Перевод

Маски Бога

Джозеф Кэмпбел

Маски Бога

Том 2 Восточная мифология

Глава 2

 Города Бога

 

  1. Эпоха Восхищения

 

Два могущественных мотива текут в жилах мифологий и религий современного мира. Они не похожи друг на друга. У них совершенно разное прошлое. Первый и более ранний из них по праву можно назвать восхитительным в любом из его проявлений, от недоуменного созерцания необъяснимого, до животного страха или мистического трепета перед ним. Второй же скорее можно описать как дарующий искупление, освобождение от мира тому, кто пресытился его сиянием.

Рудольф Отто в своей значительной работе «Об идее божественного»[1] указывает на иррациональный фактор, неизбежно присутствующий в религиозном опыте, который не может быть охарактеризован ни одним из терминов, традиционно применяемых теологами по отношению к божеству: Высшая Сила, Дух, Разум, Причина, Добрая Воля, Самость, Единый и прочие. Воистину применение подобных рационализированных выражений скорее препятствует реализации духовного опыта, чем способствует ему; соответственно если вести научное рассмотрение религии или мифологии, опираясь исключительно на эти концепции и ход их развития в истории, суть предмета попросту теряется. "Поскольку," пишет профессор Отто,

 

"если и есть в рамках воспринимаемого человеком опыта нечто совершенно специфическое и уникальное, неповторимое в своем роде, оно определенно достигается посредством религии. По правде говоря, ярые противники этого вопроса, подчас, демонстрировали более глубокое понимание предмета, чем рьяные приверженцы религии или же нейтрально расположенные, беспристрастные теоретики. Им то достоверно известно, что все эти "мистические потрясения" не имеют ничего общего с "разумом" и "рациональностью".

Хорошо бы было и нам, наконец, обратить внимание на то, что религия не может быть выражена и в полной мере передана

"рациональными" суждениями, какими бы грамотными и полноценными они не казались. В попытках это сделать, мы постараемся осветить вам соотношение различных религиозных "моментов", чтобы пролить свет на истинную ее природу."[2]

 

Это, последнее заявление я готов взять в качестве девиза, знаменующего цель и назначение данного труда, добавив лишь, что по завершении общего периода в развитии продвинутых культур Ближнего Востока выделились две ветви - Западная и Восточная, которые пошли разными путями и "моменты" (или, как я их называю, "психологические стадии") их духовного опыта также значительно разнятся. К тому же, в результате переломного момента, который я обозначу как великое обращение (когда очень многие, как на Востоке, так и на Западе, потеряли чувство присутствия божественного как во вселенной, окружающей их, так и в них самих и томясь от этой пустоты, которая ощущалась в качестве невыносимых мук вины за совершенный грех, чувства отверженности или одурманенности иллюзией) отправились на поиски освобождения от нее, которые значительно разнились в этих двух мирах. Как было описано в прошлой главе, на Западе акцент был сделан на раскол между человеком и Богом, а потому эта агония рисовалась там в картинах отчуждения от Бога, по большому счету с использованием терминов вины, наказания и  искупления; в то время как на Востоке, где чувство повсеместного божественного присутствия все еще сохранилось, пусть и понимаемое в неверном свете, отношение к вопросу было больше психологическим, а потому и пути искупления и освобождения носят там характер, скорее, альтернативной терапии, чем авторитарных наставлений высшего отца. Однако в обоих случаях ирония заключается в том, что именно те, кто всех больше ищут и наиболее искренно стремятся к освобождению, навлекают на себя наибольшие страдания - ведь именно это алкание приносит им боль. Только что прочли мы о том, что, когда Будда искоренил в себе понятие эго, весь мир расцвел буйным цветом. Но ведь именно таким предстает он перед тем, чьей религией является восхищение, а не искупление.

 

  1. Мифогенез

 

