Перевод

Маски Бога

Джозеф Кэмпбел

Маски Бога

Глава 5

Ритуал Любви-Смерти

I. Снисхождение и возращение девы

На другом конце Индийского океана, на расстоянии семи-восьми миль от Восточной Африки и Судана среди папуасского племени Маринд-Аним в районе Голландской Южной Новой Гвинеи, был обнаружен ритуал, схожий, по сути, с ранее упоминаемым, где фигурировала молодая пара и вестальный огонь, однако функционирующий в рамках более примитивной мифологии. В своем двухтомнике, посвященном изучению мифов и обычаев этого племени головорезов[1], швейцарский этнолог Пауль Вирц описывает их богов - их называют «Дема», - предстающих на церемониях в красочном облачении, для того, чтобы снова отыграть (хотя выражение "снова" здесь не совсем корректно, так-как во время ритуала известное нам понятие времени рушится, переходя в рамки "церемониального времени", и тогда то, что было "раньше", становится "сейчас") сцены сотворения мира, которые происходили во "время начала этого мира." Ритуалы сопровождаются неустанным скандированием, грохотом щелевых барабанов и визжанием гуделок* - все это символизирует голоса самих Дема, которые, будто раздаются из-под земли. Церемонии продолжаются на протяжении многих ночей, многих дней, объединяя всех жителей деревни в единое существо, не биологическое, но, по сути своей, воплощенный дух - со множеством голов, глаз, голосов, который вырвавшись из рамок бренности, вознесся в пространство, где нет ни места, ни времени, ни "когда", ни "где", та мифологическая эпоха, где есть только "здесь" и "сейчас".

Ключевой, для раскрытия нашей темы, момент мы находим во время завершения одного из обрядов зрелости, в качестве его кульминации выступает сексуальная оргия, во время которой все жители деревни (за исключением самих инициируемых) на протяжении нескольких дней и ночей свободно совокупляются друг с другом среди грохота барабанов, визга ревунов и оглушительного скандирования, вплоть до заключительной ночи, когда прекрасную молодую девушку, украшенную, умащенную маслами и одетую в церемониальное одеяние, приводят на площадку для танцев и укладывают под платформой, на которой находятся тяжелые бревна. На виду у всего собрания, инициируемые совокупляются с ней один за другим, а когда приходит черед последнего юноши, подпорки, поддерживающие бревна вырываются, и платформа обрушивается на них, под оглушительный грохот барабанов. Поднимается ужасающий вой, погибших юношу и девушку вытаскивают из-под бревен, расчленяют, зажаривают и съедают.[2]

Но, в чем же смысл такой жесткой игры? И кого представляют эти убитые юноша и девушка? Какого происхождение подобных ритуалов, которые хоть и не распространены повсеместно, однако являются типичными среди племен каннибалов-земледельцев, чьи деревни широко рассеяны в области экватора?

Профессор Адольф Йенсен, развивая теорию культурных кругов, впервые введенную Лео Фробениусом в 1995-97 гг., отмечал, что данные ритуалы представляют собой ничто иное, как отыгрывание мифологических сюжетов, которые, в свою очередь, создавались под впечатлением от созерцания цикла жизни и смерти, окружающего их растительного мира. Именно они представляют собой ту первоначальную сакральную ступень, на которой покоится характерный доисторический культурный слой, до сих пор представленный в тропиках Африки и Америки, а также в Индии, Индонезии и Океании. Все еще не известно, каким образом идентичные ритуалы могли иметь место одновременно в столь разрозненных регионах, и сложно предположить, каким образом могла бы возникнуть связь между ними. Однако также нелегко было установить, каким образом проходило расселение животного, известного как Тапир (которое обитает как на Малайском Архипелаге, так и в Центральной Америке, но не было обнаружено нигде между этими странами), до тех пор пока в Европе, Китае и Соединенных Штатах не были обнаружены окаменелости эпох Миоцена, Плиоцена и Плейстоцена, которые сделали возможным восстановление истории распространения этого животного. До этого открытия, ни один биолог не осмелился бы предположить, что тапиры Нового и Старого света могли развиться отдельно через параллельные линии эволюции. Таким же образом и в области сравнительной мифологии не следует спешить с формулировкой "научных" выводов до тех пор, пока ы не обладаем всей полнотой необходимой нам информации.

Современные представители этого доисторического культурного слоя обитают в малонаселенных тропических регионах (обычно джунглях), где естественное изобилие растительного мира обеспечивает постоянное наличие пищи: это кокосы, сердцевина сагового дерева, бананы и другие фрукты, в Калифорнии это также различные желуди. Кроме того, обычно также практикуется организованная, и часто сопровождаемая ритуалами культивация различных клубней: ямса, таро и батата (также риса и прочих зерновых, которые, однако, почти наверняка принадлежат к более позднему культурному слою). В основном их архитектурные сооружения имеют замысловатый характер, часто установлены на сваях, а иногда включают в себя гигантские сооружения (длинной в двести ярдов и более), которые служат укрытием для всего сообщества и могут вместить в себя до ста человек. Бамбук распространен повсеместно и используется различным образом. Среди одомашненных животных собака, курица (в Америке- индейка), и, часто, свинья (в области Меланезии и Индонезии) или коза (в Африке). Обработка металлов, ткачество и гончарное дело здесь неизвестны, однако импорт этих товаров высоко ценится. В политическом плане не имеется никаких крупных государственных объединений, королей, официальных жрецов и какой либо дифференциации труда (конечно, не считая разделения по половым признакам); деревня, выступающая в качестве культового сообщества стоит на уровень выше любого другого племенного объединения.

Мы не можем определенно указать, в какой доисторический период был сформирован подобный образ жизни и мышления. Археологические данные весьма смутны и исследования, пока, не велись глубоко. Все ключевые артефакты изготовляются из непрочных материалов: бамбука, листьев, коры и косточек Пандана, перьев, пальмовых листьев и бревен, лозы и кусочков коры. К тому же, на большей части занимаемой ими территории человек обитает уже по крайней мере пол миллиона лет: кости Питекантропа (4000,000 до н.э.) были обнаружены на Яве, а в Африке в изобилии были обнаружены и более древние останки. В отличие от более долговечных памятников каменного и металлических веков, культурные памятники данного региона, хоть и постоянно возобновляемы, быстро исчезают. Образы живут и передаются путем культурной преемственности данных народов, материалам не уделяется большого значения, в то время как в мире каменных и металлических изделий скорее материальные изделия переживают свои культурные первоисточники. Таким образом, необходимо признать, что доисторические истоки данного первобытного земледельческого обычая должно быть, каким-то загадочным образом образовались отдельно и независимо, учитывая известные нам данные о развитии в эпохи палеолита, мезолита и неолита. Йенсен относит его к раннему неолиту, или, даже к более ранней ступени- мезолиту. И если он прав, то мы можем наблюдать здесь проявление культуры, которая со времен своего происхождения недалеко ушла от Прото-Неолетических деревень Ближнего Востока.

Во время своей экспедиции на Серам (второй по величине остров к западу от Новой Гвинеи) Профессор Йенсен обнаружил миф, который я привожу здесь в качестве нашего первого примера, характеризующего данный культурный слой каннибалов, а именно миф о деве Хейнувеле, чье имя означает «Ветвь кокосовой пальмы» и которая является одной из трех дев Дема, высоко почитаемых среди племен Восточного Серама. Миф таков:

В начале всего, девять семей человеческих вышли из Горы Нунусаку, где они появились из банановых гроздьев. И остановились эти семьи в Восточном Сераме, в месте, известном под названием "Девять Танцевальных Площадок", которое находится среди джунглей между Ахиоло и Варолойн.

Был среди них человек, которого звали "Амета", что значит "Темный", "Черный" или "Ночь"; он не был женат и не было у него детей. Однажды, он вышел на охоту вместе со своей собакой. Через некоторое время, собака учуяла кабана, она гнала его до тех пор, пока они не добежали до озера, кабан прыгнул туда, однако собака осталась на берегу. Кабан, устав плыть, утонул, но человек, который к этому времени уже подошел, вытащил его. И в его бивне нашел человек кокосовый орех, хотя тогда в мире не существовало кокосовых деревьев.

Когда Амета вернулся в хижину, он поставил кокос на полку и накрыл его тканью со змеиным узором, а затем отправился спать. И ночью предстал перед ним образ и сказал: "Кокос, который ты поставил на полку и накрыл тканью, ты должен посадить в землю; иначе он не вырастет." И Амета посадил кокос на следующий день, а через три дня на этом месте уже стояла высокая пальма. Еще три дня и она зацвела. Он вскарабкался на дерево, чтобы срезать цветы, из которых он хотел сделать себе напиток, но пока он пытался срезать их, он порезал палец и кровь пролилась на листья. Он вернулся домой, чтобы перевязать палец, а через три дня вернувшись к пальме обнаружил, что в том месте, где его кровь смешалась с соком отрезанного цветка, появилось чье-то лицо. Еще через три дня, на этом месте выросло тело человека, а когда он вернулся еще через три дня, он обнаружил, что из этой капли крови появилась маленькая девочка.

В тот день ему снова приснился тот образ. "Возьми ткань со змеиным узором," сказал он, "аккуратно заверни девочку с кокосового дерева в нее и отнеси домой."

Итак, следующим утром Амета отправился со своей тканью к кокосовому дереву, вскарабкался на него и аккуратно завернул девочку в эту ткань. Он аккуратно спустился с дерева, отнёс её домой и назвал девочку Хейнувеле. Она росла быстро, и спустя три дня уже достигла брачного возраста. Но она не была обычным человеком; когда она отвечала на зов природы, вместо экскрементов, их нее выходили различные ценные предметы, например, Китайские блюда и гонги, таким образом ее отец стал очень богатым.

Как раз в это время, на месте Девяти Танцевальных Площадок, должен был проходить великий Танец Маро, который должен был длиться девять ночей, и девять семей должны были принять участие в нем. Во время танца Маро, женщина сидит в центре круга и протягивает бетель мужчинам, которые в свою очередь, формируют в танце девятикратную спираль. Так было и во время этого праздника Маро, Хейнувеле стояла в центре круга и протягивала бетель мужчинам. А на рассвете, когда представление завершилось, все отправились домой спать.

На вторую ночь девять семей человеческих собрались на второй танцевальной площадке; ведь во время празднования Маро, каждый танец должен проводиться в новом месте. И снова в центре стояла Хейнувеле, и снова должна была она протягивать танцорам бетель; но вместо этого протянула она им коралл, и он очень понравился им. Не только танцоры, но и остальные начали пробираться к центру, чтобы попросить бетеля, а она давала им кораллы. И так представление продолжалось до рассвета, а затем они все отправились домой спать.

На следующую ночь танцы возобновились на третьей площадке, и снова Хейнувеле была в центре; но на этот раз она раздавала всем прекрасные Китайские фарфоровые блюда, и все, кто был там в тот день, получили по блюду. На четвертый день она раздавала крупные фарфоровые блюда, а на пятый- славные кинжалы; на шестой- изящные медные коробочки для бетеля; на седьмой- золотые серьги; и на восьмой- прекрасные гонги. Таким образом ценность даров росла с каждой ночью и люди очень поразились этому. Они собрались вместе и решили обсудить этот вопрос.

Они позавидовали тому, что Хейнувеле может создавать такое богатство и решили убить ее. И так, на девятую ночь, девочку снова посадили в центре, чтобы она раздавала бетель, но перед этим мужчины вырыли в этом месте глубокую яму. Во внутреннем кругу этой большой девятикратной спирали находились члены семьи Лесиела, и во время своего танца, они постепенно сужали круг спирали, подталкивая девочку к яме, а затем скинули ее туда. Громкая, трехголосая песнь Маро заглушила ее крики. Они быстро засыпали ее землей, и, танцуя, утрамбовали поверхность. Они танцевали до рассвета, а когда праздник завершился, они вернулись в свои хижины.

Но, когда по окончании празднования Маро Хейнувеле не вернулась, ее отец понял, что ее убили. Он сорвал девять веток с кустарника, древесина которого используется для создания оракулов, и составил с их помощью девять кругов из танцоров Маро. Тогда он узнал, что Хейнувеле убили на Танцевальной Площадке. Он разорвал лист кокосовой пальмы на девять частей и отправился на танцевальную площадку, где по очереди вставлял их в землю, пока не добрался до девятого, внутреннего круга. Когда она вставил девятую часть листа в землю и вытянул ее, он заметил, что на ней остались волосы и кровь Хейнувеле. Он вырыл ее труп и разрезал его на много частей, а затем похоронил их на всей территории Танцевальной Площадки, однако руки он забрал с собой и отнес деве Сатене: второй верховной деве Дема Восточного Серама. Во времена создания человечества, Сатене появилась из неспелого банана, в то время как все остальные произошли из спелых бананов; так она стала владычицей над ними. А в это время зарытые части тела Хейнувеле уже начали превращаться в вещи, которых до тех времен еще не существовало на земле- помимо всего прочего, это были те клубневые растения, которые являются главным источником пищи для людей с тех самых пор.

Амета проклял человечество, и дева Сатене также впала в ярость из-за этого убийства. Она построила на одной и девяти танцевальных площадок огромные врата, в форме девятикратной спирали, подобной той, которую мужчины формировали в танце; и она встала за ними на огромном бревне, держа в своих двух руках две руки Хейнувеле. Затем, собрав людей, она сказала им: "Из-за того, что вы совершили убийство, я отказываюсь жить здесь дальше: сегодня я покину вас. А вы все сейчас должны попытаться пройти через эти ворота. Те, у кого получится, останутся людьми, а с остальными случиться нечто другое. "

Они пытались пройти через спиральные врата, но вышло не у всех, и все, у кого не получилось, превращались либо в животное, либо в духа. Так и появились на земле свиньи, олени, птицы, рыбы и множество духов, населяющих землю. До этого на земле были только люди. Однако те, кому удалось пройти через врата подошли к Сатене; одни встали справа от бревна, другие слева; и каждого, кто проходил мимо, ударяла она одной из рук Хейнувеле. Тем, кто был слева, необходимо было перепрыгнуть пять бамбуковых палок, а тем, кто справа- девять, и так от этих двух групп людей произошли племена, известные как Пятники и Девятники. Сатене сказала им: "Сегодня я отправляюсь, и вы не увидите меня больше на земле. Только когда вы умрете, вы сможете снова увидеть меня. Но даже тогда вам придется пройти тяжелый путь, прежде чем вы достигнете меня. "

И, сказав это, она исчезла с земли: сейчас она обитает на горе мертвых, в южной части Западного Серана и любой, кто желает встретиться с ней, должен сначала умереть. Однако путь к ее горе лежит через восемь других гор. С тех самых пор на земле живут не только люди, но также духи и животные, а сами люди разделены на племена Пятников и Девятников.[3]

В связи с этим можно упомянуть миф, в котором рассказывается о последней божественной деве Рабии, которую возжелал в жены человек-солнце Тувале. Но когда родители в брачную ночь подложили вместо нее мертвую свинью, Тувале в ярости овладел женой странным и жестоким образом, что в итоге привело к тому, что она начала погружаться в землю у корней дерева. Все усилия спасти ее были напрасны: она только погружалась еще глубже. Когда она погрузилась в землю по шею, она сказала своей матери: "Тувеле, человек-солнце пришел, чтобы овладеть мной. Зарежьте свинью и устройте праздник; потому что я скоро погибну. Но спустя три дня, когда наступит вечер, взгляните в небо, и вы увидите там меня, сияющую над вами. " С тех пор, как погибла лунная дева Рабия, всегда устраивают пиры после смерти людей. После того, как родственники зарезали свинью и прошел трехдневный пир, они впервые увидели в небе луну, восходящую на востоке.[4]

II. Мифологическое действо

Суть выше указанного первобытного мифа о Дема, сводится к идее появления смерти на земле, и особенно заслуживает внимания тот момент, что смерть приходит через убийство. Второй ключевой идеей является то, что растения, столь необходимые для жизни, появились благодаря этой смерти. Жизнь существует благодаря смерти: вот та подоплека, которая столь драматически представлена нам в этом образе. Более того, как мы узнаем из других мифов и мифологических фрагментов данного культурного слоя, репродуктивные органы также образовались в тот самый момент наступления смерти. Воспроизведение без смерти было бы катастрофой, также, как и смерть без воспроизведения.

