклонении от научной методологии.
  6. СС
  7. СС
  8. Sonu Shamdasani, “Spielrein’s Associations: A Newly Identified Word Association Protocol,” Harvest 39 (1993): 164—65.
  9. В недатированной записке от КГЮ к Труди Юнг брат просит ее «быть точной и наблюдательной». С 1906 по 1908 год Труди работала с пациентами в качестве медсестры и помогала брату. Она покинула Бургельцли до того, как это сделал КГЮ, в 1908 году, и до 1925 года иногда работала секретарем у брата.
  10. Analytical Psychology: Notes of the Seminar Given in 1925, ed. Wiliam McGuire, Bollingen Series 99 (Princeton: Princeton Univ. Press, 1989), p. 5. Andrew Samuels, Bani Shorter, and Fred Plaut, eds., A Critical Dictionary ofjungian Analysis (London and New York: Roudedge, 1986), pp. 53-54; здесь указано, что в то время как Фрейд использовал термин «либидо» исключительно в «сексуальном значении», КГЮ использовал его взаимозаменяемо со словом «энергия» в контексте «нейтрального характера». См. также Мария-Луиза фон Франц «Миф Юнга для современного человека» (Изд. Касталией), для дальнейшего объяснения исследований КГЮ с 1903 по 1906.
  11. Analytical Psychology: 1925 Seminar Notes, p. 8.
  12. СС
  13. Analytical Psychology: 1925 Seminar Notes, p. 14
  14. В “Answers to Questions on Freud,” Spring (1968): 46, КГЮ попросили ответить в письменной форме на ряд вопросов, заданных представителем New York Times в Женеве. КГЮ писал: «Факты вытеснения, замещения, сублимации и систематической амнезии, описанные Фрейдом, совпали с результатами моих ассоциативных тестов (в 1902-04 гг.). Позднее (в 1906 г.) я обнаружил подобные явления при шизофрении. В те годы я принимал во внимание все взгляды Фрейда, но я не мог решиться принять сексуальную теорию невроза и еще меньше – психоза, независимо от того, сколько я пытался. Я пришел к выводу (в 1910 г.), что односторонний упор Фрейда на секс, должно быть, является субъективным предрассудком».
  15. Настоящая переписка была инициирована Юнгом ранней весной 1906 года, когда он послал Фрейду копию своих «Диагностических ассоциативных исследований». Письмо КГЮ, которое сопровождало его работу, очевидно, было утеряно, потому как оно не было найдено ни в архивах Фрейда, ни в архивах Юнга. Первый известный ответ Фрейда на письмо КГЮ датировано 11 апреля 1906 года.
  16. Бернард Миндер в “Sabina Spielrein: Jungs Patientin am Burgholzli,” Luzifer-Amor, Zeitschrift zur Geschichte der Psychoanalyse 7, no. 14 (1994), «доказывает», что КГЮ первым пытался связаться с Фрейдом, и Цви Лотан в своей работе “In Defense of Sabina Spielrein,” International Forum of Psychoanalysis 5 (1996) с ним соглашается. Весьма спекулятивный вопрос, ибо нет никаких доказательств того, что фрау Шпильрейн когда-либо отправляла свою копию отчета Фрейду; и она не пыталась связаться с ним без этого отчета.
  17. Мемориальная доска, указывающая, что она жила в том доме. Её первая работа называлась “Über den psychologischen Inhalt eines Falles von Schizophrenie (Dementia Praecox)”. КГЮ часто цитирует ее в «Символах трансформации».
  18. Aldo Carotenuto, A Secret Symmetry: Sabina Spielrein Between Jung and Freud (New York: Pantheon Books, 1982); John Kerr, A Most Dangerms Method: The Story of Jung, Freud, and Sabina Spielrein (New York: Alfred A. Knopf, 1993); Peter J. Swales, “What Jung Didn’t Say,” Harvest 38 (1992); Bernard Minder, “Jung an Freud 1905: Ein Bericht uber Sabina Spielrein,” Gesnerus 50 (1993), and Jungs Patientin; Zvi Lothane, “In Defense of Sabina Spielrein”; and Adeline van Waning, “The Works of Pioneering Psychoanalyst Sabina Spielrein: ‘Destruction as a Cause of Coming into Being,’ ” International Review of Psychoanalysis (1992). Willy Holtzman’s play “Sabina,” a romanticized account of her relationship with Freud and Jung in which she is portrayed as a heroine, was staged Off Broadway in New York in 1996. Christopher Hampton’s play The Talking Cure was staged at the National Theatre, London, in 2003. Elisabeth Marton’s film, “Ich hiess Sabina Spielrein” (My Name Was Sabina Spielrein), produced by Ide Film Felixson AB, Sweden, and released in 2002, contains new information about her professional life. The Journal of Analytical Psychology 46, no. 1 (January 2001) devoted the articles section to the subject. And, of course, F/J.