Многочисленные скопления женских фигурок, которые предстают нашему вниманию повсеместно в археологических слоях Ближнего Востока, относящихся к периоду о. 4500 г. до н.э. дают нам первый намек на то, каким был предмет восхищения самых ранних земледельческих и пастушеских сообществ. Они изготовлены из кости, глины, камня или слоновой кости; иногда изображены в стоячем положении, иногда - в сидячем; обычно обнаженными, часто - беременными и, иногда, держащими или кормящими ребенка. Связанная с ними символика представлена в виде узоров на керамических изделиях, принадлежащих к тому же археологическому слою; ведущим из этих мотивов (представленными, например, в изделиях халафского стиля сиро-киликийского происхождения)[3] является голова быка, с длинными, заворачивающимися рогами, что свидетельствует о том, что к тому времени широко известный миф о богине-земле, оплодотворенной лунным быком - погибающим и возрождающимся, уже, должно быть, полностью развился. Широко известными ныне производными этого мифа выступают классические греческие легенды о Европе и Зевсе в форме быка, Пасифае и быке Посейдоне, Ио, принявшей облик коровы и убийстве минотавра. Более того, самые ранние храмовые комплексы Ближнего Востока (которые, в то же время, выступают первыми храмовыми комплексами в мировой истории) являются еще одним подтверждением того, какую значимость несли божество-бык и богиня-корова в качестве ведущих символов плодородия того времени. На данный момент, на юге Месопотамии было обнаружено три подобных крупных храмовых комплекса, которые датируются приблизительно 4000-3500 гг. до н.э.: Обейд,[4] Урук,[5] и Эриду;[6] еще два было обнаружено немного севернее, в Хафадже[7] и Укаире,[8] соответственно к северу и югу от Багдада; и последний, шестой, в отдалении от них, в Тель-Браке, расположенном в долине реки Хабур на северо-востоке Сирии[9] - все они носят на себе следы диффузии сиро-киликийского (так называемого, таврского) происхождения. Известно, что два из шести этих храмовых комплексов были посвящены богиням: обеидский - богине Нинхурсаг, хафаджский - Инанне; кому поклонялись в других комплексах до сих пор не выяснено. И три из них (обеидский, хафаджский и укаирский), окруженные двумя рядами высоких стен, имели овальную форму, напоминающую, по-видимому, женские половые органы. (Изображение 1).[10]

 

 

Здесь, как и в индийских храмах, посвященных богине-матери, где нижняя часть святилища также выполнялась в форме полового органа женщины, причина кроется в той символической нагрузке, которая автоматически заключена в носящей плод и кормящей женщине - она, суть, проявление воспроизводящих сил природы.

 

Изображение 1. Ранний храмовый комплекс, Овальная форма: Ирак, о. 4000-3500 гг. до н.э.

 

 

В каждом из этих комплексов ключевое здание было расположено на глиняной платформе высотой от десяти до двадцати футов с выбитыми в ней ступенями. Все они были построены из кирпича и имели ровную, квадратную на "современный" манер форму, выполнены в виде жилых помещений и украшены полихромной плиткой и цветными узорами. Другие строения, располагающиеся внутри храмового комплекса, представляли собой жилища жрецов, служебные помещения, кухни и т.д., и некоторые, также, служили в качестве загонов для скота. На полихромной мозаике, обнаруженной в Обеиде, изображена группа жрецов, выполняющих священный обряд по доению сакральных коров,

фильтрованию и разливу молока в сосуды; из многочисленных письменных источников, составленных позднее, нам известно, что в той форме, в которой Нинхурсаг, мать вселенной и всех людей, богов и тварей земных, почиталась в этом храмовом комплексе, она выступала, в частности, как защитница и наставница королей, которых она вскармливала своим благословенным молоком - тем самым молоком, которое получали от животных, посредством которых она проявляла себя на земле.

И по сей день в Индии каждый, кто посещает храм богини, получает немного молочной рисовой каши или другого блюда, приготовленного на молоке, которое почтительно именуется как "благо" (прасад). Кроме того, на юге Индии, в области горного массива Нилгири, обитает загадочный народ Тода, разительно отличающийся от своих соседей по расовым признакам, для которых храмовыми комплексами выступают их небольшие коровники, где они держат скот, которому поклоняются; во время главного обряда жертвоприношения (в качестве которого выступает теленок - символический сын матери) они обращаются к своей богине Тогорш с молитвой, которая включает в себя слово Нинкурсаг, перевода которому они не могут дать.[11] Не может быть сомнений в том, что в царских загонах храмовых комплексов, посвященных Нинхурсаг в Обеиде и Инанне в Хафадже, в период, на целых полтора тысячелетия предваряющий первые признаки зарождения любой земледельчески-скотоводческой цивилизации к востоку от Ирана, мы слышим прелюдию к великой симфонии из звенящих колокольчиков, возжигаемых огней, молитв, и гимнов, восславляющих священную корову, которая уже на протяжении веков играет в честь великой богини в Индии:

 О Мать! Причина и породительница этого мира!

Ты есть первопричина всего,
Мать бесконечного множества живых существ,
Сотворительница богов: даже создатель Брахма,
        Вишну, поддерживающий вселенную, и Шива, уничтожающий ее произошли из Тебя!

О мать, слагая гимны в Твою честь я очищаю свою речь.