Таким образом мы можем сказать, что эта взаимозависимость смерти и секса, их значение в качестве взаимодополняющих аспектов единого состояния бытия, и необходимость в убийстве- убийстве и пожирании, для поддержания этого гармоничного состояния, в котором существует на земле человек, и все остальные существа, животные, птицы, рыбы наравне с ним- это глубоко проникающее, волнующее восприятие смерти, в качестве необходимого источника существования для живущих и является той фундаментальной идеей, на которой основаны все ритуалы, поддерживающие и определяющие социальное устройство ранних земледельческих поселений.

По наблюдениям профессора Йенсена, "Акт убийства имеет первостепенное значение в жизни как животных, так и людей. Каждый день людям приходиться убивать, чтобы поддерживать жизнь. Убийством, в данной культуре, считается не только забой скота, но и сбор урожая, что вполне закономерно...

"В рамках данной культуры", продолжает он,

убийство не выступает как акт героизма, покрытый ореолом воинственной мужественности. Исходя из известных нам подробностей об охоте за головами, можно утверждать прямо противоположное. На самом деле, если бы мы оценивали поведение охотника за головами с точки зрения мужественности, нам пришлось бы заклеймить его в качестве последнего труса. Однако этот мифологический акт первого убийства, неважно свершенный ли над священным лунным существом изначально, или его воспроизведение в культовых обрядах, (как во время деревенских церемоний, так и во время охоты за головами), не имеет и отпечатка "преступности", заслуживающего кары, как, например, это происходит в случае с Каином, убившим Авеля. Конечно, первое убийство стало причиной кардинального изменения человеческой жизни в начале времен, и, время от времени, в мифах оно выступает в качестве преступного деяния, с последующим наказанием: ведь с точки зрения психологии, некое чувство вины неизбежно связано с актом убийства, также, как и с актом первого зачатия. Однако, тот факт, что повторение этого действа является священной обязанностью, возложенной на человечество, не оставляет возможности воспринимать его как убийство, в полном смысле этого слова. Вина и героизм и правда время от времени возникают в некоторых мифологических вариациях данного события, однако они скорее представляют собой дополнение к главной теме-которая, сама по себе, проста и незамысловата. Я предполагаю, что ближайшую аналогию мы можем найти (отмечает затем он), в мире хищников и добычи. Оценивая действия хищника, мы не размышляем ни о героизме, ни об убийстве, перед нами остается только картина первичной силы природы. И мы находим подтверждение этому в том, что во время проведения тайных церемоний мужских сообществ, либо ритуалов совершеннолетия, облик духов имеет сходство с хищными существами, кроме того, по словам самих жителей Западного Серама, хищная птица обучила их ритуалу охоты за головами.

Все это касается пока только аспекта психологического отношения к убийству. Касательно же вопроса почему убийство заняло ключевую роль в картине мира в данной культурной сфере, следует обратиться конкретно к деятельности этих людей, напрямую связанной с растительным миром. Здесь люди обнаружили для себя, в некотором роде, источник озарения. Во время сбора урожая, растение погибает, и однако, смерть эта стремительно замещается новой жизнью. Наблюдение за этими процессами стало толчком к созданию новой, взаимосвязанной картины мира, в которой судьба и предназначение человека напрямую связаны с теми у животных, растений и самой луны.[5]

Таким образом, снова, как и в случае, когда созерцание небесных светил и попытка воспроизвести их порядок на земле привели к созданию иератических городов-государств, мы видим здесь разумное и чувственно окрашенное восприятие процессов окружающего мира, которое и послужило фундаментальной основой идея культа, ставшего впоследствии, ключевым двигателем социальных процессов данного культурного слоя. С экономической точки зрения сложно объяснить феноменологию первобытного социального устройства, в котором огромная часть времени и энергии направлена на проведение тщательно проработанных ритуальных действ. Конечно, ожидалось, что ритуалы будут способствовать экономическому процветанию и социальной гармонии. Однако ни экономическими, ни социальными нуждами их проведение не обусловлено. Для общества, включающего в себя сто и более человек, нет необходимости убивать своих лучших сынов и дочерей для поддержания жизнедеятельности. Процветание подобных ритуалов связано с космическим озарением- и оно обладало такой силой, что в определенный период истории людям показалось, будто

они, познав вселенную, смогли обрести власть над ее устройством.

Проведение ритуалов, будто бы подчеркивало эту осведомленность, как, например, современные физические формулы, благодаря которым человек смог не только познать способы функционирования таинственных космических сил, но и сделать их подвластными своей воле. Они являются не только источником познания, но и способом для достижения целей. Ритуалы-те же физические формулы, однако начертанные не на бумаге, как, положим, E = mc2, а на человеческой плоти. А те, через кого воспроизводятся эти законы, больше уже не люди, но проявления той космической тайны, и, таким образом, являются табу – их облачают в церемониальные одежды, с ними обращаются и относятся к ним сообразно с символикой, а не как к людям.

Таким образом, мы можем сказать, что поддержание гармонии и процветания общества, его единства с гармоничной и первичной космической природой, частью которой оно является, а также слияние индивидуума в его мыслях, чувствах и желаниях с конкретными, наполненными силой вселенскими законами является фундаментальной целью и природой подобного церемониала. Отметим, что в обществах, подобных тому, который мы рассматриваем здесь, каждый член в большей или меньшей степени погружен в сферу церемониала в каждый момент и период своей жизни.

Подводя итоги отметим, что мифология представляет собой собрание образов, организованных с целью передать смысл жизни, и осознание этого смысла и происходит двумя способами: 1) путем мысли, и 2) путем опыта. В качестве "мысли" мифология приближается, или, скорее, является первобытным зачатком науки; в качестве "опыта" -выступает в роли искусства.

Более того, мифологический образ или же, мифологическая формула, воспроизводится и существует в настоящем, здесь и сейчас, во время проведения ритуала. Так же, как написанная на этой странице формула E = mc2, представляет собой не просто ссылку на формулу, которую Др. Эйнштейн написал где то в другом месте на листе бумаги, но является этой самой формулой, которую мы можем использовать, так и отыгранные во время ритуалов сцены воспринимаются не как указания на прошлое, но как имеющие место в данный момент. С их помощью мы вновь переживаем события мифологического века. Во время празднества открывается окно в "настоящее" того времени, когда был совершен мифологический акт сотворения мира, сквозь которое сила предков (тех вечных существ из мира снов) * вливается в вечно движущийся круг времени; в тот момент, когда то, что существовало вечно и неизменно в форме священного существа вдруг погибает, а затем возрождается, погибает и возрождается- подобно луне, подобно ямсу, подобно нашему скоту и всей нашей расе.

Высшее существо (Дема) стало плотью, живым источником пищи для мира: как и все мы, ведь каждый, в конце концов, станет источником пищи для других существ. Вот та ключевая идея, которая стоит за убийством Дема- теперь он источник наших благ, теперь он источник нашей пищи. В ходе изложения появляются инфантильные мотивы, но сама суть таковой не является. На самом же деле, это особая степень проницательности, которая не является возвращением к инфантильности, но, скорее добровольным принятием человеческой судьбы и суровой природы бытия, к которым мы сегодня, с нашим более ранимым, мягким и гуманным восприятием относимся с отвращением- поведение куда более присущее ребенку. Растерянность перед лицом жизни, которая возникает в связи с вопросом о смерти- здесь преодолена. Хищник не осознает понятия смерти. Однако человеку оно известно, и для того, чтобы выжить, ему нужно его преодолеть. В первобытных охотничьих сообществах, смерть, само ее существование отрицалось, а необходимые для пищи животные убивались в качестве почитаемых и добровольных жертв. Но в земледельческих сообществах, растительный мир, с его мистической связью с луной, которая также погибает и возрождается и более того, непостижимым, до сих пор не объясненным способом оказывает влияние на лунный цикл матки, стал, своего рода, новым озарением.

Современная наука очень дотошно опровергает практически все детали мифологических событий; однако в своем глубоком проникновении в суть и действие основных законов нашей вселенной- законов, касающихся человеческой жизни, а также животного, растительного миров и небесных сфер- она настолько преуспела, что до сих пор остается одной из главных загадок для науки, а возможно, и для самой жизни. Более того, когда жажда индивидуума к бессмертию была удовлетворена- как это происходит во время подобных ритуалов, - путем действенного осознания бессмертия самого бытия, его проявлений в окружающем, происходит ошеломляющий перелом- освобождение от сознания вины и смертности, единение с этим бытием. Среди тропических земледельческих племен переживание этого значительного религиозного опыта достигалось с помощью ритуалов, подобных рассмотренному нами выше.

И я считаю, если говорить о том, что одной из главных задач человека, с философской точки зрения, является примирение, как в чувствах, так и в мыслях, с неприкрытой чудовищностью этого мира, сложно представить себе более поучительный урок, чем тот, что представлен в данных ритуалах. Как отметил Профессор Йенсен, количество жизней, предложенных в подобных ритуалах, пропорционально населению, гораздо меньше, чем жертв автомобильных катастроф в наших собственных городах. Однако, у нас такие смерти принято считать и воспринимать, в основном, как последствие человеческих оплошностей, даже несмотря на то, что их частотность статистически обусловлена. В первобытном же ритуале, который отражает точку зрения вида, а не отдельного индивидуума, то, что мы воспринимаем как "несчастный случай», а именно-внезапная, чудовищная смерть, - поставлено во главу угла, под своим именем, и таким образом разоблачается жестокость законов вселенной. Так не просто раскрывается неприкрытая чудовищность бытия, но появляется ее восприятие в качестве высшей реальности, обычно не осознаваемой нами ввиду ограниченных способностей: санкционированная высшими силами, ставшая такой лишь после того, как высшее существо (Дема), само проявило себя в этой картине мира.[6]

Мы можем сделать заключение, что мифология берет на себя функции верификации и валидации того, что мы называем чудовищным. Суть ее состоит не в описании истории, или структуры мира, чем так успешно занимается наука, но в олицетворении их чудовищности и чудесности; чтобы мы могли понять их, а через них- более глубоко осознать и самих себя.

Мы никогда не увидим в жертвоприношениях, передающих и олицетворяющих ведущие темы подобного рода мифологии, идеи "квипрокво": "Да воздастся каждому, по делам его." Это не дары, подкупы или взятки, но лишь повторяющиеся обыгрывания, "здесь и сейчас", жертвоприношения самого Бога, путем которого он или она воплотился в этом мире. Более того, все ритуальные действия, на которых построена организация деревенского общества, и с помощью которых поддерживается его общность, по сути своей, так или иначе, имеют отношение к этому вечному жертвоприношению. Несомненно, что что-то из этой первобытной, однако содержащей в себе глубокую мудрость, мифологии должно лежать в основе той крупной системы, ориентированной на сакральность небесных тел, которую мы рассматривали во время обзора иератических городов-государств.

В мифологически ориентированных первобытных сообществах, подобных Маринд-Аним и Западному Сераму, каждый аспект жизни и мира органически связан и имеет своим источником первичное знание, воплощенное в мифологии и ритуалах еще со времен Дема: тех бессмертных, не имеющих пола существ далекого мифологического прошлого, что жили в изначальной идиллии, в век невинности, когда все были свободны от участи жизни, ограниченной временем. Но в тот век произошло событие, великое "мифологическое событие", которое положило конец этому безграничному существованию и стало причиной трансформации всего сущего. После чего смерть и секс- основные корреляты бренности бытия, пришли в этот мир.

Мифологическая картина мира, в противоположность нашим современным эволюционным взглядам о развитии видов во времени, подразумевает единовременный, уникальный и критический момент окончательного низвержения, знаменующий завершение благодатного века и вступление в настоящее, и именно тогда все сущее облекло те формы, в которых мы видим их и поныне: животных, рыб, птиц и различных видов растений, кроме того появляются также духи и ритуальные обычаи сообщества. В Книге Бытия мы также сталкиваемся с этим. Однако в первобытной версии данного мифологического события (которое в Книге Бытия представлено в обратном порядке, убийство Авеля Каином следует, вместо того чтобы предшествовать, за вкушением запретного плода нашими прародителями) нет ощущения того, что в результате убийства Дема Хейнувеле, человечество было отвержено. Напротив, Дема, посредством акта насилия человека, стала самой сущностью его жизни.

Нечто подобное мы можем найти в Христианском мифе об убитом, захороненном, воскресшем и съеденном Иисусе, тайна которого стала объектом поклонения и сутью таинства причастия. Но здесь абсолютная чудовищность божественной драмы не ложится на плечи человечества, ставшего его причиной; и нас просят ждать того дня, когда окончится бег этой вселенской трагедии преступления и наказания и «станет тогда Земля подобна Небесам и придет Царство Божие». С другой стороны, греческое понимание мифологии более приближено к первобытному, согласно которому не будет конца, и даже облегчения этой трагедии(каковой считают ее некоторые), или игре(каковой она является для Богов). Смысл всего этого- или, скорее бессмысленность- будет вечно представлен в празднествах и чудовищных обычаях самого общества; так же, как представлен он вечно в каждом уголке и в каждом моменте нашей вселенной, очевидный для тех, кто был научен этими ритуалами, видеть и познавать мир таким, каким он является.

III. Персефона

Количество совпадений между персонажами греческой мифологии- Деметрой, Гекатой, Персефоной и индонезийских мифов, и ритуалов- Сатене, Рабией и Хейнувеле слишком велико, чтобы мы могли приписать его простому стечению обстоятельств, либо идее Сэра Джеймса. Г. Фрейзера, подразумевающей "следствие сходного действия подобных причин на сходную конституцию человеческого ума в различных странах и под различными небесами".[7] Подобно своему отпрыску, убитому, съеденному, и возродившемуся божеству хлеба и вина Дионису (мифологию которого мы уже сравнивали с ритуалами мальчиков Центральной Австралии),* Персефона- известная также, как Кора, "дева"- была зачата от Зевса. Ее матерью была Деметра, критская богиня земледелия и плодородной почвы. Как известно,[8] девушка играла на поляне, собирая цветы вместе с дочерями Океана, божества всеобъемлющего моря, когда заметила прекрасное растение с сотней соцветий, источающее повсюду свой аромат, которое было специально выращено самой богиней земли Геей по приказу Гадеса, повелителя подземного царства мертвых. Когда она подбежала, чтобы сорвать его, земля разверзлась, и великий повелитель появился на золотой карете и увез ее в бездну, несмотря на ее крики. Это был Гадес, правитель подземного мира, и она стала его царицей в стране мертвых.

Крики Персефоны услышала лишь ее мать Деметра и богиня луны Геката. Но когда мать в отчаянии попыталась пойти по следам своей дочери, она обнаружила, что они были затоптаны свиньей. Потому как, что весьма любопытно, во время похищения Персефоны по соседству паслось стадо свиней; а имя их пастуха- Эвбулей- означает "хороший советчик" и ранее оно применялось по отношению к богу подземного мира. Более того, когда земля разверзлась, чтобы принять Персефону, свиньи также провалились вместе с ней, и поэтому, как нам говорят, свиньи играют такую важную роль в обрядах, посвященных Деметре и Персефоне. "Отсюда можно заключить", отмечает Фрейзер, в своем рассмотрении данной темы, "что первоначально отпечатки ног свиньи, Персефоны и Деметры ничем не отличались друг от друга". [9]

Во время празднества, посвященного горестям (и последующим радостям) Деметры и Персефоны, поросят приносили в жертву способом, не просто напоминающим ранние человеческие жертвоприношения, но в точности повторяющим ужасающие ритуалы, рассмотренные нами ранее в Африке и среди меланезийской народности Маринд-Аним. Греческое празднество, известное как Тесмофории, предназначалось исключительно для женщин, и, как доказала Джейн Харрисон в своем «Введении в изучение греческой религии»[10] , подобные женские ритуалы в Греции принадлежат к догомеровскому периоду; то есть являются пережитками более раннего, так называемого пеласгийского периода, когда иератические цивилизации бронзового века Крит и Троя находились в своем расцвете, а воинственные божества Зевс и Аполлон , принадлежащие к позднему патриархальному периоду, еще не появились, оставляя всю полноту могущества великим богиням. Женщины постились в течение девяти дней в памяти о девяти днях горевания Деметры, во время которых она скиталась по миру с длинным, похожим на посох, факелом в руках. Деметра встретилась с богиней луны Гекатой и вместе они отправились к богу солнца- Фебу, который видел, как похитили девушку и сказал им, где она находится; после чего Деметра, преисполненная ярости и скорби, покинула мир богов. Укрывшись в обличии старой женщины, она целыми днями сидела у колодца, известного как "Колодец девы". Она также прислуживала в качестве няни в царском дворце около Элефсиса- город, впоследствии ставший священным местом проведения главнейших ритуалов в ее честь. Она также прокляла землю, чтобы не могла она давать плодов ни людям, ни богам; так прошел целый год, Зевс и все боги Олимпа приходили к ней один за другим, в отчаянии моля смилостивиться, пока Зевс, наконец, не приказал освободить Персефону. Однако, в подземном мире она съела зернышко граната, вследствие чего одну треть каждого года должна была проводить с Гадесом. В объятиях матери, сопровождаемая богиней Гекатой, вернулась она на Олимп в лучах славы, и тут же, как по волшебству, поля снова покрылись цветами и живительными злаками.

