Перевод

Маски Бога

Джозеф Кемпбел. 

Маски Бога

Изначальная мифология. 

Пролог. 

К ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ БОГОВ И ГЕРОЕВ.

I. ОЧЕРТАНИЯ НОВОЙ НАУКИ.

Сравнительное изучение мифологий всех народов мира вынуждает нас рассматривать историю культуры человечества как единое целое; ибо такие темы как похищение огня, потоп, царство мертвых, непорочное зачатие и возрождение героя известны по всему миру – они появляются повсюду в новых комбинациях, представляя собой при этом, подобно элементам калейдоскопа, всего несколько неизменных сюжетов. Более того, в то время как в сказках, рассказываемых ради развлечения, эти мифические темы принимаются легкомысленно – очевидно, в духе забавы – они появляются также и в религиозных контекстах, где воспринимаются не только как фактически верные, но даже как истинные откровения, живым свидетелем которых является вся культура, и из которых культура черпает свою энергию для духовного и светского влияния.  Не известно ни одного человеческого общества, в котором подобные мифологические мотивы не были бы воспроизведены в литургии; истолкованы провидцами, поэтами, теологами, или философами; представлены в искусстве; возвеличены в песнях; и экстатически прожиты в жизнеутверждающих видениях. Действительно, хроника нашего биологического вида, начиная с самой ранней её страницы,  была не просто отчетом о прогрессе человека, создающего инструменты, но – что более трагично – историей излияний полыхающих видений в умы пророков и историей попыток земных сообществ воплотить неземные заветы.  Каждый народ получил свою собственную печать и свой знак сверхъестественного предназначения, сообщаемого своим героям и ежедневно подтверждаемого жизнями и переживаниями этих людей.  И, хотя многие, кто преклоняется с закрытыми глазами в святилищах своей традиции, критически смотрят на чужие священнодействия и осуждают их, объективное и честное сопоставление сразу же выявляет то, что все они выстроены из материала единого фонда мифологических мотивов – по-разному отобранных, организованных, истолкованных и ритуализованных в соответствии с локальными нуждами,  но чтимыми каждым человеком на земле.

Такой предстает захватывающая психологическая, а также историческая, проблематика. Человек, по-видимому, не может утверждать себя во вселенной без веры в некий механизм общего наследования мифа. На самом деле, полнота его жизни, может показаться, стоит в прямой зависимости от глубины и широты его местной мифологии, а не его рационального мышления. Откуда исходит сила этих ирреальных материй, способных возбуждать популяции людей, создавая из них цивилизации, каждая из которых прекрасна и обладает убежденностью в своей собственной особой судьбе?  И почему должно быть так, что каждый раз, когда человек ищет нечто надежное для установления основания своей жизни, он выбирает не факты, которыми изобилует мир, но мифы древнего воображения – порой превращая жизнь в ад для себя же самого и своих соседей, во имя некоего жестокого бога, предпочитая  это тому, чтобы с благодарностью принимать богатства даруемые миром?

Должны ли современные цивилизации оставаться духовно запертыми и отделенными одна от другой в своих локальных понятиях о смысле общепринятой традиции;  или мы все же в состоянии прорваться к более глубоким пункту и контрапункту человеческого понимания? Важным фактом является то, что мифы наших разных культур воздействуют на нас, сознательно или бессознательно, как высвобождающие энергию, мотивирующие к жизни и как направляющие нас факторы; поэтому, даже в случае согласия между нами на уровне рационального мышления, мифы, которыми мы живем – или которыми жили наши отцы – могут вести нас, в тот же самый момент, в диаметрально противоположные стороны. 

Никто в научной среде последних лет, насколько мне известно, пока еще не пытался составить единую картину новых перспектив, открывшихся в областях сравнительного символизма, религии, мифологии и философии. Успешные археологические исследования последних нескольких десятилетий; замечательные открытия, оптимизации и согласования, достигнутые интенсивными исследованиями в сферах филологии, этнологии, философии, истории искусств, фольклора и религии; свежие идеи в исследованиях психологии; и многие бесценные вклады, внесенные в нашу науку учеными, монахами и литераторами Азии, объединились, чтобы предложить новый образ фундаментального единства духовной истории человечества. Не прилагая к тому лишних усилий, сокровищницы данных, свидетельств, уже находятся у нас под рукой в этих разрозненных отделениях нашего предмета, поэтому, кроме того, чтобы просто собрать воедино membra disjecta [разбросанные части] единой мифологической науки, я попытаюсь на следующих страницах дать первый набросок естественной истории богов и героев, истории, которая должна включать в себя в своей конечной форме всех божеств – как зоология включает в себя всех животных, а ботаника все растения – никого не расценивая как нечто неприкосновенное или находящееся за пределами научного исследования. Потому что, как в видимом мире растений и животных, так и в призрачном мире богов – также была своя история, эволюция, чреда превращений, подчиненных определенным законам; и выявить эти законы – подлинная цель науки.