Подобно тому, как луна единолично услаждает белый лотос ночи,

 а солнце - лотос дня;

Подобно тому, как некто может быть удовлетворен лишь получив определенный предмет и ничто иное,

Так один лишь Твой взгляд способен одарить сладостью

         всю вселенную.[12]

Имеется шумерская печатка, принадлежащая к раннему периоду о. 3500 г. до н.э. (урукский период, фаза А: незадолго до изобретения письменности), на которой изображены два муфлона, борющиеся друг с другом на земляной насыпи, из-за которой поднимается голова двуглавого змея, который, по всей видимости, собирается их укусить (Изображение 2).

Изображение 2. Сила, пожирающая себя: Шумер, о. 3500 г. до н.э.

 

Между их головами располагается цветок, а в их крестцы, которые сходятся вместе на обратной стороне печатки, двумя ногами вцепился орел.  В своем рассмотрении данного предмета, профессор Генри Франкфорт отметил, что абсолютно каждый из элементов, фигурирующих в этом изображении, позднее был задействован в ритуальной символике мифа об убитом и возрожденном Таммузе (шумерском Думузи) - прототипе греческого Адониса, выступающего, одновременно, в качестве спутника и сына девственной богини-матери, что имеет множество имен: Инанна, Нинхурсаг, Иштар, Астарта, Артемида, Деметра, Афродита, Венера.[13] Во всех уголках древнего мира земляные насыпи (подобные той, что изображена в центре композиции на печатке) символизировали богиню. Он несет ту же символическую нагрузку, что и классический омфал иди же "земляные холмы" - ступы буддистов.  Добавим немного объема, и вот перед нами уже гора богов (греческий Олимп, индийская Меру), с их блистательной обителью на вершине, водной бездной у основания и различными уровнями жизни на всем протяжении. Богиня-мать поддерживает их всех. Для ее обозначения столь же часто, как плодородная почва, служит звездный небосклон, а потому на данной печатке ее символизирует не только насыпь, но и однотонный задний фон, а также обрамления сверху и снизу - из последнего исходит сама насыпь.

Змей, поднимающийся из-за нее, очевидно намеревается укусить овнов; а овны же, в свою очередь, собираются поглотить цветок. С обратной стороны мы видим хищную птицу, готовящуюся схватить свои жертвы.  "Жизнь происходит из смерти" - вот о чем кричит нам каждый из элементов этого замкнутого круга. А поскольку все из этих элементов олицетворяют силу одного и того же божества, то мифологическая нагрузка, которую они несут повествует нам о самопожирающей, вечно погибающей и вечно живущей производящей энергии, которая есть жизнь и смерть всего сущего.

На второй из обнаруженных шумерских печаток, принадлежащей к о. 3500 г. до н.э., жрец, возможно, символизирующий божество, прижимает к груди дерево, побеги которого расходятся в четырех направлениях (Изображение 3). Рядом изображены два животных, которые явно вдыхают аромат цветов на этих побегах, а на обратной стороне, между двумя стеблями тростника (узор, который всегда окаймляет ворота в храм богини) расположен теленок. Этот теленок определенно является жертвенным, однако изображен так, будто мирно покоится в чреве матери. Христианское представление о том, что Христос, Жертвенный агнец, Плод древа Иессеева уже будучи во чреве своей девственной матери, был, фактически, распят, является аналогичным вариантом этого смежного мотива жизни и смерти.

                               Изображение 3. Повелитель Жизни: Шумер, о. 3500 г. до н.э.

Период, находящийся в промежутке между первыми женскими фигурками, обнаруженными о. 4500 г. до н.э. и печатками, которые мы видим на втором и третьем рисунках, занимает около тысячи лет и на всем его протяжении мы видим планомерное увеличение археологических свидетельств существования культа вспаханной земли, оплодотворенной самым благородным и могущественным зверем не так давно резвившегося священного стада - быка, который не только наполнял сосцы коров молоком, но и тянул плуг, который в те времена был устроен таким образом, что одновременно и распахивал и засеивал землю. Также и рогатый месяц, властвующий над ритмами женского чрева и водными потоками земли, идентифицировался с быком; таким образом, это животное стало космологическим символом, объединяющим сферы и устои земли и небес. Так, для объяснения всей загадочности бытия хватало лишь поэтической метафоры в виде быка, коровы и теленка, сакрально пребывающих в стенах ранних храмовых сооружений (которые, в свою очередь, символизировали чрево самой вселенской богини Коровы).