Праздник Тесмофории, справлявшийся во время посева, длился три дня; первый день назывался "Катодос" (нисхождение) и "Анодос"(восхождение), второй- "Нестейа"(пост), и последний- "Калигенейа" (благо-рожденный или благо-рождение); именно в первый день поросят, скорее всего живых, бросали в подземную камеру, называемую мегара, где их оставляли гнить в течение года, кости же с прошлогоднего жертвоприношения доставали и возлагали на алтарь. Также в бездну, представленную в данном случае "комнатой", бросали фигурки змей и людей, сделанные из муки и зерна. "И говорят", пишет древнегреческий автор, которому мы обязаны нашим знаниям об этом ритуале[11],"что в этой комнате и поблизости обитает много змей, которые съедают большую часть того, что туда бросают; так как в то время, как женщины достают останки, чтобы заместить их новыми жертвами, они создают ужасный грохот, чтобы змеи, которых они считают стражами святилища, ушли."

Данные ритуалы были тайными, поэтому известно о них немного. Однако, во время празднования широкомасштабных, имеющих огромное значение, мистерий Элефсиса, где Катодос и Анодос девы Персефоны занимает ключевое место, свиньи снова выступают в качестве важного подношения. И там появляется новый мотив; в кульминационной сцене священной инсценировки, представляемой в "зале таинств" в Элефсисе, символом, призванным передать горести Деметры и окончательный "Анодос" или возвращение девы, являлся колос: "откровение того великого и изумительного чуда возрождения- срезанный колос," так описал его ранний христианский епископ Ипполит[12]-похоже позабывший о том, что кульминационным символом откровения его собственной святой мессы является преломление хлеба, сделанного из того же самого колоса.

Какого же значение такого простого жеста, как поднятие срезанного колоса?

Какого значение преломления хлеба во время мессы?

В соответствии с игровой логикой или же логикой образов, присущей любой религиозной инсценировке, сакральный объект следует, по крайней мере во время церемонии, идентифицировать с самим божеством. Срезанный колос — это Персефона, которая была мертва, но теперь снова живет, олицетворенная в самом зерне.

Когда появлялась молодая жрица, представляющая саму Кору, ударяли в бронзовый гонг, и инсценировка завершалась пеаном ликования.[13]

Мы находим между мифами первобытного индонезийского цикла и этим исключительно ценным образчиком классической мистерии, которая исполнялась в качестве наставления (как нам известно из одной эпитафии), что "смерть не зло, но благословение"[14], ряд сходств не только во множестве мельчайших деталей, но также совпадение по каждой из главных тем. На самом деле, куда ни посмотри- наталкиваешься на сходства.

В сердце обоих мифологий находятся три богини, идентифицируемые с местными пищевыми растениями, свиньей, подземным миром и луной, чьи ритуалы обеспечивают рост растений и прохождение души в царство мертвых. В обоих замужество девы богини или Дема эквивалентно ее смерти, которая представляется в качестве ее нисхождения под землю, за которым следует ее метаморфоза в пищу: в первобытном цикле это ямс; в классическом- пшеница. Участницы греческих Тесмофорий, к тому же, укладывали фигурки из муки и зерна, представлявшие змей и людей, в мегары, вместе со свиньями; свиней оставляли там до тех пор, пока их плоть не сгнивала, а затем их кости выносили на поверхность в качестве реликтов, в то время как пшеничные фигурки поедались змеями. Уложение свиней и хлебных фигурок сопровождалось сильным шумом, который был рационализован как "способ отогнать змей".

Так, штрих за штрихом, вырисовываются перед нами все новые сходства данного ритуала с ранее упоминаемым нами, где юношей и девушек убивают под громогласный бой барабанов; однако он был слегка изменен, чтобы соответствовать новому отношению к человеческим жертвоприношениям, которое, как мы видим из "Легенды о падении царства Куш", дошло, по длинному рукаву Нила, от Греции до самого Судана. В "Золотой ветви" Фрейзер приводит множество примеров подобного рода подстановок, и указывает, к тому же, на то, что традиция сакрального поедания изделий в форме человека во время праздников посева и сбора урожая существовала везде, где умели перемалывать зерно в муку и печь.[15] Добавив эту деталь к нашему ряду сходств, мы можем сказать, что сакральный акт каннибалистического поедания так же присутствовал в обоих мифологических циклах.

Но почему наряду со свиньями и мучными изделиями в форме человека, укладывались также изделия в форме змей? Почему бы не укладывать живых змей? Или не делать свиней из теста?

В греческой мифологии известно множество историй, где дева отдается змею, или бывает спасена своевременным появлением героя. К примеру, когда Персей, после повержения Медузы Горгоны возвращался домой на своих крылатых сандалиях, он пролетал над Эфиопией и заметил внизу прекрасную принцессу, прикованную за руки к скальному утесу у моря; "когда бы ей веянье ветра не шевелило волос и не капали теплые слезы," находим мы описание данного события у Овидия, "он порешил бы, что мрамор она."[16] И тут из морских глубин раздался громкий рев, показался чудовищный змей, рассекающий волны, а принцесса вскричала от ужаса. Но когда чудищу, подобному стремительному кораблю, осталось приблизиться к девушке на расстояние "насколько пращой балеарской кинутый может свинец, крутясь, пролетать по пространству"*, вдруг! - подобно орлу бросился Персей вниз со своим мечом и началась яростная схватка: чудовище извивалось, металось и кидалось в атаку в бурлящей, окрашенной алой кровью, воде, пока наконец- стремительный удар, как выпад матадора, и змей убит.

Принцессу, которую он спас, звали Андромеда, а ее отец- царь Кефей, правил Эфиопией, царством, которое, как мы знаем из "Легенды о падении царства Куш", находилось к востоку от Напаты, недалеко от места, где дева Сали была спасена чудесным оратором Фар-ли-масом; также поблизости находятся деревни нынешнего Шиллука, расположенного в верховье Нила, правителей которого, в прошлом, подвергали церемониальному удушению; в усыпальницу заживо укладывали двух девственниц, с двух сторон от короля, а когда их плоть сгнивала, кости собирались и зашивались в шкуру быка.*

Могла ли Персефона раньше быть представлена подобным же образом, в качестве жертвы для змея, и, быть может, фигурки из муки являются отражением этой версии легенды? Да, так и есть! Разве не было нам уже сказано, что она играла на лугу, собирая цветы вместе с дочерями Океана, божества всеохватывающего моря? Но Океан здесь это никто иной, как великий океанический змей, что кусает себя за хвост, окружая весь мир. Он также поддерживает его, являясь повелителем вод подземного царства, то есть, является в некотором роде, двойником Гадеса- который, однако, вследствие дальнейшего комического развития событий греческой мифологии, приобрел индивидуальные черты. Человеческие и змеиные фигурки не просто "могли", но определенно точно олицетворяли Гадеса и Персефону. Следует также отметить, что раз Персефона являлась невестой великого змея, она должна была уметь принимать форму змеи, наряду с формой свиньи. Подобные метаморфозы для богинь являются лишь частью игры. Нам всем хорошо известен классический образ двух сплетенных змей, который стал символом медицины: священный символ здоровья, благодатных подземных вод, которые- сок целебных трав и животворящая кровь, залог здоровья в наших собственных телах.

Таким образом, фигурки из муки символизируют мифологических персонажей, а принесенные в жертву свиньи замещают человеческие жертвоприношения, и олицетворяют участие живых в мистерии, которая, произойдя "однажды" в мифологический век, однако, снова и снова повторяясь в жизнях и ритуалах людей, является "множественной". Как следствие, жертва также одновременно выступает как единичная и множественная: единичная — это, по сути, сама Дема, мифическая дева; множественная же — это те повторяющиеся жертвы- жизни, отнятые во время каждого ритуала. Все это подчинено логическому принципу воображения и игры, где, как мы уже отмечали, А это Б, а Б это В: Дема- это свинья, а свинья- это человек, истинное божество и истинный человек.

Легенда о Хейнувеле также содержит в себе очевидный намек на более раннюю версию, включающую в себя змея, а именно- ткань со змеиным узором, в которую была завернута маленькая девочка, "Ветвь кокосовой пальмы", когда ее сняли с дерева, и в которую ранее был завернут оставленный на ночь кокос, который появился из мертвого кабана. Некоторые туманные детали легенды, как например- утонувший в озере кабан, в бивне которого вдруг, чудом, оказался кокос, а также загадочный голос, который говорил с Аметой во сне, давая ему указания, с большой вероятностью указывают на то, что это переделка некого более древнего мифа, в которой жертвоприношение свиньи и лишенный сверхъестественных сил образ змея имеют такое же значение, как и в мифе о Персефоне и Деметре.

Рассмотрение структуры их первоисточника проводится нами в следующем разделе; мы можем лишь отметить, в качестве обобщения наших будущих находок, что во время сравнения греческих и индонезийских мифов, мы обнаружили не только общность ритуальных мотивов, но также и следы схожего прошлого, ранний пласт общей истории, в котором именно змея, а не свинья, играла роль животного. И тот факт, что оба этих мифологических цикла (тем или иным образом) не просто были соединены на расстоянии прочной нитью, но развивались на обширном общем фундаменте, подтверждается внушительным рядом дальнейших совпадений.

Например, в обоих мифологиях значительное место занимали числа 3 и 9. Нам также известно, что греческие ритуалы богини и ее погибшей и воскресшей дочери Персефоны, также как и ее погибшего и воскресшего внука Диониса, сопровождались групповым скандированием, боем барабанов и визжанием ревунов, точно так же, как и ритуалы каннибалов Индонезии. В обоих традициях мы замечаем мотив лабиринта, связанный с подземным миром и символизируемый спиралью: в Греции, также, как и в Индонезии, групповые танцы исполнялись подобным образом. Тот факт, что в индонезийском мифе Амета пожелал приготовить себе напиток из соцветий кокосового дерева предполагает отношение вина или опьянения к культу комплекса "дева-растение-луна-животное", и он отлично вписывается в паттерн, характерный для архаичной средизимноморской культуры. И, наконец, разве образ Деметры, в ярости покидающей Олимп, держа в руках длинный, подобный посоху факел, не напоминает Сатене, стоящую во во вратах лабиринта, когда она говорит людям мифологического века, что собирается их покинуть, держа в каждой руке- руку Хейнувеле.

Не может быть сомнений в том, что обе мифологии произошли из одного источника. Некоторое время назад этот факт был подтвержден ученым Карлом Кереньи[17], и его утверждение было поддержано Профессором Йенсеном, этнографом, которому мы главным образом обязаны коллекцией Индонезийского материала[18].

Следует ли нам тогда полагать, что в ранних земледельческих, животноводческих деревнях Ближнего Востока, произошла адаптация принципов, идущих из тропиков, к умеренному климату? Или следует полагать прямо противоположное: что мифы и ритуалы Индонезии являются видоизмененными, регрессировавшими вариантами более развитого и утонченного образа мысли, образовавшегося в прото- или базальных неолитических деревнях Ближнего Востока?

Спор остается открытым и не факт, что когда-либо будет разрешен. На сегодняшний день мы можем лишь отметить, что континуум был установлен; самая ранняя, точно датируемая веха базального-неолитического пласта (5500-4500 вв. до н.э.) найдена на Ближнем Востоке; следующую мы обнаруживаем в мифах и ритуалах земледельческих племен Южной и Западной Африки и Судана; третью возможно) в Хадрамауте; четвертую (точно) в Малабаре; и еще одну в Индонезии и, как наблюдалось, в Меланезии и Австралии. Мы должны двигаться дальше и найти доказательства распространения данного мифологического пласта в тихоокеанской зоне и, возможно даже, в Новом Мире за ним.

IV. Чудовищный угорь

К востоку от Индонезии, Меланезии и Австралии, на всем протяжении испещренного островами треугольника Полинезии-на вершине которого находятся Гавайи, а по углам- Новая Зеландия и Остров Пасхи, наблюдается мифологический образ убитого божества, чье тело преобразуется в пищевое растение, выраженный в соответствии с особенностями окружающей среды Океании. К примеру, змеи не водятся на этих островах. Поэтому место змеи занимает ближайший возможный аналог - чудовищный угорь. И роль, которую он играет, куда более внушительна, или, скорее, это очередное свидетельство того, что в мифах о Хейнувеле и Персефоне она была значительно сокращена. Как ни парадоксально, чем дальше мы удаляемся на восток к Тихому океану, тем ближе мы становимся к библейской версии того мифологического события, которое стало причиной появления смерти в нашем мире; кроме того, начинают открываться поразительные подробности, касающиеся отношения Матери Евы к змею, а также змея к плодовому дереву в Саду. Конечно же, сладострастная атмосфера в духе шального Полинезийского приключения значительно отличается мрачной одухотворенности раввинской Торы; тем не менее все это- главы одной и той же старой книги, первые издания которой были навсегда утеряны.

Герой данной версии о происхождении кокоса- не прародитель человечества, но обожаемый полинезийцами трикстер Мауи, грубо говоря- аналог Геркулеса. Обычно он считается младшим из братьев, количество которых варьируется от трех (в Раротонге) до шести (по некоторым версиям Новой Зеландии); среди самых известных его магических подвигов: он выловил острова со дна морского, поймал солнце в ловушку, вынудив его светить более продолжительное время, поднял небеса, чтобы освободить место для своих друзей на земле и украл огонь для того, чтобы его мать могла готовить. Жена Мауи, героиня нашей истории, страстная бесстыдная (да и чего же ей стыдиться?) красавица Хина, которую мы можем и по сей день увидеть в пятнах на луне, где она сидит под большим деревом овава*, выбивая из него кору для материи Тапа.[19]

Ниже мы приводим версию легенды о Хине островов Туамоту[20]:

Хина сначала была женой Чудовищного Угря, Те Туны (чье имя переводится дословно как "фаллос"), и жили они вместе в своей стране на дне морском, пока, наконец, Хина не решила, что с нее достаточно. Там было ужасно холодно, да и, кроме того, она хотела уже избавиться от Те Туны. Поэтому она сказала ему: "Ты побудь дома! А я пойду, добуду нам еды. "

"И когда же ты вернешься?" спросил он.

Она ответила: "Меня не будет долго; потому что сегодня я буду идти день и ночь, завтра- искать еду, а следующий день и ночь я буду готовить и только на последующий день отправлюсь я домой."

"Тогда иди," сказал он ей, "даю тебе время, сколько потребуется."

Так она двинулась в путь. Но отправилась она не за едой, а на поиски нового возлюбленного. Она дошла до земель клана Мужского начала (Тане), и когда она подошла к их месту обитания, она выкрикнула: "О вы, подобные угрю, обитающие в этих землях, в своем мужестве вы способны довести игры страсти до предела, по сравнению с вами Те Туна, обитающий там, на глубине, просто пресная еда. Я женщина, обладать которой должен подобный угрю возлюбленный; женщина, которая прошла весь этот путь до сюда, чтобы соединиться в объятиях страсти на берегах Раро-нуку (Земля-внизу) и Раро-ваи-и-о (Земля-где-бурные-воды); первая женщина, которая пришла сюда без всякого стыда, в поисках подобного угрю стержня любви. Я-темное лобковое углубление, жаждущее утоления желания. Услышав славу о вашей мужской силе, о люди клана Мужского начала, пришла я к вам из подземного мира. Я прошла по бесчисленным берегам, пробираясь сквозь песчаные пляжи. Поднимись же, о Набухший Стержень! Погрузись в осуществление любви. Я - та женщина, пришедшая издалека, что так страстно вас желает, о люди клана Мужского начала! "

Но люди этого клана лишь прокричали ей в ответ: "Дорога там: иди отсюда, подобру-поздорову! Мы не прикоснемся к женщине Чудовищного Угря Те Туны, иначе нас убьют. Он доберется сюда меньше, чем за день. "

Она продолжила путь, и, когда она достигла земель клана Проникающих объятий (Пека), она снова воззвала к ним с теми же словами; но они ответили ей так же, как и те, другие. Затем она добралась до земель клана Эрекции (Ту), и все повторилось снова. Затем она пришла к землям клана Чудесников (Мауи), где повторила свой зов и получила тот же ответ. После достигла она дома матери Мауи, Хуа-хеги.