II. КОЛОДЕЦ ПРОШЛОГО.
«Прошлое,  - писал Томас Манн в начале своей  мифологической тетралогии, «Иосиф и его братья», - это колодец глубины несказанной. Не вернее ли будет назвать его просто бездонным?»  И затем он отмечает: «Ведь чем глубже тут копнешь, чем дальше проберешься, чем ниже спустишься в преисподнюю прошлого, тем больше убеждаешься, что первоосновы рода человеческого, его истории, его цивилизации совершенно недостижимы» [1]

Наша исходная задача состоит в том, чтобы установить – так ли это на самом деле? И с этой целью сначала мы исследуем психологический аспект этого вопроса, узнаем, можно ли обнаружить в психосоматической системе человека какие-либо структуры или тенденции, на которые можно сослаться, как на истоки мифов и ритуалов; и лишь затем обратимся к археологическим и этнологическим свидетельствам, чтобы выяснить, какими были самые ранние обнаруженные нами образцы мифологического мышления.

Однако, как уже предупредил Т. Манн относительно искомых нами первооснов, -  «они снова и снова уходят от нашего лота в бездонную даль, в какие бы головокружительные глубины времени мы ни погружали его».  Потому как под первой глубиной, ранними цивилизациями, – которые являются не чем иным, как передним планом предыстории нашего рода – покоятся века и тысячелетия первобытного человека, великого охотника, более примитивного собирателя плодов, и так далее, уходя вглубь более чем на полмиллиона лет. И есть также третья глубина, еще более непостижимая и мрачная, предшествующая первобытному человеку, уходящая за горизонт человечества. Ибо мы можем найти ритуальные танцы среди птиц, рыб, обезьян и пчел. Таким образом, необходимо задаться вопросом, не обладает ли человек, как и остальные представители царства животных, врожденными склонностями отвечать на определенные сигналы, подаваемые окружающей средой и его сородичами, в строгом соответствии с паттернами своей расы?       

Концепция естественной науки о богах, сопоставленная с материалами уже имеющими свою научную классификацию, должна включать в свою сферу как примитивное и доисторическое, так и последние пласты человеческого опыта; не только обобщающе и эскизно, как своего рода протазис к основному предмету изложения. Потому что корни цивилизации глубоки. Первая большая и ужасная глава учебника по этому предмету должна быть разработана не менее полно, чем вторая, третья и четвертая. И ее охват будет значительно шире, чем у других; потому что ее пределы простираются за «темное прошлое и бездну времени», и нашим видовым аналогом этой главы является психологическое бессознательное, открытое в недавнем времени – сенсационно – внутри индивидуума. Изучая гроты, в которых обитали кроманьонские художники и колдуны; уходя еще дальше вглубь – разведывая логова каннибалов ледникового периода, жадно глотающих сырые мозги из разбитых черепов своих соседей; и еще дальше – исследуя загадочные известковые остатки от того, что теперь выглядит как шимпанзе-подобные пигмеи-охотники, жившие на открытых равнинах Трансвааля, мы должны обнаружить ключи к великим загадкам не только высоких культур Востока и Запада, но также и к тайнам наших собственных сокровенных ожиданий, спонтанных реакций и навязчивых страхов.

В настоящем томе, таким образом, исследуется, со всем доступным для этого освещением, глубокий, несказанной глубины, колодец прошлого. И, как цель «Усовершенствования наук» Бэкона, так и намерение данной книги, - «выяснить, какая часть знаний в достаточной мере разработана и совершенна, а какая часть осталась недоработанной или полностью отверженной».  Кроме того, там, где разбираемые представления обширны и самобытны, могут быть отмечены наводящие на размышления вехи, а также предприняты некоторые догадки относительно указанных смыслов. Но весь обзор вместе с его гипотезами, неукоснительно придерживается скорее предположений, чем определений; поскольку все эти данные никогда ранее не были суммированы воедино, обращаясь к науке о корнях богооткровения.     