  19. Учетная запись основана на отчете КГЮ от 25 сентября 1905 года.
  20. Фридрих Фробель (1782-1852) специализировался на изучении детей дошкольного возраста и использовал игрушки для оценки присущего ребенку таланта. Он способствовал развитию творческого духа ребенка, а также удовлетворению эмоциональных потребностей. Фробель был изобретателем детского сада, и его модель была широко распространена по всей Европе и Соединенным Штатам.
  21. Письмо от 23 октября 1906 года. КГЮ добавил, что первая травма Шпильрейн произошла, когда она увидела, как ее отец шлепает ее брата, когда ей было три или четыре. В возрасте от четырех до семи она проявляла «конвульсивные попытки испражняться на ногах... пытаясь одновременно испражниться и не допустить дефекацию».
  22. Керр в «A Most Dangerous Method» компилирует историю таких симптомов.
  23. Карен Софи Слаата, написав от имени управляющей поместьем Шпильрейн в письме от 1996 года должностным лицам Бургхольцли, отмечает, что Сабина Шпильрейн, вероятно, подвергалась сексуальному насилию со стороны ее отца, но она не дает никаких подтверждающих доказательств.
  24. Блейлер фрау Шпильрейн, 27.08.1904.
  25. Блейлер к Sanitatsdirektion, 18.08.1904, Цюрих.
  26. Блейлер г-ну Шпильрейн, 14.09.1904.
  27. Блейлер г-ну Шпильрейн, 26.09.1904.
  28. Блейлер г-ну Шпильрейн, 25.10.1904.
  29. КГЮ фрау Шпильрейн, 13.02.1905.
  30. Следующий отчет от КГЮ г-ну Шпильрейн, 23 и 31 мая 1905 года и 7 июня 1905 года.
  31. Sabina Spielrein, “Beitrage zur Kenntnis der kindlichen Seele,” Zentralblattfur Psychoanalyse und Psychotherapie 3 (1912): 57 and 61.
  32. Ф/Ю, 25.09.1905.
  33. До сих пор не найдено никаких доказательств того, что Фрейд когда-либо видел отчет КГЮ. Первое упоминание о Шпильрейн приходит Фрейду 23 октября 1906 г., в нем КГЮ рассказывает Фрейду, что он посылает копию работы «Ассоциации, сновидения и истерические симптомы». Ответ Фрейда (от 27 октября 1906 г.) не дает никаких указаний на то, что он имел какие-либо предварительные сведения об истории болезни Шпильрейн. Очевидно, она видела отчет, поскольку в черновике письма Фрейду, датированном только 13 июня, она написала, что у нее было «письмо, написанное 25 ноября 1905 года». Можно предположить, что она забыла дату, потому что письмо находилось у ее матери, а не у нее, как она утверждала. Это предположение заслуживает доверия, потому что отчет не найден среди бумаг, с которыми работали исследователи.
  34. Ф/Ю, июнь 1909 года.
  35. Гордон Крейг в The Triumph of Liberalism: Zurich in the Golden Age, 1830-69 (New York: Charles Scribner’s Sons, 1988), p. 157 пишет, что «всплеск женского университетского образования пришел позже, и большинство давних женщин-студенток были иностранками». Первая женщина-студентка была русской. Это была Мария Княжина, принятая в медицинскую школу в 1863 году. Вторая русская, Надежда Суслова, получила докторскую степень в 1867 году.
  36. Среди них М. Кэри Томас, которая позже стала президентом колледжа Брин Мавр.
  37. Керр в «A Most Dangerous Method» описывает Шпильрейн как «женщину со склонностью настаивать на своей точке зрения именно в те моменты, когда история начинала двигаться в противоположном направлении». Кажется, она делала это с первого дня своего пребывания в Бургхольцли.
  38. КГЮ закончил немецкий текст «Исследования ассоциаций» «особой благодарностью г-же Эмме Юнг за ее активное содействие в повторной ревизии этого объемного материала».
  39. Частные архивы.
  40. “Aerzte zur Zeit C. G. Jungs Tatigkeit am Burgholzli, 1900-1909,” BA.
  41. Франц Юнг, телефонный разговор с автором, ноябрь 1995 года. По словам Франца Юнга, дневник КГЮ не дал никаких других конкретных подробностей.
  42. Документ был первоначально опубликован как «Uber das Verhalder der Reaktionszeitbeim Assoziationsexperimente», в Journal firr Psychologie und Neurologic 6 (1905).
  43. СС
  44. Из черновиков писем 1909 года.
  45. “Die psychopathologische Bedeutung des Assoziationsexperimentes,” Archiv fur Kriminalanthropologie undKriminalistik (Leipzig) 22 (1906): 2-3. CW-2, pp. 408ff.
  46. СС
  47. СС
  48. «Психологическая диагностика доказательств» (первоначально «Die psychologische Diagnose des Tatbestandes»).
  49. Этот отрывок приведен в несколько иных формах в различных Протоколах.

 

 

  class="castalia castalia-beige"