Когда Хуа-хега увидела приближающуюся Хину, она сказала своему сыну Мауи: "Возьми эту женщину для себя!"

И так Мауи-тикитики-а-Атарага (Чудесник, Набухший, зачатый от Восходящей Тени) взял Хину себе в жены; и стали они жить все вместе. Но очень скоро, все в округе поняли, что Мауи забрал жену Те Туны, и они отправились к Те Туне и сказали ему.

"Твою жену," сказали они, "увел Мауи."

"Да и пусть остается с этой женщиной!" отвечал Те Туна.

Однако они так часто возвращались к нему, заводя одну и ту же волынку, что, наконец, Те Туна впал в ярость. Он спросил людей, который все приходили к нему с этими разговорами: "Ну и какой он, этот Мауи?"

"На самом деле он мелкий парень," отвечали они, "да и фаллос у него кривой. "

"Ну пусть только взглянет на то, что спрятано под повязкой между моих ног," хвалился Те Туна, "и уберется, как миленький, у меня с дороги!" Затем он сказал: "Идите, скажите Мауи, что я иду к нему, чтобы отомстить!" И он затянул меланхоличную песнь скорби по своей жене.

Люди выслушали песнь и отправились к Мауи. "Те Туна," сказали они, "идет к тебе, чтобы отомстить."

"Да и пусть!" Сказал Мауи. Но затем он спросил, "А какой он из себя?"

"О!" сказали они. "Огромное чудище!"

"Такой же крепкий и сильный, как высокая кокосовая пальма?"

Люди, которые хотели ввести его в заблуждение, ответили: "Он как согнувшаяся кокосовая пальма."

Мауи спросил: "Он всегда слаб и скрючен?"

Они ответили: "Да, слабость у него врожденная."

"Так-так!" воскликнул Мауи. "Ну пусть только взглянет на мой искривлённый фаллос и уберется, как миленький, у меня с дороги!"

Дни шли, и Мауи ждал терпеливо, он и его домашние. И вот в один день, когда потемнело небо, грянул громки и засверкали молнии, сердца людей наполнились страхом, потому что они знали — это пришел Те Туна: и все они винили Мауи. "Впервые происходит такое," сказали они, "что один человек ворует жену у другого. Нас всех сейчас убьют. "

Мауи успокоил их. "Просто держитесь вместе и нас не убьют."

Те Туна появился, а вместе с ним- четыре его спутника: Пупу-ваэ-ноа (Клочок волос-который-находится-в центре), Мага-ваи-и-э-рирэ (Узы-существующие-в-женщине), Порпоро-ту-а-хуага (Яички-расположенные-в-мошонке), и Токэ-а-кура (Клитор-вечно-возбужденный). Чудовищный угорь сорвал с себя набедренную повязку и поднял ее в воздух, на виду у всех, и тут же их вздыбились морские волны и ринулись на сушу. Они в неистовстве неслись, сметая все, на своем пути и Хуа-хега прокричала сыну Мауи: "Скорее! Покажи свой фаллос!"

Мауи подчинился, и тут же, огромная волна начала отступать, пока водная гладь снова не стала спокойной, а чудовищ, тем временем, раскидало по рифу. Он добрался до места, где их выкинуло на берег и на месте прикончил троих. Токе-а-кура умудрился сбежать со сломанной ногой, а самого Те Туну Мауи пощадил.

И они вместе, Мауи и Те Туна отправились к дому Мауи, где жили в мире, пока однажды Те Туна не сказал Мауи: "Нам с тобой следует вступить в бой, пусть один из нас умрет, а второй заберет себе женщину."

"И что же это будет за бой?" спросил Мауи.

И Те Туна сказал: "Сначала устроим с тобой соревнование, в котором каждый должен будь полностью войти в тело другого, а когда оно завершится, я убью тебя, заберу свою женщину и вернусь с ней на свою землю."

"Пусть будет по-твоему," согласился Мауи. Затем он спросил: "Кто будет первый?"

"Я начну," ответил Чудовищный Угорь, и, когда Мауи согласился, Те Туна встал и начал читать свое заклинание:

Угорь-Ореа колеблется и качается,

Угорь-Ореа опускает голову ниже и ниже:

Он могущественный монстр, пришедший со дна морского,

с удаленного острова.
Твой фаллос испустит мочу от страха!

Чудовище сжималось, становясь все меньше и меньше.

Я, Те Туна, войду сейчас, о Мауи, в твое тело!

И Те Туна полностью вошел в тело Мауи, где решил остаться. Однако, спустя долгое время, он снова вышел.

Мауи нисколько не был потревожен. "Ну что ж, мой черед," сказал Мауи.

Те Туна согласился, и чудесник начал читать свое заклинание, и было оно таким:

Угорь-Ореа колеблется и качается,
Угорь-Ореа опускает голову ниже и ниже
- а маленький человек возвышается над всем миром.
Твой фаллос испустит мочу от страха!

Человек сжимался, становясь все меньше и меньше.

Я, Мауи, войду сейчас, о Те Туна, в твое тело!

Мауи полностью вошел в тело Те Туны, тут же разорвал все его сухожилия, и тот умер. А Мауи выбрался, отрезал голову Те Туны и унес ее, собираясь отдать своему деду. Но его мать, Хуа-хега, завладела ей и отказалась отдавать. Она сказала Мауи: "Возьми голову и зарой ее рядом со столбом у нашего дома. " Он взял ее, закопал, как ему было велено, и думать забыл обо всем этом.

Мауи продолжил исполнять свои повседневные обязанности, и продолжили они жить, как и раньше, пока, однажды вечером, когда они все вместе сидели у дома рядом с тем местом, где была закопана голова Те Туна, Мауи заметил, что из песка появился росток. Он был поражен. Хуа-хега, заметив его удивление, сказала ему: "Почему ты так удивлен?" На что он ответил: "Голова Те Туны, которую я закопал здесь, у дома: почему она проросла?"

Тогда Хуа-хега сказала ему: "Растение, которое ты видишь, это особенный вид кокоса, известный как " кожура морского-зеленого цвета из обители богов, " а называется он так, потому что поднялся из морских глубин, чтобы показать нам цвет своей страны. Заботься о своем ценном кокосовом дереве и увидишь, что оно обеспечит нас всех пищей. "

Когда плод созрел, Мауи сорвал его. Мякоть ореха поделили на всех, а из его кожуры Мауи сделал затем две чаши, чтобы из них пить. А после этого он пел и танцевал, похваляясь своей доблестью и магическим превосходством, благодаря которым голова Чудовищного Угря превратилась в пищу:

Туна Древнейший, оказался

Просто женским ремешком,

всего-то снующим таракашкой!

Одурманенный побегами папоротника мохио,

Всего-то листка хватило, чтобы околдовать этого

простачка!
Что у него было против меня?

Да ничего!

"Так", заканчивается рассказ, "кокос стал пищей для всех людей, которые обитают в этом земном мире."

Рассказ об этом приключении записан со слов Фариуа-а-Макитуа, старого вождя на острове Фагату, который входит в состав архипелага Туамоту и находится в центре Тихого океана, к востоку от Островов Общества и Таити. В юности он был учеником Камаке, который, в свое время считался величайшим из мудрецов Туамоту.[21] Я представил первоначальную версию легенды о Хине и чудовищном угре без каких либо сокращений, не только потому, что она достоверно передает нравственную атмосферу древнего Полинезийского эпоса, но и потому, что она служит введением к нашим более поздним исследованиям магии, силы магии и роли эротических элементов в примитивном колдовстве.

Изложенный выше рассказ переведен с Полинезийского стилистического речитатива, который по форме и настроению весьма схож с архаическим церемониалом, из которого в шестом веке до н.э. развились греческая комедия и трагедия. Здесь все напоминает сатирические драмы, когда хор сатиров распевал в танце строфы и антистрофы, крутясь и вращаясь в лабиринтном танце, в то время как воспевалась легенда о боге или герое. Капитан Кук и другие ранние мореплаватели, бывшие в Тихом океане, описывали величественные религиозные праздники, где буквально сотни танцоров, собираясь в ровные шеренги и ряды, исполняли священные хулы* под бой барабанов, звуки калебасов, стук бамбуковых палок, ударяемых о землю, во время священных песнопений о героях, исполняемых солистами и многоголосыми хорами в строфах и антистрофах.[22] Например, меланхолическая горестная песнь Те Туны о потере Хины, когда люди убеждали его, что он должен пойти и отвоевать ее, в оригинале выглядит так:

Kua riro!

Te aroha i te

hoa ki roto i

te manava;

—kua riro.

Matagi kavea mai e

Kua riro.

Ho atu. . . .

Первый голос

Моя любовь была похищена у меня.

Второй голос

Горестная тоска по
жене шевелится

в моем сердце;

Хор

-ведь она теперь принадлежит другому.

Ветерок донес до меня весть

Что ее похитили у меня.

Мы выдвигаемся...

II

Ho atu matou ki Vavau,

Kia higo i te hoa—

—kua riro.

Matagi i aue e

Kua riro.

Te aroha. . . .

Первый голос

Мы выдвигаемся в Ваваю

Второй голос

Чтобы увидеть любимую-

Хор

-которая теперь принадлежит другому.

Воя, сам ветер оплакивает

Ту, что была украдена у меня.

Горестная тоска......

III

Te aroha i te vahine

ki roto i te manava.

Kia kite taku mata

i te ipo—

—kua riro.

Matagi i aue e.

Te aroha i-i-i-i-e!

Первый голос

Горестная тоска по жене поселилась в моей груди.

Второй голос

Возможно ли что глаза мои

снова будут созерцать возлюбленную

Хор

- что была украдена у меня; теперь в объятиях другого.

Даже ветер стенает.

Горьки мои муки и отчаяние.

 

Далее в этой главе мы снова обратимся к весьма запутанному, однако постепенно проясняющемуся вопросу отношения ранних тихоокеанских традиций к архаичным средиземноморским; но для начала давайте расширим наш спектр мифов и рассказов о полинезийском чудовищном угре. Тогда мы будем более подготовлены не только к анализу одной из версий этого мифа, представленных в Библии, но и осмыслению редуцированной роли змея в версиях мифа о греческой Персефоне и индонезийской Хейнувеле, где акцент идет на ритуальное жертвоприношение свиньи. Потому-что одним из наиболее важных и проясняющих аспектов доисторической перспективы, открытым сравнительным изучением мифа, является факт замещения змеи свиньей, в качестве священного животного лабиринта; после свиньи это место занял бык, а за ним- лошадь.

В ходе своей длинной истории, и еще более длительной предыстории расслоения, мифологема (мельчайший мифологический образ) происхождения пищевого растения развилась в широкий ряд взаимно проясняющих, однако поразительно различных вариантов, каждый из которых, похоже раскрывает одно неотъемлемое качество или аспект того, что однажды должно было быть первичной моделью, однако ни один из них нельзя выбрать в качестве полноправного ее представителя. Сравнение можно привести, пожалуй, с братьями сестрами, каждый из которых является представителем семейного типа, однако нельзя сказать, что кто-то один более, чем другой. И чем больше собранных экземпляров, тем более захватывающим и трудоемким становится процесс сравнения.

Например: на островах Дружбы (Тонга), рассказывают, что мальчик, Угорь, родился у человеческой пары, у которых также было две человеческих дочери. Угорь, который жил в пруду, выпрыгнул к своим сестрам, движимый желанием, но они разбежались, а когда продолжил преследование, они прыгнули в воду и стали скалами, которые и по сей день можно увидеть на берегу Тонга-Табу. Угорь отправился в плавание и добрался до Самоа, где снова поселился в озере. Но когда девственница, которая купалась там, забеременела из-за его присутствия, люди решили его убить. Он сказал девушке, чтобы она попросила людей отдать ей его голову, после того, как его убьют, и посадить ее, что она и сделала. И голова эта выросла в новый вид дерева, кокосовую пальму.[23]

На Мангайа, одном из островов Кука, рассказывают, что девушку эту звали Ина (диалектный вариант имени Хина), и она любила купаться в одном конкретном озере. Но в нем обитал огромный угорь, который, проплывая мимо, коснулся ее; это происходило раз за разом, пока однажды он не сбросил свою форму угря, представ перед ней в облике прекрасного юноши по имени Туна (и снова тут- Те Туна). Туна стал любовником Ины, он всегда приходил к ней в человеческом обличии, однако остальное время проводил в форме угря. И вот однажды он сказал ей, что пришло время ему покинуть ее навсегда. На следующий день, во время большого наводнения, он придет к ней в последний раз в форме угря, а затем она должна будет обезглавить его и зарыть голову. Туна появился; Ина сделала, как ей было сказано. С тех пор, каждый день приходила она на месте, где зарыла его голову, пока там не появился маленький зеленый росток, который вырос в прекрасное дерево, которое со временем дало плоды- первые кокосы. И на каждом орехе, если его почистить, можно увидеть лицо и глаза возлюбленного Ины.[24]

Шаблонные рассказы о происхождении растений распространены и на другие пищевые растения Полинезии. Например, согласно гавайской легенде, хлебное дерево впервые возникло, когда человек по имени Улу, живший рядом с современным городом Хило, погиб, чтобы спасти своего сына от голода. У него с женой был очень болезненный мальчик, чья жизнь была под угрозой из-за недостатка пищи, и тогда мужчина, в отчаянье, отправился молиться в храм в Пууэо, чтобы узнать у богов, что ему делать.

Божество этого храма принадлежало к группе, известной на Гаваях как «мо'о»- что значит "ящер," или "рептилия." Но на Гавайях водится лишь один вид рептилий, маленькая ящерка, не только безобидная, но, даже вызывающая умиление у людей; она снует туда-сюда по стенам домов, да висит на потолке, как мушка, отлавливая насекомых. Способ, с помощью которого мифологическая система островов возвысила это безобидное маленькое существа до размеров опаснейшего верховного дракона, служит самым наглядным из известных мне примеров того мифологического процесса, не так часто упоминаемого учебниках по нашему предмету, однако все же имеющего значительный вес и важность, который Др. Ананда К. Кумарасмвами в своих поздних трудах обозначил как land-náma, "называние земли" или "захват земли.[25]" Путем land-náma, "называния земли", или "захвата земли", особенности окружения новой обстановки ассимилируются переселенцами в соответствии с уже имеющимся у них мифологическим багажом. Мы уже видели, как роль змея была замещена угрем. И теперь мы предполагаем, что ту же самую роль змея выпало играть безобидной ящерке. Также уместным будет, в связи с этим вспомнить, как странствующие пилигримы и первые миссионеры Америки основывали свои Новые Ханааны, Назареты, Шароны, Вефили и Вифлеемы везде, где только не появлялись. Новая земля и все ее особенности, по возможности, как можно крепче привязываются к архетипам- духовно, психологически и социологически значимым архетипам той мифологической системы, которую люди привезли в своих сердцах. Таким образом земля духовно утверждается, освящается и ассимилируется с образом судьбы, которая- вечно приспосабливающийся динамизм человеческих жизней. В последующих главах у нас будет достаточно возможностей для рассмотрения той значительной роли, которую этот принцип играет в формировании символов. Сейчас же, он наглядно продемонстрирован нам чудовищным угрем и благородным мо’о - мифологическими персонажами отдаленных полинезийских островов.