Кроме того, после изучения духовных богатств доисторического человека, в трех последующих томах я последовательно рассмотрю формы Восточной и Западной мифологии, и то, что я предлагаю называть созидательной мифологией, представляющей собой оставшиеся естественные подразделения данного предмета. Поскольку под «Восточной» рубрикой  подразумеваются традиции довольно разнообразной и обширной, но все же сущностно единой области, представленной философскими мифами и мифологическими философскими системами Индии, Южной Азии, Китая и Японии – к которым можно добавить более ранние и более тесно связанные мифологические космологии архаических Месопотамии и Египта, так же как и более поздние и удаленные, но схожие системы доколумбовой Центральной Америки и Перу. И под «Западную» рубрику естественным образом попадают этически ориентированные мифологии Зороастризма, Иудаизма, Христианства и Ислама, в их взаимном отношении и противодействии к Греко-Романскому и Кельто-Германскому пантеонам.  И, наконец, в качестве «созидательной мифологии», будет рассмотрена наиболее важная мифологическая традиция современного мира, которая, можно сказать, родилась вместе с древними греками, достигла своего расцвета во время Ренессанса, и продолжает процветать в наши дни, развиваясь в работах художников, поэтов и философов Запада для которых чудо нашего мира как такового – каким его изучает современная наука - есть высшее откровение.

Более того, как сказал Т. Манн, в жизни человечества миф составляет раннюю и примитивную ступень мышления, а в жизни отдельного человека - позднюю и наиболее зрелую, [2] и отзвук этого аккорда будет слышен через все модуляции данного предмета - от примитивных стадий вплоть до самых поздних.

III. Диалог Науки и Романтики.

Вопрос о научном подходе к мифологии был трудноразрешим до конца девятнадцатого столетия ввиду огромной величины поля исследования и разрозненного характера свидетельств. Конфликт господствующих авторитетов, теорий, мнений бушевавших в ходе девятнадцатого столетия, когда объем знаний стремительно нарастал во всех областях исследований (классическая филология, востоковедение, сравнительная филология, фольклор, египтология, Библейская критика, антропология, и т.д.) напоминали суматоху из старой буддийской притчи «О слепых мудрецах и слоне». Те слепцы, которые трогали голову слона, заявляли «Слон подобен чану с водой»; но те, что стояли у его ушей сказали, «Он подобен корзине для веяния». Несколько человек щупали его живот. «Как же! - кричали они – он подобен складской коробке!» Те, кто трогал его за ноги, утверждали, что он похож на столбы; те, кто щупал его прямую кишку, говорили, что он похож на ступу; те, кто трогал его за член, сказали, что он похож на пестик; в то время как остальные, возле его хвоста, кричали, «Слон похож на опахало». И они неистово колотили друг друга кулаками, крича, «Вот на что похож слон, а на то слон совсем не похож!»; «Слон этому не подобен; вот чему он подобен!».   

«И именно так – говорит буддийская мораль – компания еретиков, монахов, брахманов, странствующих аскетов, подвергшихся ереси, увлеченные ересью, полагаясь на правоту еретических взглядов, оказались слепы и без глаз: не зная ни добра, ни зла, не зная ни верного, ни неверного, они ссорились и пререкались, ударяя друг друга кинжалами своих языков, говоря, «Это правильно, а это неправильно; Это не правильно, а это правильно». [3]

Антиковедение и библеистика являются двумя научными дисциплинами, благодаря которым могли появиться контуры зрелой компаративной науки. Однако, фундаментальный принцип христианской традиции, как это представляется, превращает в богохульство любое сравнение двух вещей, находящихся  на одной и той же мысленной плоскости; потому что, в то время как древнегреческие мифы признаются отражением естественного порядка, библейские мифы оказываются отражением порядка сверхъестественного. Отсюда следует то, что классические герои (Геракл, Тесей, Персей и т.д.) изучаются как литературные персонажи, а еврейские (Ной, Моисей, Иисус, Петр и т.д.) – должны обсуждаться как персонажи объективной истории; тогда как на самом деле сказочные элементы обычны для всех них в равной степени; ведь традиции Восточного Средиземноморья, как и Западного также имели своего предшественника -  Месопотамскую цивилизацию бронзового века -  чего никто не мог предположить прежде, до развития современной археологии.

Третьей и, в конечном счете, наиболее волнующей дисциплиной, внесшей свой вклад в общую суматоху, была быстро развивающаяся Арийская, Индо-Германская, или Индо-Европейской филология. Уже в 1767 году французский иезуит, отец Кёрду, обнаружил, что санскрит и латынь поразительно схожи. [4] Сэр Уильям Джонс (1746-1794) – первый значительный западный санскритолог, судья верховного суда Калькутты, основатель Бенгальского азиатского общества  был следующим человеком, увидевшим взаимосвязь языков, и, исходя из сравнительного изучения грамматических структур латыни, древнегреческого языка и санскрита, заключил, что все три этих языка «вышли», как он выразился, «из некоего общего источника, который, возможно, больше уже не существует» . [5] Франц Бопп (1791-1867) в 1816г. опубликовал сравнительное исследование санскритской, древнегреческой, латинской, персидской и немецкой систем сопряжения. [6] И, наконец, к середине столетия стало достаточно ясно, что удивительное распространение близко связанных языков может быть обнаружено в большей части цивилизованного мира: существует единая, широко рассеянная семья языков, которая должна была произойти из единого источника, и которая включает в себя, помимо санскрита и пали (языка буддистских писаний ), большинство языков северной Индии, а также сингальский язык (язык жителей Цейлона), персидский, армянский, албанский, болгарский; польский, русский и другие славянские языки; греческий, латынь и все европейские языки, за исключением эстонского, финского, саамского, венгерского и баскского. Таким образом, был обнаружен континуум, распространяющийся от Ирландии до Индии. И речь идет не только о языках, но также и о цивилизациях и религиях, мифологиях и литературных формах, способах мышления людей – все это без труда можно сравнить: например, ведический пантеон древней Индии, Эддический - средневековой Исландии, и Олимпийский пантеон древних греков. Не удивительно, что ведущие ученые и философы XIX столетия были впечатлены! 

Данное открытие указывало на то, что наиболее продуктивная, а также философски зрелая, плеяда людей в истории цивилизации, была связана с потрясающим этническим рассеиванием; поскольку оказалось, что даже на Востоке, родине многих темнокожих рас, присутствовали более светлокожие индо-арийцы, которые дали главный импульс для важнейшей культурной тенденции, представленной в ее наиболее ранней фазе в Ведах и в ведическом пантеоне (столь близких по форме и по духу к гомеровским гимнам и Олимпийскому пантеону греков, что у александрийцев не возникало никаких проблем с проведением соответствующих аналогий), и в ее поздней, более развитой фазе, представленной проповедями Гаутамы Будды, чей княжеский ум, - вдохновленный тем, что многие европейские ученые рассматривали в качестве характерно арийского типа духовности, - очаровал весь Восток, возводящий храмы и пагоды не какому-то Богу, но Буддовости (Buddhahood): это, так сказать, очищенное, совершенное, расцветшее, и полностью  просветленное сознание самого человека.

Это было роковое, потенциально очень опасное открытие; поскольку, несмотря на то, что оно было изложено в сухой научной терминологии, это открытие все же совпало с определенной эмоциональной тенденцией времени. В свете огромного количества открытий, происходящих в то время в бурно развивающихся областях физических, биологических и географических наук, мифологическая история Сотворения из Ветхого завета больше не могла восприниматься в буквальном смысле. Уже в начале семнадцатого века гелиоцентрическая модель вселенной была осуждена как противоречащая Святому Писанию, одновременно и со стороны Лютера и со стороны Римской Католической Инквизиции: в девятнадцатом же столетии тенденцией просвещенного мира было скорее отвергать Святое Писание, как противоречащее факту. И вместе с иудейским Писанием всерьез перестали восприниматься и иудейский Бог, а также претензия христианской Церкви на божественную власть.  