А теперь же, вернемся к легенде о происхождении хлебного дерева: Когда мужчина, Улу, вернулся к жене из храма в Пууэо, он сказал, "Я услышал голос благородного Мо'о, и он сказал мне, что сегодня, как только тьма опустится над морем, а огни вулканической богини Пеле осветят облака над кратером горы Килауэа, мою голову покроет темная ткань. Когда я сделаю последний вдох, а дух мой отправится в обитель мертвых, ты должна будешь как следует зарыть мою голову рядом с бегущим ручейком. А мое сердце и внутренности закопай у двери нашего дома. Так же спрячь мои ступни, ноги и руки. А потом отправляйся к ложу, на котором мы так часто отдыхали вместе, и внимательно слушай всю ночь, но не выходи, пока лучи солнца не окрасят утреннее небо. Если, в ночной тиши ты услышишь звук падающих листьев и цветов, а затем стук, будто тяжелый плод упал на землю- знай, моя молитва была услышана и жизнь нашего мальчика будет спасена." Сказав это, Улу тут же упал вниз лицом и умер.

Его жена пропела скорбную погребальную песнь, но сделала все в точности, как он сказал, а наутро обнаружила, что ее дом окружен зарослями растительности.

"У дверей," читаем мы версию легенды у Томаса Трама,[26]

"на том самом месте, где она закопала сердце своего мужа, выросло величественное дерево, покрытое широкими, зелеными листьями, покрытыми росой и сияющими в лучах утреннего солнца, а на траве лежал спелый, круглый плод, упавший с него. И она назвала это дерево Улу (хлебное дерево) в память о своем муже. Ручеек скрылся за зарослями странных растений, с огромными листьями и свисающими с него гроздьями длинных желтых фруктов, которые она назвала бананами. Пространство между ними заросло пышной растительностью из тонких стеблей и скрученных лоз- первые она назвала сахарным тросиком, а вторые- ямсом; все остальное пространство было покрыто маленькими кустарниками и съедобными корешками, каждому из которых она дала подобающее название. Затем оно подозвала своего маленького мальчика, искупала его, собрала плоды хлебного дерева и бананы, и, отложив самые крупные и лучшие для богов, зажарила оставшиеся на горячих углях, сказав ему, что отныне это будет его еда. С первым укусом здоровье вернулось к малышу и с тех пор он становился все сильнее и статнее, пока не возмужал окончательно. Он стал могущественным воином и слава о нем разнеслась по всему острову, а после его смерти, в его честь назвали островок в заливе Хило, на котором он был похоронен, и зовется он так и по сей день. "

Важная система подобных мифов и ритуалов, сказок и народных обычаев, ядром которых является идея взаимозависимости смерти и жизни (в парах убийство-поедание, рождение-смерть) была обнаружена на всем протяжении широкого экваториального пояса тропиков от Судана на западе Африки, через Индийский океан а оттуда в Полинезию, вплоть до Острова Пасхи, где эта идея предстает в обличие пойманной и съеденной рыбы.

"Где наша древняя владычица?" читаем мы, к примеру, в тексте, предоставленном нам местным жителем, который зачитал (или, по крайней мере, делал вид, что читает) нам одну из загадочных иероглифических табличек с Острова Пасхи, которая, по его словам, хранилась там много поколений. "Известно," продолжил он чтение, "что она превратилась в рыбу, которую, однажды, поймали в стоячих водах... Прочь, прочь уйди, если не знаешь имени этой рыбы: этой прекрасной рыбы с маленькими жабрами, которую принесли в пищу Великому Королю, на блюде извивалась она." [27]

Мотив этот, предстает перед нами в различных образах, от каннибалистических ритуалов, до лирического воспевания родительской любви; одна суть у всех одна и та же. Есть так же и объяснение столь обширному ареалу его распространения. Тихоокеанский бассейн на протяжении многих тысяч лет служил путем сообщения и культурного обмена, а население Полинезии в основном прибыло из индонезийской области. На самом деле, единая Малайско-Полинезийская языковая семья тянется от самого Мадагаскара (от побережья юго-восточной Африки) к востоку до Острова Пасхи (к побережью Перу), и от Новой Зеландии на северу к Формозе, и на северо-восток к Гавайям.[28] Подобное лингвистическое родство указывает не только на культурные и исторические связи, но также и на психологические гомологии, и до такой степени, что даже самый страстный приверженец теории параллельного развития затруднился бы (думаю я) объяснить с помощью своих драгоценных принципов то совпадение в названиях чисел от одного до десяти, которое мы можем наблюдать ниже[29]:

 

МАДАГАСКАР

ИНДОНЕЗИЯ

ПОЛИНЕЗИЯ

 

МАЛАГАСИЙСКИЙ

МАЛАЙСКИЙ

ЯВАНСКИЙ

ТАГАЛЬСКИЙ

САМОАНСКИЙ

МАОРИ

1

isa

sa

sa

isa

tasi

tahi

2

rua

dua

ru

dalawa

lua

rua

3

telu

tiga

telu

Tatlo

tolu

toru

4

efatra

ampat

pat

Apat

fa

wha

5

limi

lima

lima

Lima

lima

rima

6

Eni (na)

anam

(ne) nem

Anim

ono

ono

7

fitu

tujuh

pitu

Pito

fitu

whitu

8

vali

dulafan

wolu

Walo

valu

waru

9

sivi

sambilan

sono

Siyam

iva

iwha

10

fulu

puluh

puluh

Polo

sefulu

nahuru

На следующем этапе нашего сравнительного исследования мы последуем за предметом нашего изучения к берегам Перу и Мексики, в джунгли Амазонки и на равнины Северной Америки.

V. Параллелизм или Диффузия?

Исследования в области археологии и этнографии за последние пол века сошлись на том, что древние цивилизации Старого Света- Египта, Месопотамии, Крита и Греции, Индии и Китая, произошли из одного источника, и что этой общности происхождения достаточно, для того, чтобы объяснить сходство форм построения их мифологического и ритуального аппаратов. Как уже было отмечено ранее,* истоки этих процветающих обычаев были установлены в неолитическом базисе Ближнего Востока, первые упоминания о которых мы встречаем в 7500-5500 вв. до н.э., а затем, в 3200 в. до н.э., приблизительно в этом же регионе, мы наблюдаем в среде жрецов множество открытий, творческих и научных прорывов, в числе которых: астрономический календарь, искусство письма, математические науки и попытки вычисления с их помощью пространства и времени, а также концепция колеса. Больше нигде в мире не было замечено ни неолитических поселений, ни продвинутых цивилизаций, достигших такого же уровня развития, поэтому вероятность распространения не только базовых технологий продвинутых цивилизаций, но также и устоев деревенской жизни, основанной на сельском хозяйстве и скотоводстве, из Ближнего Востока по всему миру аргументируется, подкрепленная обильной документацией, группой ученых, под предводительством венского профессора Роберта Гейне-Гельдерна.

Однако, как уже было отмечено, до сих пор до конца не ясно, каковы предпосылки возникновения неолита. Конечно же, необходимо признать, что базовые технологии высших цивилизаций афро-евразийского полушария произошли от ныне сложившейся Ближневосточной матрицы. Тем не менее, при всем уважении к мастерству земледелия и животноводства ранних неолитических деревень Ближнего Востока, они, все же, представляют собой лишь отдельную область значительно более крупной зоны, и не могут претендовать на большее. До сих пор не до конца ясно, когда же началось одомашнивание свиньи в области, которую мы можем грубо обозначить как Малайско-Полинезийская сфера; также не знаем мы, как давно началась примитивная культивация кокоса, банана, и клубневых пищевых растений. Таким образом, хотя, с одной стороны, может показаться, что следует рассматривать большинство мифов и ритуалов Малайско-Полинезийской области в качестве упрощенных версий более развитых ритуалов ближневосточного прото- или базального неолита, у нас все же есть веские причины предполагать прямо противоположное. Но пока (учитывая имеющиеся у нас факты), принято считать, что развитие обоих этих сфер протекало одновременно; то есть, развитие культуры в Старом Свете, от уровня собирательства (охота, сбор корней) до культивации пищи (земледелие, скотоводство) следует изучать в качестве широко распространенного, однако единого процесса.

При всем уважении к Новому Свету, мы с удивлением отмечаем, что по этому вопросу до сих пор ведутся яростные и ожесточенные научные дискуссии.

Например, большинство антропологических школ Северной Америки придерживаются следующей непоколебимой точки зрения:

На обоих полушариях, человек начал путь своего развития, в качестве кочевого охотника, оснащенного каменными орудиями, палеолитического дикаря. На обоих он заселил огромные пространства, и приспосабливал свою жизнедеятельность ко всем видам окружающей среды. Затем, опять же на обоих полушариях, началась культивация диких растений и рост населения; концентрация большого количества людей в одном месте привела к образованию социальных группировок и стремительному развитию ремесел. Началось использование гончарных изделий, изготовление одежды из волокон и шерсти, одомашнивание животных, обработка металлов-в первую очередь золота и меди, а затем более тяжелых сплавов, бронзы. Затем развилась письменность.

Параллели мы находим не только в материальной сфере. Так же, как и в старом, в Новом Свете разрасталось жречество; священнослужители объединялись в группы, либо становились полноправными властителями, воздвигали для своих богов величественные храмовые сооружения, украшенные живописью и скульптурами. Священнослужители и повелители сооружали для себя искусные гробницы, оснащенные всем необходимым для будущей жизни. Политическое развитие также происходило одинаково. На обоих полушариях, группа примыкала к группе, чтобы затем объединиться в племена; вступая в союзы и завоевывая территории, они все разрастались, пока не превратились в величественные, империи.

Сходства поразительны. И если полагать, как сегодня считается, что развитие индейцев протекало независимо, не подвергаясь какому-либо влиянию извне, мы можем прийти к важному выводу. Мы можем заключить, что люди обладают врожденным стремлением к предприятию неких определенных шагов, для достижения того, что мы называем цивилизацией. И что у них есть врожденная способность, при надлежащих условиях окружающей среды, воплотить это желание в жизнь. Другими словами, мы можем прийти к выводу, что цивилизация является неизменным результатом действия законов, лежащих в основе роста культуры и управляющих отношением человека к культуре.[30]

Однако Лео Фробениус в 1930 году занял прямо противоположную позицию, которой с тех пор придерживаются ученые Европы и Южной Америки. Придерживаясь мнения, что первобытные земледельческие деревни экваториальной Америки являлись лишь продолжением культурного направления, пришедшего с востока, из Полинезии, уже установленного им ранее в области, находящейся между Суданом и Островом Пасхи; он утверждал, что основной американский континуум охотничьей культуры, пришедший на континент из северо-восточной Сибири, через Берингов пролив, и распространившийся вертикально вниз от Аляски до мыса Горн, должно быть, был горизонтально прорезан Полинезийскими мореплавателями и разделен ими, подобно клином. "В наших трудах по изучению Океании," писал он, "вы можете видеть, что между Америкой и Азией, не было никакой пропасти, напротив, существовало стабильное сообщение. Предположение о том, что Полинезийцы решили ограничиться в своей экспансии и вернуться на Остров Пасхи, противоречит всему, что нам известно об особенностях местной культуры Океании. К тому же, от Гавайев к северо-западному побережью идет прямой путь ветряных течений, и у нас есть свидетельства частого его использования."[31]

Самый веский довод изоляционистов, обычно приводимый на каждый аргумент диффузионистов, заключается в том, что полинезийские миграции начались позже, значительно позже, чтобы рассматривать их в качестве оказавших влияние на развитие земледелия и процветанию высших цивилизаций Нового Света. Период великих полинезийских миграций они относят к 10-14 вв. н.э., а первое появление полинезийцев на столько отдаленных для них островах на юге Тихого Океана- не раньше пятого века н.э.[32] В то время как первые признаки земледелия в Новом Свете датируются куда ранее: Например, Спинден указывает 4000 в. до н.э., Крёбер - 3000 в до н.э.[33]

Однако, на самом деле, точные доказательства, свидетельствующие об использовании земледелия в Америке, датируются 1016± 300 вв. до н.э., и были найдены на северном берегу Перу, в Хуака Приета.* Там, в долине Чичама, в 1940-х был раскопан ряд курганов, содержащих прекрасные образцы, четыре из которых, имеют чрезвычайную значимость и были датированы с помощью нового радиоуглеродного анализа (C-14) следующим образом:

1. Образец № 598: древесный уголь из очагов каменных пород, 2348 ± 230 до н.э. Нет доказательств использования земледелия на этой стадии. Данный образец свидетельствует лишь о существовании общества первобытных охотников, рыболовов и собирателей.

2. Образец № 321: древесина, предполагается связь с продуктами земледелия, 1016 ± 300 вв до н.э. На этой стадии уже появляются ранние продукты земледелия, ко всеобщему удивлению это: а) плетенные изделия (сети и циновки) из азиатского хлопка, и б) два маленьких изящных калебаса, с вырезанными на них стилизованными изображениями, предполагающими транс-тихоокеанскую тематику (двуглавая птица и маска, некоего человека-кота, либо человека-ягуара)- отметим, что тыква горлянка, из которой изготавливаются данные сосуды, не является исконно американским растением. Кроме того, рядом с этими останками были обнаружены частички древесной материи (тапа: океанский и транс-тихоокеанский элемент).

3. Образец № 323: веревка, предполагается связь с грубыми керамическими изделиями: 682 ± 300 до н.э.

4. Образец № 75: древесина, предполагается связь с культивацией маиса: 715 ±200 до н.э.[34]

Очевидно, что данные датировки и близко не стоят к "раннему горизонту земледелия" 3000 - 4000 до н.э. А тем временем, в качестве противовеса мы имеем подтвержденную радиоуглеродным анализом дату 1530 ± 200 до н.э., установленную для некоего поселения на острове Сайпан, входящем в состав Марианских островов, расположенном глубоко в Тихом океане, на 1500 миль к востоку от Филиппин.[35] Таким образом возражение "слишком поздно" сводится к нулю.

Самые последние аргументы в пользу независимого развития представлены в серии статей Венделя К. Беннетта, Алекса Д. Кригера и Гордона Р. Вилли в недавнем энциклопедическом обзоре антропологических наук «Антропология сегодня», опубликованном в 1953. Обобщая скажем, что в данном труде постулируется так называемый "Формативный период Нового Света" , предполагается, что тогда были разработаны основные неолитические технологии Перу и Центральной Америки; «центр или центры развития», говорит профессор Вилли, "находятся где-то между центральной Мексикой и Перу».[36] «Факты таковы,» отмечает профессор Беннет, «что земледельческая экономика Южной Америки, основанная на доместикации растений, распространилась по всей территории местности, сейчас известной как «Нуклеарная Америка». До сих пор не установлено, происходило ли распространение данного комплекса путем миграции ли диффузии, или, быть может, он развился независимо. Так или иначе, два главных центра продвинутой цивилизации выросли на этом формативном базисе, по большей части независимо друг от друга: первый в Мезоамерике, а второй в Центральных Андах ... в промежуточном регионе, однако, формативный комплекс сохранился в неизменном виде и распространился вокруг Карибского моря."[37]

Однако, до сих пор не понятно, к какой дате отнести этот Формативный период Нового Света. "Точно не позднее 3000 лет назад [т.е., 1000 до н.э.], а возможно и намного ранее," пишет, например, профессор Джулиан Х. Стюард в своем "Интерпретирующем заключении", завершающем изданный им внушительный шеститомник Руководство по индейцам Южной Америки, "индейцы начинают одомашнивание традиционно американских растений".[38] Также никто не может точно сказать, где началось формирование Формативного периода Нового Света. "Место его происхождения не известно", пишет профессор Стюард, "но, это может быть Южная Америка".[39]

А может быть и совершенно другое место, как мы можем судить, исходя из тех найденных на берегах Перу калебасов, датируемых 1016 ± 300 вв. до н.э. Горлянка не дикий, но культивируемый вид, отмечает Карл О. Зауэр, и нуждается в специальном уходе. "Это не какой-нибудь камыш," пишет он. "Она никак не могла распространиться случайным образом", продолжает он, "просто занесенное океаном семечко не проросло бы, без помощи земледельца, который должен был отнести его в пригодную для роста среду." [40]

Но горлянка не единственное растение, занесенное в Америку через Тихий океан. Азиатский хлопок, который попал в Новый Свет тогда же и отмечен на самых ранних стадиях земледелия докерамического периода как в Перу, так и в Чили, не только хорошо прижился там, но даже смешался с диким американским видом, который уже, в свою очередь, вновь попал в Полинезию, а через нее добрался до самих Фиджи.[41]В этой связи можно добавить, что кокосовая пальма выращивалась в тропиках доколумбовской Америки "в огромных рощах", а это не то растение, которое может вырасти само по себе из семечка, занесенного на пляж;[42]также примечателен тот факт, что в доколумбовой Америке культивировался амарант (который также известен, что весьма знаменательно, под названием - "свиной сорняк"), зерна и коренья которого использовали в качестве пищи, точно так же, как в Индии и других азиатских странах с муссонным климатом;[43] еще одно доказательство- плантан, продукт, обычный для индийской кухни, также было широко распространен в тропиках Нового Света, от южной Бразилии до Халиско в Мексике, и похоже, он был завезен туда еще до прибытия Колумба;[44]опять же, тот факт, что происхождения самого маиса до сих пор остается неясным, наталкивает нас на мысли об участии в этом юго-восточной Азии;[45]и наконец, тот факт, что ряд растений, о которых известно, что впервые они были культивированы в Америке, был найден на юго-западе Тихого океана (а именно орех, канавалия, фасоль луновидная, хикама и батат-последний даже называется одинаково в Перу и Полинезии: кумар/кумара)[46] - сложив все это мы не можем отрицать факт американского участия в культурообмене с малайско-полинезийской сферой.

Профессор Поль Риве, почетный директор Musée de l'Homme в Париже, отметил, что на побережье Чили и Перу, а также в некоторых Мексиканских регионах, используется полинезийский стиль запекания;[47]можно также провести сравнение между системой письма острова Пасхи и идеограммами Колумбии, Венесуэлы и высокого Перуано-Боливийского плато; в различных частях Америки, от Аргентины до острова Ванкувера, нашли двадцать один артефакт с полинезийским дизайном- деревянные дубинки, идентичные найденным на Островах Южного океана в Перу и среди Тлинкитов северо-западного побережья; известно, что в самой Полинезии существовала традиция морских путешествий за пределы Острова Пасхи, и что как катамараны южно-тихоокеанских островов, так и перуанские плоты из бальсовых бревен были пригодны для трансатлантического плавания: также и в Перу было принято отправлять экспедиции на Запад; например, одна из таких экспедиций состояла из четырехсот лодок и двадцати тысяч человек, отправил ее один из последних перуанских инков, Тупак-Инка-Юпанки, и она вернулась примерно через девять-двенадцать месяцев, с черными пленниками и латунным (медным) троном, а на острове Мангарева, также существовала традиция "красных людей, что пришли с востока с флотом из кораблей, подобных плотам." Экспедиция "Кон-Тики" Тура

Хейрдала летом 1947, из Перу к островам Туамоту на перуанском плоту из бальсовых бревен, доказала настолько наглядно, насколько это только возможно, возможность совершения подобного рода путешествий.

"Что удивительного может быть в предположении о том," спрашивает монсеньор Риве, после рассмотрения этого вопроса, "что Полинезийцы, будучи самыми искусными мореплавателями в мире, смогли добраться до берегов Америки? Они отлично разбирались в течениях и ветрах, могли плыть ночью, так как умели ориентироваться по звездам, и они спокойно могли предпринимать путешествия длинной в 2000, а иногда даже в 4200 миль, не высаживаясь на берег. Они умели находить даже мельчайшие полинезийские острова, раскиданные по просторам Тихого океана, всего лишь по маленькому облачку, которое поднимается над островом более чем на 11.000 футов и может быть заметно опытному глазу с расстояния 120 миль. Их двойные каноэ, пироги делали от семи до восьми миль в час, 75 миль за десять-двенадцать часов в день; таким образом, такая лодка могла преодолеть расстояние от Гавайев до Калифорнии, или от Острова Пасхи до южно-американского побережья за двадцать дней."[48]

Но мы не можем говорить, что Полинезийцы добрались туда первыми; так как у нас имеются результаты радиоуглеродного анализа калебасов из Хуака Приеты; кроме того, хлопок, кокос и амарант были завезены туда до приезда полинезицев. Поль Риве настаивал на том, что это были меланезийцы, указывая на то, что одна из американо-индейских языковых групп (Хоканские языки Центральной Америки, Мексики и Калифорнии) имеет больше сходств с меланезийским, чем, даже, полинезийский. А в 1923 профессор А.Л. Крёгер из Университета Калифорнии, которого, смею надеяться, тогда еще никто не мог обвинить в диффузионизме, следующим образом отреагировал на один из образцов, выражая надежду на то, что он, в итоге, окажется ошибочным, или, на крайний случай, уникальным случаем совпадения:

"Было обнаружено поразительное сходство флейт пана с Соломоновых островов с теми у северо-западных бразильский индейцев. В обоих ноты в каждой нечетной трубке отличаются на кварту. Четные трубки расположены между нечетными, и каждая из них отличается на полутон, таким образом, формируется еще один "квартовый круг". Но на этом сходства не заканчиваются. При изучении инструментов оказалось, что абсолютная высота тона Меланезийского и Бразильского совпадает. Так, коэффициент вибрации трубок, если расстраивать их по очереди, составляет: 557 и 560.5; 651 и 651 ; 759 и 749; 880 и 879! Результаты настолько сходны, что сначала может показаться, что это никак не может быть случайным совпадением. Эти данные было предложено, и в некоторых кругах это предположение приняли, считать свидетельством наличия исторической связи между западным Тихим океаном и Южной Америкой. Однако если такая связь и существовала, то очень давно, так как не осталось никаких этому свидетельств, нет ни расового, ни языкового сходства, и, на самом деле, ничего конкретного, что могло бы на нее указывать. Эти инструменты- непрочные. Первобытные люди, руководствующиеся в своей работе "правилом большого пальца", могли сделать такой точный инструмент только по аналогии с другим подобным, и то не факт. Да мы и не знаем, заботила ли их вообще эта "абсолютная точность". Поэтому нам кажется невероятным, чтобы это совпадение было результатом древней диффузии: должно быть, во время изучения была допущена ошибка, либо, шанс один на миллион, изучаемые инструменты совпали совершенно случайным образом.

Конечно же, остается совпадение по шкале интервалов, и это и правда может быть случаем параллелизма. Однако, я думаю, что все гораздо проще, как это обычно и бывает. Квартовые круги образуются сами собой, в связи с характерной для обох регионов практикой передувания. Это приводит к появлению обертонов; из них второй- "частичный третий тон", является пятым над основной октавой, таким образом последовательность нот как в нечетных, так и в четных рядах трубок, если рассматривать ее в основной октаве, была бы ложной и отличалась бы на четверть. Выходит, что сходство основывается лишь на физическом законе звука. Все "совпадение культур" сводится, таким образом к рядам трубочек, передуванию тонов и пересечению четных и нечетных элементов. Но, пожалуй, эти сходства и то более интересны и достоверны, чем большинство из известных нам "случаев параллелизма". На самом деле, если бы они были подкреплены сходствами и в других областях культуры, мы вынуждены были бы задуматься о возможности существования связи между Меланезией и Бразилией."[49]

На самом деле, конечно же, существует огромное количество совпадений: использование духовых трубок с отравленными дротиками; жевание лайма, смешанного с наркотиком; характерный способ прядения, известный как "икат"; добывание древесной ткани (тапы); охота за головами с церемониальным сохранением отрезанной головы; тайные мужские сообщества с их тайными уловками и приспособлениями для запугивания женщин; размещение целых сообществ в одном доме; строения на сваях; игра в ниточки (в которой нитью, надетой на пальцы, образуют различные узоры), где каждому из узоров присвоено свое имя; определенные виды

ловушек на рыб и животных; также как и специфический способ ловли морских черепах, когда через хвост рыбы-прилипалы продевается нить, а затем ее отпускают, чтобы она могла присосаться к черепахе; щелевые барабаны и внушительный ряд других характерных музыкальных инструментов; обнаженные женские фигурки (угадайте чьи!); и т.д. и т.д. ad infinitum- нет нужды снова разбирать калебас, кокосовых орех, амарант и использование азиатского хлопка.

Профессор Роберт Гейне-Гельдерн предложил хорошо проработанную, тщательно обоснованную теорию, основывающуюся на концепции существования около-тихоокеанской культурной зоны, представленной особым стилем в искусстве, скорее всего произошедшим из восточной Азии и датируемым третьим тысячелетием до н.э. Характерную для него скульптурную форму мы можем наблюдать на северо-западном побережье Америки- это тотемы: вертикальные ряды из комбинаций геральдических, генеалогических или мифологических человеческих и животных фигур. Другой характерный мотив, также представленный в искусстве северо-западного побережья мы находим в изображениях определенной тематики, которые вышивают на одежде и древесной материи, используют для татуировок, картин, барельефов: изображения птиц, рыб, животных или людей, как будто сплюснутые, открытые, подобно книге, будто подвешенные. Еще один характерный мотив- широко посаженная человеческая фигура, часто с высунутым плоским языком, доходящим до подбородка- на ум сразу же приходит ассоциация с одним из изображений греческой Медузы Горгоны, чью голову Персей забрал из Африки, как раз перед тем, как спасти красавицу Андромеду от змея. На всей территории около-тихоокеанской культурной зоны в искусстве обыгрывается знаменательный мотив великого змея, космического змея, в качестве супруга богини. Как показал Гейне-Гельдерн характерные идиосинкразии старого тихоокеанского стиля, как композиционные, так и тематические, можно легко отыскать не только в искусстве северо-западного побережья, но и в Меланезии (Новая Ирландия и некоторые части Новой Гвинеи), а также среди Дьяков на Борнео, Батаков Суматры и Игоротов Филиппин- а это, отметим, то самое место, где обитала наша дева Дема Хейнувеле. И наконец, профессор Гейне-Гельдерн продемонстрировал, что некоторые характерные черты этого стиля успешно прижились в раннединастическом Китае- Шан (1523-1027 вв до н.э.), Ранний Чжоу (1027-771 вв до н.э.) и Поздний Чжоу (771-221 вв. до н.э.)- где они объединились с чертами, полученными путем диффузии от великой культурной матрицы Ближнего Востока, а затем, на китайских кораблях попали в Индонезию, Меланезию и Полинезию, а также в Северную и Южную Америку, поэтому мы видим его проявления в искусстве лишь в прибрежных областях северо-западного побережья, Центральной Америки, Перу и на Амазонской низменности.[50]

При дальнейшем рассмотрении, характерных моделей высоких цивилизаций великих Майа, Ацтеков и цивилизаций Перу в их поздние периоды, и сравнении их с египетскими, месопотамскими, индийскими и китайскими цивилизациями, среди множества других аналогий мы находим: основной неолетический комлекс, включающий в себя земледелие и скотоводство (в Америке это лама, альпака и индейка), изготовление циновок, плетение корзин, расписную керамику, как тонкую, так и грубую, тканные изделия с элегантными узорами, как из шерсти, так и из азиатского хлопка, обработку металлов (золото, серебро, олово, платина, сплавы из меди с оловом, свинцом, мышьяком, серебром, сплавы из золота с серебром), применение метода cire-perdue- литье по выплавляемым моделям, используемого для изготовления скульптур, в том числе, золотых колокольчиков; высокоразвитую календарную систему, дающую схему взаимосвязанных больших и маленьких циклов, присваивающую божеств различным небесным сферам, вводящую понятие гороскопа, идею о циклах сотворения и уничтожения вселенной, мифологический образ космического древа с орлом на вершине и змеем у корней; богов-хранителей и присвоение цветов четырем сторонам света, четырем элементам (огонь, воздух, земля и вода), присвоение раю-небес, а аду- подземного мира, искусную прядильщицу богиню луны, и погибающее и воскресающее божество. Кроме того, при рассмотрении социологического устройства мы находим: четыре социальных класса-жрецы, аристократы, земледельцы (простой народ) и рабы, со знаками отличия, практически идентичными с теми в древнем мире: опахала, скипетры, навесы, паланкины, а также, обычай трубить в раковину для ознаменования появления короля; понимание города, как столицы империи, сооружение дорог и прекрасных дворцов и храмов, храмы на вершинах пирамид, идентичные тем, что находятся в Месопотамии, и архитектурные сооружения, включающие в себя колоннады, винтовые лестницы, лепные дверные и оконные проемы, колонны и т.д.; различные виды искусств, включающие в себя мозаики, барельефы и горельефы, резьбу по нефриту, настенную роспись, мемориальные монументы и написание книг.

Ключевые даты представлены ниже.

I. Формативный период (1500-c. 500 вв. до н.э.)

(Сравнение Старого Света: базальная стадия и высокий неолит)

1. Первые следы земледелия и гончарных изделий:
от 1500 в. до н.э.

Калебасы Хаука Приета, ткани из коры, хлопок: 1016 ±

300 до н.э.

Керамический комплекс в Гуанапе (Перу) - необработанные керамические изделия,

ткачество, маис: 1250(?)-850 вв. до н.э.

Керамический комплекс Закатенко (Мексика) - обработанные, украшение керамические изделия

и фигурки: 1500(?) - 1000 вв. до н.э.

2. Развитый, "до-классический" элитарный стиль: начиная с 1000 в до н.э.

Чавинский комлекс (Перу)- изделия из золота, колоссальные архитектурные сооружения и скульптуры, культ ягуара: 850-500 вв. до н.э.

Ольмекский комплекс (Мексика) - резьба по нефриту, пирамиды и большие каменные головы, культ ягуара: 1000-500 вв. до н.э.

II. Классический период (500 в. до н.э. - 500 в н.э.) (Сравнение иератических городов-государств Старого Света)

Центральная Америка
До Майа (Чиканель)

(424 в. до н.э. - 57 в. н.э.)*[51] Календарь, искусство письма, церемониальная архитектура из камня и алебастра.

Ранний Майа (Тзаколь)

(57-373 вв. н.э.)* Великие каменные города-храмы (Тикаль и Уашактун): кровельные крыши и арки, резные каменные монументы, полихромная керамика.

Поздний Майа (Тепеу)

(373-727 вв. н.э.)*Множество новых городов-храмов, кульминация 530 в. н.э.; величественные культурные сооружения (т. е. Пьедрас Неграс); распространение влияния, но затем снижение: многие города покинуты (причина неизвестна). Процветание, также, тахинского (побережье Мексиканского залива) и улуанского (Гондурас) стилей.

Перу
Салинар / Галлиназо

(500-300 вв. до н.э.) Обработанные керамические изделия, кирпичные пирамиды, одомашненные ламы, развитое ткачество и металлургия.

Моче, Наска и Ранний Тиа-хуанако

( о. 300 в. до н.э. - 500 в. н.э.) Развитое земледелие, культивация разнообразных культур (маис, фасоль, арахис, картофель, батат, перец чили, маниока, тыква, горлянка, хлопок, кокос, лебеда и т. д.); оросительные работы, внушительные храмы-пирамиды из кирпича, фрески; иерархически организованное общество; жилища из кирпича или камня; изысканная керамика; металлообработка в золоте, золотых сплавах и меди. Обработка металлов на северном побережье (Моче), ткание гобеленов (Наска), обработка камня на высокогорье.

 

III. Исторический период (о. 500-1521/33 н.э.)

Центральная Америка Майяпанская лига (727-934 гг. н.э.) *[52] Прибытие новых людей с юго-запада: введение новой религии, новых обычаев и новой архитектуры (включая многочисленные мотивы, предполагающие свежее влияние Юго-Восточной Азии); возрождение старых городов (Чичен-Ица) и создание новых (Маяпан, Ушмаль); период, заканчивающийся разрушительной войной между Чиченом-Ицей и Майяпаном.

Тольтек/Миштек

(908-1168 - 1150-1350 вв. н.э.) Мишкоатль, варвар с севера, основал империю Тольтек, его сын, легендарный Кецалькоатлем, время правления которого известно как "Золотой век Тулы", когда "хлопок рос в огромном изобилии, блистая всеми красками." Тула была уничтожена 1168 в. н.э.; империя распалась, в течение двух веков, власть была в руках Миштеков с побережья Оахаки.

Ацтеки

(1337-1521 гг. н.э.). Последняя исконно мексиканская империя, завоеванная Кортесом, 1521.