Ренессанс противопоставил иудео-христианскому идеалу послушания откровению Божьего закона, гуманизм древних греков.  И теперь - с открытием впечатляющей этнической непрерывности, объединившей гуманизм с глубокой, нетеологической религиозностью индийских Упанишад и буддийских сутр, с одной стороны, с примитивной жизненностью язычников-германцев, разрушивших христианизированный Рим лишь затем, чтобы впоследствии самим стать христианами, с другой стороны – появилась причина, по которой языческая часть, противостоящая иудео-христианской части культурного наследия Европы, стала намного значительнее. Более того, поскольку доказательства по всей видимости указывали на саму Европу, как источник, из которого вышли глубоко вдохновляющие и творческие духовные традиции – и, в особенности, на область Германии – шок романтического европейского восторга взбудоражил весь научный мир. Братья Гримм, Якоб и Вильгельм (1785-1863 и 1786-1859), собирали свою коллекцию сказок с верой в то, что в них могут обнаружиться остатки ядра индо-европейской мифологии. Шопенгауэр встретил первый перевод Упанишад как «наиболее благотворное и возвышающее из того, что возможно прочитать в мире» [7] И в древней германской мифологии Вотана, Локи, Зигфрида и Дочерей Рейна надлежащее средство для воплощения своего гения нашел Р. Вагнер.  

Таким образом, когда пара дилетантов с творческим воображением выносит сенсационный продукт филологического исследования за рамки академического изучения, где одна мысль приводит к возникновению другой мысли, в область политической жизни, где мысль ведет к действию, и лишь одной мысли вполне достаточно, создается потенциально очень опасная ситуация. Первый шаг в этом направлении был предпринят в 1839 году, когда французский аристократ, Курте де Лиль (Courtet de l'Isle), предложил политическую теорию на основе того, что он задумал как новую науку, в своей работе под названием «La Science politique fondee sur la science de l'homme; ou, Etude des races humaines» («Политическая наука, основанная на науке о человеке: или, Исследование человеческих рас») (Париж: 1839). Эта тенденция была развита в четырехтомной работе Артюра де Гобино «Essai sur l'inegalite des races humaines» (1853-1855) («Эссе о неравенстве человеческих рас») и Жоржа Ваше де Лапужа «L'Aryen et son role social» («Ариец и его социальная роль») (1899), и требовала только лишь знаменитого труда английского зятя Вагнера Хьюстона Стюарта Чемберлена, «Основания девятнадцатого столетия» (1890-1891), дабы обеспечить фон для работы Альфреда Розенберга «Der Mythus des 20. Jahrhunderts» (Миф ХХ века) (1930), и в итоге превратить планету в пекло. 

     Очевидно, что мифология это не игрушка для детей. Не является она и вопросом устаревшим, неактуальным для современного человека действия. Поскольку ее символы (будь они представлены в зримой форме изображений или в абстрактной форме идей) достигают и затрагивают глубочайшие центры мотивации, одинаково побуждая к действию как грамотных, так и неграмотных, приводят в движение толпы людей и целые цивилизации. Таким образом, существует реальная опасность в несоответствии фокуса, вынесшего последние открытия технологического прогресса на передний план современной жизни, и объединяющего мир в единое сообщество, с  оставленными в стороне антропологическими и психологическими открытиями из которых и могла развиться соответствующая моральная система.  Ибо действительно безрассудно проповедовать детям, которые будут запускать ракеты на Луну, мораль и космологию, основанную на концепциях Хорошего Общества (Good Society) и говорить о месте человека в природе, отведенном ему еще до одомашнивания лошади!  И мир сейчас слишком мал, а доля человеческого здравомыслия достаточно велика для старой игры в Избранный Народ (будь то Иегова, Аллах, Вотан, Ману, или Дьявол), посредством которой племенные народы пытались выстоять против своих врагов в те времена, когда змеи еще могли разговаривать. 

     Призрачные, анахроничные звуки криков арийской битвы быстро исчезли из театров изучения девятнадцатого столетия как только произошло более широкое осмысление человеческого сообщества – в первую очередь благодаря массе абсолютно непредвиденной информации, полученной от пионеров археологии и антропологии. Например, очень скоро выяснилось, что не только ранние индоевропейские племена должны были быть смешанными со многими другими расами, но также и то, что большая часть изобретений, приписываемых им, в действительности происходили от ранних, намного более развитых культур Древнего Египта, Крита и Месопотамии. Более того, всемирное распространение основных тем классической мифологии, библейской мифологии и религиозного знания – находящихся далеко вне сферы возможного воздействия как арийцев, так и семитов – настолько возвеличило роль предыстории цивилизации, что прежние проблемы оказались устаревшими.