Перу
Поздний Тиуанако

(о. 500-1000 н.э.) Экспансия высокогорных районов(Тиуанако) на прибрежные (Моше, Наска); огромные мегалитические памятники; элегантные золотые, серебряные и медные изделия; позолота, литье, отжиг, плакирование серебром; тзательно-обработанная керамика (полихромная посуда в области Наска, трехмерные фигуры на севере), текстиль (из шерсти и хлопка), гобелены и резьба по камню.

Чиму

(о. 1000-1440 гг. н.э.). Период войн и фортификационных сооружений, альянсов и коалиций; новые королевства и новые города ("период градостроительсва"); процветание великого мегаполиса Чиму, Чанчан (около нынешнего Трухильо): восемь квадратных миль стен, улиц, водохранилищ и кирпичных пирамид; умелые, но незамысловатые ремесленные и зудожественные изделия.

Инки

(о. 1440-1533 гг. н.э.) Последняя исконная империя Перу, захвачена Писсаро, 1533.

Обобщение довольно грубое, в связи с тем, что у нас до сих пор нет точных дат, а авторитеты не могут прийти между собой к соглашению.[53]

«Классический период» здесь расположен намного позже, очевидно, чем по сравнению с его наступлением даже в Китае, где, в отличие от Месопотамии (3200 г. до н.э.), Египта (2800 г. до н.э.), Крита и Индии (2600 г. до н.э.), где развитая письменность, календарь и изучение сакральных небесных тел начали развиваться лишь о. 1523 B.C. Могущественная империя Хана была достигла процветала в период о. 202 г. до н.э. - 220 н.э., когда их большие торговые суда, через Индокитай вели торговлю с Римом. На северо-востоке Индокитая доминировала культура Донгшон, представители которой главенствовали в южных водах примерно с 333 в. до н.э. до о.50 в н.э., также, как и морские торговцы из юго-восточной Индии, Явы, Суматры и Камбоджи начиная с седьмого века и заканчивая двенадцатым нашей эры. Основные элементы "классического периода" Центральной Америки не просто характерны также и для Азии (ступенчатые пирамиды, применение архитектурного приема "ложный свод", характерные гробницы, иероглифической письмо, в сочетании с развитым календарем и астрономическими науками, а также высокий уровень изготовления каменный скульптур), но также, как доказал доктор Гордон Экхольм,[54] многие сюжеты, присущие искусству Майа "классического периода" свидетельствуют о явном заимствовании у Индии, Явы и Камбоджи; например: арка в виде трилистника, трон в форме тигра, посохи и сидения в форме лотоса, использование раковин, которые для них представляют растения, крест и священное дерево (часто в центре изображается маска чудовища, а на верхних ветках -птица), колонны и балюстрады, инкрустированные змеями, скульптуры львов и тигров, медные колокольчики... И после этого мы должны полагать, что Америка оставалась в стороне?

Если это так, то перед психологией стоит колоссальная задача объяснения причины такого удивительного сходства, куда более сложная, чем, например для археологии или этнографии, которым для этого необходимо лишь доказать возможность совершения морских путешествий длинной шесть тысяч миль по Тихому океану в 1500 в до н.э.

"Возможно ли, чтобы эти удивительные совпадения были лишь следствием схожего развития человеческого тела и разума," спрашивает профессор Гордон Р. Вилли, "или же это плод культурного наследия, пришедшего через океан?"[55]

Остается только догадываться.

VI. Ритуал типа любовь-смерть в доколумбовой Америке

Самый известный пример мифологемы убитого, посаженного и ставшего пищей божества в Северной Америке мы находим в мифологии народа Оджибва, обитающего в районе Великих озер, их мифология, записанная в 1820-ч молодым правительственным агентом США Генри Роу Скулкрафтом (1793-1864), стала источником и вдохновением для Песни о Гайавате" Генри Лонгфелло. Супруга Скулкрафта была христианизированная индианка; некоторые из его родственников были чистокровными индейцами. Мифы рассказывались на языке, который нельзя назвать ни чисто английским, ни чисто оджибвейским — это был беглый местный диалект. Поэтому не следует судить слишком строго манеру его выражения, только потому, что она не схожа с той у современных "профессионалов" по изучению индейской культуры, которые, вместе со своими "информаторами" во время сравнительно непродолжительных посещений умудрились выработать в своей среде удивительно переменчивый, пытающийся имитировать примитивный, однако совершенно сухой и прозаичный антропологический стиль, который, в итоге, является чем то средним между двумя стилями и лишь очень слабо передает изящество и утонченность местного мышления. Быть может Скулкрафт и не силен в литературных изысках, но по крайней мере, его прозу не спутать с дословным переводом.

Приводим его вариант "Легенды о Мондамине, или Происхождении индейской кукурузы", которая послужила источником для пятой главы повести Лонгфелло: "Пост Гайаваты"

В минувшие времена жил бедный индеец со своей женой и детьми в прекрасном уголке. Не только был он беден, но и совсем не умел добывать еду для семьи, а дети его были слишком малы, чтобы ему помочь. Хотя он и был беден, он всегда был добр и никогда не проявлял недовольства. Всегда был он благодарен Великому Духу за все, что получал. Его старший сын также унаследовал его нрав, он уже достиг возраста, когда мог пройти церемонию Ке-иг-ниш-им-о-вин, он должен был поститься, чтобы узнать, что за дух будет вести и защищать его в жизни.

Вунж, а так его звали, с детства был послушным мальчиком, задумчивого и мягкого нрава, поэтому в семье его очень любили. Как только стали заметны первые признаки весны, они построили для него простую маленькую хижину, на уединенном месте в удалении от их собственной, чтобы никто не беспокоил его во время этого торжественного ритуала. К тому времени он уже полностью подготовился, поэтому он сразу же вошел в нее и приступил к посту.

Первые несколько дней он развлекался ранними прогулками в лесу и в горах, изучая ранние растения и цветы, делал он это, чтобы сон его был сладким, а сны- прекрасными. Однажды, гуляя по лесу, почувствовал он сильное желание узнать, как же растут растения, травы и ягоды, без человеческой помощи, и почему некоторые- пригодны для пищи, а в других течет лекарственный или ядовитый сок. Когда он утомился от прогулки, он снова вспомнил об этом своем желании и сразу отправился в хижину; хотел он, увидеть во сне что-нибудь такое, что послужило бы на благо его отцу и семье, и всем остальным. "Конечно!" подумал он, "Великий Дух сотворил все на земле, и ему мы обязаны своими жизнями. Но разве не мог он придумать для нас способа полегче добывать пищу, чем охотиться на животных, да ловить рыбу? Попытаюсь найти ответ в своих снах."

На третий день он очень ослаб, и не покидал постели. И пока он лежал, привиделось ему, что с небес спустился прекрасный юноша, и он подошел к нему. На нем были богатые красочные одежды, со множеством зеленых и желтых украшений разных оттенков. На голове его красовался плюмаж из развевающихся перьев, а движения были изящны.

"Мой друг, меня послал к тебе," произнес этот небесный гость, "Великий Дух, что сотворил все, что есть на земле и на небе. Он все видит и знает о цели твоего поста. Он видит, что ты из лучших побуждений желаешь блага и процветания своему народу, и что не нужно тебе ни могущества, ни славы воина. Я послан, чтобы наставить тебя и показать тебе, как можешь ты сделать благо своим близким."

Затем он сказал молодому человеку подняться и приготовиться к бою, ведь только так он мог добиться желаемого. Вунж знал, что из-за поста он слишком слаб, но он почувствовал, как мужество поднимается в его сердце, и тут же вскочил, готовый предпочесть смерть поражению. Он принял вызов, последовала тяжелая борьба, но когда он почувствовал, что силы покидают его, прекрасный незнакомец сказал: "Друг мой, достаточно на этот раз; Я снова вернусь, чтобы испытать тебя"; и, улыбнувшись, он исчез так же, как и появился.

На следующий день небесный гость снова появился и возобновил испытание. Вунж почувствовал, что сил у него даже меньше, чем раньше, чем слабее он себя чувствовал, тем мужественнее он становился. Видев это, гость снова заговорил с ним, он сказал то же, что и раньше, добавив: "Завтра тебя ждет последнее испытание. Будь сильным, друг мой, ведь только так сможешь ты одолеть меня и достигнуть своей цели."

На третий день он снова появился в то же время, и они возобновили бой. С каждым боем бедный юноша был уже совсем без сих, но решительно настроен преуспеть, или погибнуть пытаясь. Он собрал последние силы, после того как они поборолись некоторое время, незнакомец остановил бой и объявил себя проигравшим. Он вошел в хижину, впервые за все время, сел рядом с юношей и стал давать наставления о том, что следует делать дальше.

"Ты отстоял свое желание перед Великим Духом," сказал незнакомец. "Ты сражался мужественно. Завтра будет уже седьмой день твоего поста. Отец даст тебе пищу и это укрепит тебя, а так, как завтра последний день твоего испытания, ты победишь. Я знаю, что это будет так, а я скажу, что ты должен будешь сделать, чтобы принести благо семье и племени." "Завтра," повторил он, "я встречусь с тобой и мы сразимся в последний раз; и, как только ты одолеешь меня, ты должен будешь сорвать все мои украшения, и повалить меня на землю, затем очисти ее от корней и сорняков, разровняй и зарой меня на этом месте. После того, как сделаешь это, оставь мое тело в земле и не беспокой его, но, иногда приходи, чтобы посмотреть, ожил ли я, и внимательно следи за тем, чтобы на моей могиле не росло ни травы, ни сорняков. Каждый месяц покрывай меня свежей почвой. Если сделаешь все, как я сказал, то достигнешь своей цели и сможешь принести благо твоим соплеменникам, научив их тому, чему научил тебя я." Затем он подал ему руку и исчез.

Утром пришел отец юноши с легкими закусками, он сказал: "Сын мой, ты постишься уже достаточно долго. Если Великий Дух благосклонен к тебе, то он появится сейчас. Уже семь дней не было у тебя во рту ни кусочка пищи, ты не должен жертвовать своей жизнью. Повелителю жизни это не нужно."

"Отец мой," ответил юноша, "подожди, пока солнце не зайдет.

У меня есть веская причина продлить пост до этого часа."

"Ну что же," произнес старик, "я подожду того часа, когда ты готов будешь принять пищу."

Гость появился в обычное время и испытание силы возобновилось. Хотя юноша и отказался принять пищу. которую ему принес отец, он чувствовал, будто силы наполняют его изнутри, и начал сражаться с удвоенной силой и отвагой. Он схватил своего небесного противника, бросил о землю, сорвал с него прекрасные украшения и плюмаж, и, увидев, что тот мертв, тут же зарыл его, предварительно подготовив все, как ему было сказано, в полной уверенности, что его друг снова вернется к жизни.

Затем он вернулся в хижину отца и съел немного приготовленной для него пищи. Но ни на минуту не забывал он могилу своего друга. На протяжении всей весны он приходил туда, выпалывал сорняки и рыхлил землю. Скоро он заметил, что из-под земли появились зеленые ростки; и чем тщательнее он, в соответствии с указанием друга, ухаживал за землей, тем быстрее они росли. Однако он тщательно скрывал все от отца.

Так проходили дни и недели. Лето подходило к концу, и вот, однажды. после долгого отсутствия на охоте, Вунж попросил отца следовать за ним, к тихому, уединенному местечку из его прошлого. Палатки больше не было, вся площадка была освобождена от сорняков, а над ней возвышалось высокое, величественное растение, с яркими шелковыми волокнами-волосами, увенчанными раскачивающимся плюмажем из огромных листьев и золотыми гроздьями по бокам.

"это- мой друг," воскликнул юноша; "это друг всех людей. Это Мондамин ("маис"). Нам больше нет нужды полагаться только на охоту; теперь, если мы будем ухаживать за этим даром, сама земля будет кормить нас! Он потянул себя за ухо. "Видишь, отец мой," сказал он, "вот зачем я постился. Великий Дух услышал мой голос, и послал нам нечто новое, теперь нашим людям не придется зависеть от одной только охоты и рыболовства."

Затем он передал своему отцу наставления, которые ему дал незнакомец. Он сказал, что внешнюю оболочку нужно срывать так же, как сорвал он украшения со своего друга во время боя; а затем, он показал, как подвешивать плод над огнем, так, чтобы оболочка стала коричневой,

а сам плод остался цел. Затем, они собрались всей семьей, чтобы отведать этот новый плод, выражая благодарность Милостивому Духу, за этот дар. Так, в мире появилась кукуруза, которая существует и по сей день.[56]

Восхитительный южноамериканский образец этой же мифологемы был записан Теодором Кох-Грюнбергом, во время его экспедиции в джунгли Амазонской низменности в 1903-1905 гг. Эти племена, который могут показаться примитивными, так как обитают в практически непроходимом зеленом аду, и дикими (каковыми они, определенно, являются), культивируют ряд пищевых растений, среди которых самым важным является маниока (кассава)- растение, которое содержит смертельный яд (синильную кислоту), который необходимо нейтрализовать путем готовки, чтобы питательное корневище можно было употреблять в пищу. Женщины, чей традиционный наряд- это их тело, с которого они удаляют все волосы, высаживают маниоку в маленьких садах, расчищенных для них в джунглях мужчинами, в то время, как последние, которым в качестве одежды достаточно скудного клочка ткани или ниточки в области паха, занимаются охотой, рыболовством и попытками выкрасть самых привлекательных женщин из соседних племен. Маниока не только является основным источником питания и используется в качестве яда для дротиков у этих людей, из нее также можно получить слабый опьяняющий напиток, который существенно оживляет их праздничные танцы; таким образом, это растение содержит в себе все главные мистические функции Дема: оно одновременно поддерживает жизнь, вызывает смерть и поднимает дух.

Однако искусство выращивания, приготовления и использования этого чудесного растения (от которого, кстати говоря, произошла тапиока), лишь один из аспектов богатого чудесного наследия обитателей этих джунглей, которые, определенно, не так просты, как могут показаться на первый взгляд!; известно, что во время своих праздников они используют целый ряд музыкальных инструментов, которые никак нельзя отнести к примитивным: трубы из коры и древесины, большие и маленькие, кларнеты, флейты и флажолеты, окарины, флейты пана, и вид "ревунов", сделанный из трубки, вогнанной в банку, кроме того, мы также находим щелевые барабаны, которые Фробениус относит к "экваториальной зоне", и некий полый деревянный цилиндр высотой в три фута, которым, концом вниз, как пестиком, стучат в землю. Из легенды о чудесном солнечном мальчике Миломаки, которую профессор Кох-Грюберг записал среди племени каннибалов Йахуна, которые занимают территорию на левом берегу реки Апапорис, что находится практически на экваторе (2° с.ш.) и рядом с границей Колумбии и Бразилии (70° в.д.), мы узнаем о происхождении не только пищевых растений и первых праздниках урожая этого племени, но также и о происхождении флейт и свирелей, без которых не обходится ни одно ритуальное празднество:

Много лет назад, из большого Дома Воды, что находится в Стране Солнца, появился мальчик, который пел так чудесно, что люди шли отовсюду, чтобы увидеть его и услышать, как он поет; этого мальчика звали Миломаки. Но, когда те, кто слушали его, вернулись домой и съели рыбу, они все умерли. Поэтому их родные схватили Миломаки, который к тому времени уже был юношей, и, потому как он был столь опасен и убил их братьев, они сожгли его на огромном костре. Однако, до самого конца юноша продолжал чудесно петь, даже когда языки пламени лизали его тело, он пел: "Сейчас я умру, сейчас я умру, сейчас я умру, мой Сын, я покидаю этот мир!" И даже когда кожа его лопалась от жара, он продолжал выводить чудесную мелодию: "Теперь мое тело разрушится, теперь я мертв!" И его тело взорвалось. Он умер и был поглощен пламенем, но его душа вознеслась на небо, а из его пепла, в тот самый день, вырос длинный, зеленый стебель, который становился все больше и больше, разрастаясь, а на следующий день это было уже высокое дерево- первая пальма паксиуба* в мире...

Из древесины этой пальмы люди смастерили флейты, и из звучание было столь же прекрасным, как и голос Миломаки. И по сей день люди играют на этих флейтах, во время танцев на празднике урожая, в память о Миломаки, который создал и подарил им все плоды. Но женщинам и детям нельзя смотреть на флейты, потому что, если они это сделают, они умрут.[57]

Сейчас нам известно, что индейцы Северной Америки позаимствовали способ культивирования маиса либо у Мексики, либо у Перу, великих центров развитых цивилизаций Нового Света. Поэтому мы завершим наш краткий разбор американских вариантов нашей мифологемы ацтекским вариантом: Сэр Джеймс Дж. Фрейзер в своей "Золотой ветви" приводит один такой случай, позаимствованный им из сборника живых и увлекательных записей Бернардино Саагунского:

Во время большого праздника в Сентябре, которому предшествовал строгий пост в течение семи дней, они выбирали среди рабов девочку двенадцати или тринадцати лет, самую красивую из всех, чтобы она представляла на празднике богиню маиса Шилонен. Ее облачали в украшения богини, на голову укладывали митру, на шею ожерелье из початков маиса (она также держала их в руках), к головному убору также крепилось зеленое перо, символизирующее листья маиса. Это делалось, как нам говорят, чтобы подчеркнуть, что во время празднества маис уже почти созрел, но, так как он все еще был молодым, то и для того, что представлять его богиню, нужна была девочка юных лет. На протяжение всего дня они водили девочку, во всем ее облачении с зеленым плюмажем на голове, от дома к дому, танцуя, чтобы взбодрить людей после тягот и лишений поста.

К вечеру все люди собирались в храме, который освящался множеством светильников и свечей. Там они проводили ночь без сна, а в полночь, под торжественную мелодию труб, флейт и рожков, в залу заносили некую передвижную конструкцию, либо паланкин, украшенный гирляндами из початков маиса и перцев и наполненный разнообразными семенами. Эту конструкцию ставили у дверей залы, в которой находилось деревянная статуя богини. Зала эта была украшена и заполнена, как внутри, так и снаружи, гирляндами из маиса, перцами, тыквами, розами и семенами всех видов- зрелище было величественным; все пространство вокруг было занято этими подношениями из пищи благочестивых. Затем музыка утихала, в зал заходила торжественная процессия из жрецов и важных сановников, они держали в руках факелы и курильницы, а между ними шла девочка, играющая роль богини. Ее вынуждали взобраться на паланкин, где она возвышалась на маисе, перцах и тыквах, которыми он был заполнен, чтобы не упасть, она держалась за перила. Священнослужители окуривали ее со всех сторон; снова начиналась музыка, а тем временем, главный жрец внезапно выходил к ней с лезвием и резко срезал зеленое перо с ее головы, вместе с волосами, к которым оно было привязано, отхватив пряди у самого корня. Перо и волосы затем укладывались перед деревянной статуей богини с великой торжественностью, сопровождаясь сложным церемониалом, во время которого богиню слезно благодарили за изобильный урожай из плодов и злаков, который она даровала людям в этом году; так он возносил молитвы с рыданиями, и то же делали все, кто находился в храме. Когда церемония завершалось, девочку снимали с паланкина и уводили в место, где она должна была провести остаток ночи. Но все остальные оставались в храмовых залах, не смыкая глаз до утра. И вот, наступало утро, храм все еще был заполнен людьми, ведь покинуть святыню считалось святотатственным, а жрецы снова заводили девочку, облаченную в одеяние богини, с митрой на голове и ожерельем из кукурузных початков на шее. Снова она взбиралась на сооружение или паланкин, и стояла там, держась за перила. Затем главные храмовые сановники поднимали паланкин, и, в сопровождении остальных, которые несли кадила, играли на музыкальных инструментах и пели, шли процессией, через огромный храмовый двор, к зале бога Уицилопочтли, а затем обратно к зале, где стояло деревянное изображение богини маиса, которую представляла на празднике девочка. Затем девочку спускали с паланкина, и она стояла на полу, а точнее, на огромном количеством кукурузы и других овощей, которыми он был усыпан. В это время, все старшие сановники и дворяне вставали в ряд, один за другим, держа в руках чаши, наполненные свернутой кровью, которую они собирали из ушей в них в течение семи дней поста в качестве покаяния. Один за другим, они садились перед ней на корточки, что эквивалентно тому, как если бы мы встали на колени, отрывали корки крови из чаш и укладывали перед ней, в качестве подношения, в благодарность за все блага, которыми она, как представительница богини маиса, облагодетельствовала их. После того, как мужчины, таким образом, смиренно предлагали свою кровь представительнице богини, женщины повторяли эту процедуру: они также становились в ряд, каждая садилась перед девочкой на корточки и предлагала ей кровь из своей чаши. Церемония длилась долгое время, потому что каждый: большой и маленький, старый и молодой- все без исключения должны были сделать свое подношение воплощению божества. После завершения церемонии, люди возвращались домой с легким сердцем, и приступали к пиру из всех возможных мясных и овощных блюд, точно так же, говорят нам, как и добрые христиане вкушают мясо и предаются другим мирским радостям, после долгого воздержания во время Великого поста. Насытившись, утолив жажду и восстановив силы, после бессонной ночи, они возвращались в храм, чтобы увидеть завершение праздника. А завершение праздника было таким. После того, как люди собирались, священнослужители торжественно вводили девочку, воплощение богини; затем они бросали ее на гору из кукурузы и семян, отрезали ей голову, собирали фонтанирующую кровь в сосуд и поливали ею деревянную статую богини, стены залы, и все подношения: кукурузу, перцы, тыквы, семена и овощи. Затем, с обезглавленного тела сдирали кожу, и один из жрецов выступал и надевал ее на себя. Затем его облачали в одеяние, бывшее на девочке; на голову одевали митру, на шею- ожерелье из початков маиса, их же он держал в руках; в таком виде, он, во главе процессии из танцующих под бой барабанов, выходил из залы, ковыляя в полусогнутом виде, что естественно, учитывая то, что на нем был тесная липкая кожа девочки и ее одежда, которая была слишком мала для взрослого мужчины.[58]

Не удивительно, что испанские падре считали ритуалы Нового Света дьявольской пародией на их святую мессу!

В одной из версий мифологического события, произошедшего на заре времен, на основании которой и возник данный ритуал, рассказывается о богине Тлальтекутли, которая, однажды, гуляла в одиночестве на поверхности первичных вод- это была величественная, чудесная дева, на каждом суставе у нее имелись глаза и челюсти, которыми она видела и кусала, как дикий зверь, и там ее заметили два бога прародителя- Кетцалькоатль (Пернатый Змей) и Тескатлипока (Дымящееся Зеркало); они решили, что создадут из нее мир, поэтому превратились в могущественных змеев и направились к ней с разных сторон. Один обвил ее за правую руку и левую ногу, а второй- за левую руку и правую ноги, так, вместе, они разорвали ее на части. Из частей ее тела, они сотворили не только небо и землю, но также и богов. А затем, чтобы как-то искупить перед богиней свой проступок, все боги спустились на землю и, вознеся ей молитвы, сказали, что отныне из нее будут произрастать все плоды, необходимые людям для жизни. Так, из ее волос они сделали деревья, цветы и траву; из ее глаз- ручьи, водоемы и маленькие гроты; из ее рта- реки и большие пещеры; из ее носа- долины, а из ее плеч - горы. Но богиня рыдала всю ночь, ведь он страстно желала пожирать человеческие сердца. И она не успокоилась, пока их не принесли ей. И не приносила плодов, пока не насыщалась человеческой кровью.[59]



[1] Paul Wirz, Die Marind-anim von Hollandisch Süd-Neu-Guinea

(Hamburg: L. Friedrichsen and Company, Vol. I, 1922, Vol. II, 1925).

* Инструмент, также известный под названием Бычий Рёв (Прим.пер.)

[2] Ibid., Vol. II, pp. 40-44.

[3] Jensen, op. cit., pp. 34—38.

4. After ibid., p. 39.

[5] Ibid., pp. 168-70.

[6] Cf. Adolf E. Jensen, "Die mythische Weltbetrachtung der alten Pflanzer-Volker," Eranos-Jahrbuch 1949 (Zurich: Rhein-Verlag, 1950), pp. 440-47.

[7] Frazer, op. cit., p. 386.

[8] Homeri Hymnus in Cererem 2; also Ovid, Metamorphoses V, 385 ff.

[9] Frac, op. cit., p. 470.

[10] Jane Ellen Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion (3d ed.: London: Cambridge University Press. 1922).

[11] Scholiast to Lucian, Dial. Meretr. II. 1. translated by Jane Ellen Harrison in ibid. (1st ed., 1903), p. 122.

[12] Hippolytus, Philosoph. 5, 8.

[13] Walter Otto, "Der Sinn der eleusinischen Mysterien," Eranos-Jahrbuch 1939 (Zurich: Rhein-Verlag, 1940),
pp. 99-106.

[14] Ephemeris archaiologiki, 1883, Archaiologikê hetaireis en Athê-nais (Athens: Carl Beck, 1884), p. 81.

[15] Frazer, op. cit., pp. 479 ff.

[16] Ovid, Metamorphoses, IV.665 ff.
*Овидий, Метаморфозы, перевод с латинского С.В. Шервинского, IV.705. (Прим. пер.)

[17] Carl Kerényi, "Kore," in C. G. Jung and Carl Kerényi, Essays on a Science of Mythology (New York: Pantheon Books, The Bol-lingen Series XXII, 1949), pp. 179-87.

[18] Jensen, Das religiöse Weltbild einer frühen Kultur, pp. 66-77.

[19] Edward Winslow Gifford, Tongan Myths and Tales (Honolulu: Bernice Pauahi Bishop Museum Bulletin 8, 1924), p. 181.
* Бруссонетия бумажная (Прим. пер.)

[20] J. F. Stimson, The Legends of Maui and Tahaki (Honolulu: Bernice Pauahi Bishop Museum Bulletin 127, 1934), pp. 28-35. The account is from a chant from the Tuamotus, here abridged from Stimson's text and rendered in narrative style.

[21] Ibid., p. 3.
* Хула (гав. hula) — гавайский танец, сопровождаемый ритмической музыкой и песнопением, известным под названием меле. (Прим.пер.)

[22] E.g., Captains James Cook and James King, A Voyage to the Pacific Ocean (London: G. Nicol and T. Cadell, 1784), Vol. II, Ch.X.

[23] Gifford, op. cit., p. 183.

[24] William Wyatt Gill, Myths and Songs from the South Pacific (London: Henry S. King and Company, 1876),
pp. 77-79.

[25] Ananda K. Coomaraswamy, The Rg-Veda as Land-nama-bôk (London: Luzac and Company, 1935).

[26] Thomas Thrum, More Hawaiian Folk Tales (Chicago: A.C. Mc-Clurg and Company, 1923), pp. 235-41.

[27] W. J. Thomson, Te pilo te Henna, or Easter Island (Washington, D.C.: Smithsonian Report, 1889), pp. 518-19, as cited by Werner Wolff, Island of Death (New York:

[28] Meillet and Cohen, op. cit., p. 649.

[29] Ibid., pp. 663-64. 671.

[30] A. V. Kidder. "Looking Backward," Proceedings of the American Philosophical Society, LXXXIII, No. 4 (1940), pp. 527-37, cited by Clyde Kluck-hohn in Anthropology Today, p. 512n.

[31] Leo Frobenius, Geographische Kulturkunde (Leipzig: Friedrich Brandstetter, 1904), p. 450.

[32] Cf. A. L. Kroeber, Anthropology (1st ed.; New York: Harcourt, Brace and Company, 1923), p. 491.

[33] Cf. ibid., Fig. 36 (Spinden's diagrammatic representation of the development of native American culture) and p. 352 (Kroeber's own guess).

[34]Frederick Johnson, "Radiocarbon Dating," Memoirs of the Society for American Archaeology, No. 8 (Salt Lake City, 1951), pp. 10-18.

[35] Cf. Carleton S. Coon, op. cit., p. 149, and Harry L. Shapiro, "Les Iles Marquises: Prehistory of Polynesia," Natural History, May 1958, p. 265.

[36] Gordon R. Willey, "Archaeological Theories and Interpretation: New World," Anthropology Today, p. 375.

[37] Wendell C. Bennett, "New World Culture History: South America," Anthropology Today, pp. 220-21.

[38] Julian H. Steward, "South American Cultures: An Interpretative Summary," Handbook of South American Indians (Washington, D.C.: Bureau of American Ethnology, Bulletin 143, Vol. V, 1949), p. 749.

[39] Ibid., p. 769.

[40] Carl O. Sauer, "Cultivated Plants in South and Central America," Handbook of South American Indians, Vol. VI (1950), p. 506.

[41] Ibid., pp. 533-38.

[42] Ibid., pp. 524-25.

[43] Ibid., p. 497.

[44] Ibid., p. 527.

[45] Ibid., p. 404. See also, however, Paul C. Mangelsdorf, "New Evidence on the Origin and Ancestry of Maize," American Antiquity, XIX, No. 4 (1954).

[46] Sauer, op. cit., pp. 499-500, 502-503, 510, 513.

[47] Paul Rivet, "Early Contacts between Polynesia and America," Diogenes, No. 16 (Winter 1956), p. 82.

[48] Ibid., pp. 78-87.

[49] Kroeber, op. cit., pp. 226-27.

[50] Robert Heine-Geldern and Gordon F. Eckholm, "Significant Parallels in the Symbolic Arts of Southern Asia and Middle America," Selected Papers of the XXIXth International Congress of Americanists, Vol. I, The Civilization of Ancient America (Chicago: University of Chicago Press, 1951); Robert Heine-Geldern, "The Origin of Ancient Civilizations and Toynbee's Thesis," loc. cit.; Charles Wolcott Brooks, '"Reports of Japanese Vessels Wrecked in the North Pacific from the Earliest Records to the Present Time," Proceedings of the California Academy of Sciences, Vol. 6 (1875).

[51] См. отсылку на стр. 217 (прим.автора)

[52] Даты от 424 года до н.э. сх. с 934 н.э. Спендена в календаре майя. Не первышая 260 лет. Для обоснования более ранних серий см Коваррубиас, индийское искусство Мексики и Центральной Америки, стр. 218; также, Вилли и Филлипс, Метод и теория в американской археологии, с. 185, примечание 3 (Прим. авт.)

[53] Для сравнения: Anthropology Today, the articles by Wendell C. Bennett ("New World Culture History: Middle America"), Alex D. Krieger ("New World Culture History: Anglo-America"), and Gordon R. Wil-ley ("Archaeological Theories and Interpretation: New World"). A helpful chart and discussion will be found in Miguel Covarrubias, The Eagle, the Jaguar, and the Serpent (New York: Alfred A. Knopf, 1954), pp. 73-89. Further guidance will be found in Philip Ainsworth Means, Ancient Civilizations of the Andes (New York and London: Charles Scribner's Sons, 1931); P. Alden Mason, The Ancient Civilizations of Peru (London: Penguin Bocks, 1957); Sylvanus Griswold Morley, The Ancient Maya (Stanford: Stanford University Press, 1946); G. C. Vaillant, The Aztecs of Mexico (Penguin Books, 1950); Miguel Covarrubias, Indian Art of Mexico and Central America (New York: Alfred A. Knopf, 1957); and Gordon R. Willey and Philip Phillips. Method and Theory in American Archaeology (Chicago: University of Chicago Press, 1958). For the most recent study and C-14 datings of the Olmec complex, see Philip Drucker, Robert F. Heizer, and Robert J. Squier, Excavations at La Venta Tabasco, 1955 (Washington: Bureau of American Ethnology, Bulletin 170, 1959).

[54] Eckholm, loc. cit.

[55] Willey, op. cit., p. 37.

[56] Mentor L. Williams, ed.. Schoolcraft's Indian Legends (East Lansing, Mich.: Michigan State University Press, 1956), pp. 58-60.

[57] Theodor Koch-Grünberg, Zwei Jahren unter den Indianern: Reisen in Nordwest-Brasilien 1903-1905 (Berlin: Ernst Wasmuch A.G., 1910), pp. 292-93.
* Вид Iriartea ventricosa Mart (Прим. пер.)

[58] Frazer, op. cit., pp. 589-91.

[59] E. de Jonghe, "Histoyre du Mé-chique. Manuscrit français inédit du XVIe siècle," Journal de la Société des Américanistes de Paris, Nouvelle Série, Tome II, No. 1 (1905), pp. 28-29; cited by Jensen, Das religiöse Weltbild einer frühen Kultur, p. 119.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

мифология, юнгианская культурология

Читайте также

похожие материалы

  class="castalia castalia-beige"