     Степень важности этих новых открытий для образа человека девятнадцатого столетия можно понять из сводного графика многих показательных моментов; например:

1821 Жан Франсуа Шампольон извлек ключ к египетским иероглифам из Розеттского камня, раскрывая, таким образом, доступ к религиозной литературе, оказавшейся древнее, чем греческая и еврейская приблизительно на две тысячи лет. 

1833 Уильям Эллис, «Полинезийские Исследования» в 4-х томах (Polynesian Researches 4 vols.), открыли взору исследователей мифы и обычаи народов островов Южного моря.

1839 Генри Роу Скулкрафт, «Алгские Исследования» в 2-х томах (Algic Researches), представил первую значительную коллекцию мифов индейцев Северной Америки.

1845-50 Сэр Остин Генри Лейард раскапывает древнюю Ниневию и Вавилон, открывая богатства месопотамской цивилизации.

1847-65 Жак Буше де Кревкёр де Перт, «Кельтские и допотопные древности» в 3-х томах (Antiquités celtiques et antédiluviennes),  установил, что человек существовал в Европе в период Плейстоцена (более ста тысяч лет назад) и, на основе классификации кремневых орудий, определил три периода Древнекаменного Века (Old Stone Age), которые обозначил как: (1) «Век Пещерного Медведя» (the Cave Bear Age), (2) «Век Мамонта и Шерстистого Носорога» (the Mammoth and Woolly Rhinoceros Age), и (3) «Век Северного Оленя» (the Reindeer Age).    

1856 Иоганн Карл Фульрот обнаружил в пещере в восточной Германии кости Неандертальца (Homo neanderthalensis), великого охотника Века Пещерного Медведя и Века Мамонта.

1859 Появляется великая работа Чарльза Дарвина «Происхождение видов».

1860-65 Луи Ларте на юге Франции раскапывает останки кроманьонца, вытеснившего неандертальца в Европе в Век Северного Оленя, в конце Плейстоцена.

1861 Пополь-Вух, древний Центральноамериканский мифологический текст, был представлен научному миру аббатом Брассёром де Бурбуром (Abbe Brasseur de Bourbourg).  

Начиная с этого важного десятилетия шестидесятых годов и в последующем, была признана универсальность базовых тем и мотивов мифологии, а также бытовало предположение о том, что возможно найти для этого соответствующее психологическое объяснение; затем, одновременно (1868г.) из двух отдаленных друг от друга уголков научного мира появились следующие работы: в Филадельфии, «Мифы Нового Света» Дэниела Г. Бринтона (Daniel G. Brinton's The Myths of the New World), где сравниваются примитивные и высокоразвитые мифологии Старого и Нового Света; в Берлине, «Das Beständige in den Menschenrassen und die Spielweite ihrer Veränderlichkeit» Адольфа Бастиана, где он применяет точку зрения компаративной психологии и биологии к рассматриваемым им проблемам «констант» (constants) и «переменных» (variables) в мифологии человечества.

1871 Эдвард Б. Тайлор в своем труде «Первобытная культура: исследования развития мифологии, философии, религии, языка, искусства и обычаев» применяет психологическое объяснение концепции «анимизма» к систематической интерпретации всего спектра первобытной мысли.

1885 Генрих Шлиман раскапывает Трою (Гиссарлык) и Микены, исследует догомеровские и доклассические уровни греческой цивилизации.

1879 Марселино де Саутуола открыл на своих владениях в северной Испании (Альтамира) великолепные наскальные рисунки Века Мамонта и Века Северного Оленя.           

1890 Сэр Джеймс Джордж Фрэзер опубликовывает кульминационную работу для всего периода антропологических исследований, «Золотая ветвь».

1891-1892 В Центральной Яве, на реке Соло, рядом с Тринилем, Эжен Дюбуа откапывает кости и зуб «Утраченного звена», Pithecanthropus erectus («обезьяночеловек прямоходящий») – имеющего объем мозга промежуточный между гориллой (максимальный объем около 600см3) и средним современным человеком (около 1400см3)

1893 Сэр Артур Эванс начинает свои критские раскопки.

1898 Лео Фробениус выдвигает новый подход к изучению первобытных культур (Kulturkreislehre, «теория культурных кругов»), где он определяет первобытный культурный континуум, простирающийся от западной экваториальной Африки в восточном направлении, через Индию и Индонезию, Меланезию и Полинезию, через Тихий океан к экваториальной части Южно Америки и ее северо-западному побережью. [8] Это было радикальным вызовом более старым школам интерпретации - «параллельного развития» или «психологическим», представителями которых являлись К. Бринтон, А. Бастиан, Э. Тайлор и Ф.Боас, -  поскольку  обширная и смелая теория первобытного трансокеанского «распространения» затрагивала вопрос о распределении так называемых «универсальных» тем.  

Во время этого эпохального столетия практически невероятных духовных и технологических преобразований, случилось так, что прежние горизонты растворились, и центр тяжести всех исследований переместился от небольших областей изучения локальных племен к широко развернувшейся науке о самом человеке в его новом мире. Более старые дисциплины восемнадцатого века, которые, как это казалось раньше, в достаточной мере заполняли поле гуманистических проблем, стали лишь отдельными областями намного более обширного предмета. И тогда как раньше главный вопрос заключался в том, обладает ли человек сверхъестественным происхождением или лишь естественным, теперь, когда оказалась распознанной универсальность мифологических тем, принимаемых прежде как доказательство божественного источника происхождения религии,  «превосходящей естественное познание человека», как утверждает Фома Аквинский, доказывая, таким образом, что «Бог находится далеко за пределами того, что человек способен подумать о Боге»; [9] когда пришло осознание того, что все эти сверхъестественные мотивы не были чем-то особенным ни для одной традиции, но являются общими для всего религиозного наследия человечества, напряжение между «ортодоксальным» и «языческим», «возвышенным» и «примитивным», просто растворилось. И сейчас главными вопросами, первостепенной заботой человека стали, во-первых – вопрос о том, должны ли такие мифологические темы как смерть и воскрешение, непорочное зачатие, творение из ничего, быть  отброшены разумом, как всего лишь следы первобытного неведения (суеверий), или, напротив, должны толковаться как отображение ценностей, лежащих за пределами рационального познания (трансцендентные символы); и во-вторых, могут ли эти мифологические мотивы, как продукты стихийной жизни психики, появляться независимо друг от друга в разных частях мира (теория параллельного развития), или же, они, как изобретения определенного периода времени, должны были распространиться посредством ранних миграций или более поздних взаимодействий между народами (теория распространения). 

     В девятнадцатом столетии было несколько компетентных личностей, готовых встретить эти вопросы без предубеждений и подтасовки доказательств для своего исследования; поскольку психология того времени не обладала ни информацией ни гипотезами, необходимыми для глубокого исследования психэ. Выдающийся физиолог, психолог и философ Вильгельм Вундт (1832 - 1920), мастерски рассмотрел целое этнологическое поле с психологической точки зрения во многих своих работах по этнологической психологии (Volkerpsychologie); но он осознал и открыто заявлял, что широта и глубина этого многообещающего предмета еще не были в достаточной мере оценены. [10] Научные исследования глубин психики, однако, уже были начаты в неврологической клинике Сальпетриере, Париже, где Жан-Мартен Шарко (1825 - 1893), профессор патологической анатомии медицинского факультета, открывал новые горизонты в своих исследованиях истерии, паралича, заболеваний мозга, старения и гипноза. [11] Молодые Зигмунд Фрейд (1856 - 1939) и Карл Г. Юнг (1875 - 1961) были среди его учеников; и силу и направление, избранное им для изучения, можно оценить по их путям в исследовании темных, недоступных пределов психики. Однако, применению новых открытий, касающихся феноменологии «бессознательного» невротических личностей, к этнологическим материалам пришлось дожидаться движения, инициированного в двадцатом веке работами «Либидо, его метаморфозы и символы» (1912) [12] Юнга и «Тотем и табу» (1913) [13] Фрейда. Направление исследований Вундта и Шарко уже подготовили путь, но полномасштабное применение законов и гипотез науки бессознательного в областях религии, мифологии и фольклора, литературы и истории искусства, являлось лишь многообещающей возможностью для науки тех дней. 

И все же, как отметил Томас Манн в своей речи «Фрейд и будущее», произнесенной в Вене по случаю восьмидесятилетия З. Фрейда, глубокая и естественная симпатия между двумя сферами - литературой и наукой бессознательного - долгое время существовала неосознанно. Романтически-биологические фантазии Новалиса (1772-1801); психология и философия инстинкта Шопенгауэра (1788-1860); христианское рвение Кьеркегора (1813-1855), которое привело его к пронзительным психологическим откровениям; воззрение Ибсена на ложь, как неотъемлемую часть жизни (1828-1906); и, прежде всего, Ницше, осуществивший перевод метафизических притязаний теологии, мифологии и моральной философии на язык эмпирической психологии (1844-1900) – эти не только ожидаемые, но по своему объему и богатству даже превосходящие ожидания, идеи оказались систематизированы в заслуживающие внимания гипотезы и приобрели научную терминологию. На самом деле, как отмечает Т. Манн в своей несколько ироничной похвале известного ученого, - чья научная точность не позволяла ему слишком высоко ценить философию, – можно справедливо утверждать, что современная наука о бессознательном пишет лишь «quod erat demonstrandum» («что и требовалось доказать») для всей великой традиции метафизических и психологических идей, представленных романтическими поэтами, поэтами-философами и художниками, кто, на протяжении всего девятнадцатого столетия, шаг за шагом, рука об руку шли с людьми аналитического познания и опыта. [14]

Кто-то может вспомнить о Гёте, его Фауста, где в каждой строчке есть свидетельство глубокого понимания силы традиционного символизма психэ, в отношении не только индивидуальной биографии, но так же и всей психологической динамики цивилизации. Кто-то может подумать о Вагнере, чьи творения задумывались в процессе осмысления значения символических форм, что было намного раньше аллегорических прочтений, предложенных ориенталистами и этнологами его времени, что даже во времена предшествовавшие этому (Вагнер, 1813–1883; Макс Мюллер, 1823-1900; Сэр Джеймс Георг Франк, 1854-1941) трудно себе представить, что работа художника предвосхищала относительно неловкие попытки людей науки интерпретировать символы. Или кто-то может подумать о Мелвилле (1819-1891), - пойманном каннибалами на острове Нуку-Хива в Южном Море, и даже оказавшемся в их меню, - в чьем «Моби Дике» (1851) и Пьере (1852), глубина авторского психологического прозрения передана посредством безупречного владения языком символов.

     «Миф, - как это видел Томас Манн, и с чем согласились бы психологи, - есть основание жизни, вневременная схема, благочестивая формула, в которую укладывается жизнь, воспроизводя свои черты из бессознательного». [15] Но с другой стороны – как мог бы заметить любой этнолог, археолог, или историк – мифы различных цивилизаций ощутимо изменялись на протяжении столетий, в широких границах пребывания человека в мире – в действительности, в такой степени, что «добродетель» одной мифологии зачастую оказывается «пороком» в другой, и рай одной мифологии является адом для другой. Более того, теперь, когда минули старые горизонты, которые прежде разделяли и защищали различные культуры и их пантеоны, подлинные Сумерки богов (Gotterdammerung) уже объяли пламенем весь космос. Сообщества, которые прежде чувствовали себя комфортно в осознании своего собственного мифологически обоснованного благочестия, внезапно обнаруживают, что они являются демонами в глазах своих соседей. По всей видимости, сейчас требуется некая мифология более обширная, более глубокая, чем какая-либо другая из представленных ранее: своего рода arcanum arcanorum (тайна тайн), которая будет намного более изменчивой, более сложной, чем отдельно взятые видения локальных традиций, в которых их мифологии будут известны лишь как маски чего-то большего – все их пантеоны лишь мерцающие формы «вневременной схемы», которая не является схемой.

Но это величественное и таинственное представление ждет того, чтобы предстать прямо перед нами, все еще сохраняя жизнь в залах и музеях различных наук, а также в работах наших великих мастеров искусства. Для того чтобы все это послужило настоящему часу, мы должны собрать – или пересобрать – это представление в его полном измерении, научно, и затем вернуть его к жизни посредством искусства: путем удивления, когда восхищение служит руководством; не выносить ничему морального суждения, но пребывать в состоянии пробужденной человечности в фестивале преходящих форм.    

мифология, юнгианская культурология

Читайте также

похожие материалы

  class="castalia castalia-beige"