Однако в последующее за этим тысячелетие земледельческие культуры, по мере своего плодотворного развития и расширения, перешли на уровень городов-государств - в частности этот процесс имел место в Месопотамии; и, как свидетельствуют пространные сводки, приведенные сэром Джеймсом Г. Фрейзером в его Золотой ветви, теперь поэтическое олицетворение осуществлялось, в основном, правителями, которые, следуя завету вселенского хода времени, часто приносились в жертву, иногда даже вместе со всеми своими придворными. Ведь для олицетворения недавно открытых, поразительных и величественных жизненных канонов требовалось новое, более внушительное святилище, которым и стал царский двор, пришедший на смену хлеву. В о. 3200 г. до н.э. было изобретено искусство письма (урукский период, фаза Б); храмовые города окончательно вытеснили деревенские поселения; а руководство над новоявленной цивилизацией приняла на себя каста профессиональных жрецов. Планомерные наблюдения за небесным сводом позволили открыть пять видимых планет (Меркурий, Венеру, Марс, Юпитер и Сатурн) и их орбиты, которые дополнили уже открытые до этого солнечную и лунную. Для того, чтобы организовать храмовую жизнь в соответствии с установленными небесными законами, был разработан точный календарь; и сама жизнь этих городов-государств (о чем свидетельствуют многочисленные источники) была в такой мере подчинена им, что любое событие, наподобие смерти и возрождения луны, годичного и других, более крупных математически рассчитанных эпохальных циклов, старались как можно точнее отобразить и отыграть в ритуальных обрядах царского двора так, чтобы вселенский и социальный устои были слиты воедино и функционировали как один организм.

Для того, чтобы проиллюстрировать вам новый символический порядок, в соответствии с которым была организована жизнь царского двора того времени, мы обратимся к шумерским печаткам датировкой о. 2300 г. до н.э. На первой из них (Изображение 4), обнаруженной в городе Лагаш, изображена обнаженная женщина, сидящая на корточках на мужчине, который, в свою очередь, лежит на спине, в то время как второй мужчина, сжав ее запястье, угрожает ей жезлом или же кинжалом. В правом краю печатки выбита надпись, первые две строки которой повреждены. Однако следующая строка гласит: "Правитель Гхисгаллы" - обращение, которое, как отметил Эрнест де Сарзек, применяется по отношению к "божественной сущности, которая в других текстах обозначается как "царь-бог" или "бог-царь" той местности."[14] В Гхисгалле существовал храм вселенской богини, а на изображении мы, похоже, видим ритуальное жертвоприношение жрицы и правителя в процессе соития.[15]

 

Изображение 4. Жертвоприношение: Шумер, о. 2300 г. до н.э.

 

 

На второй печатке (Изображение 5) перед нами предстает тот же мотив и снова женщина изображена сверху мужчины. По словам профессора Генри Франкфорта, на ней представлено

 

ритуальное бракосочетание, кульминацией которого, согласно различным источникам, служило соитие бога и богини, осуществляемое во время празднования Нового года, за которым тотчас следовал щедрый пир, где все население города могло спокойно насладиться обилием урожая, удостоверившись, что все ритуальности были соблюдены. Ножки кушетки, на которой возлежат фигуры, выполнены в форме звериных конечностей: либо копыт быка, либо львиных лап. Скорпион, расположившийся под ней, может символизировать Ишару, богиню любви,[16] а фигура у основания кушетки  ... - служащего жреца, который, согласно описанию подобного обряда периода Иддина-Дагана (правителя Исина с о. 1916-1896 гг. до н.э.),[17] долженствовал очистить бога и богиню перед соитием. ... 

Эта сцена иллюстрирует один из этапов ритуала, который, как мы знаем, отыгрывался правителем (либо лицом, его замещающим) и жрицей. Он символизирует смерть бога и его последующее воскрешение, сопровождающиеся воссоединением с богиней. В описании этого празднества, составленном правителем Гудеа, говорится, что по завершении бракосочетания имел место пир, в котором принимали участие боги, правитель и все население города;[18] [и с левого краю печатки мы и правда можем видеть] сосуд, из которого исходят многочисленные трубочки для питья, стоящий рядом с кушеткой, на которой совершается ритуальное бракосочетание.[19]

Изображение 5. Ритуальное ложе: Шумер, о. 2300 г. до н.э.

 

Обнаружено огромное множество печаток, иллюстрирующих эту пиршественную сцену. "Участники трапезы (часто - мужчина и женщина)сидят лицом друг к другу по обе стороны крупного сосуда из которого они пьют посредством трубочек, что, по видимому, было распространенным методом распития алкогольных напитков на Ближнем Востоке в древности."[20] Подобные печатки в большом количестве были обнаружены также среди останков в королевской усыпальнице Ура, которая и сама по себе является красноречивым свидетельством реализации ритуала любви-смерти в период, представленный Изображениями 4 и 5. Я не буду приводить здесь весь перечень находок, сделанных там, так как он подробно представлен мной в первом томе данного труда,[21] но лишь вкратце резюмирую, что внутри храмового комплекса этого города, посвященного лунному божеству, сэр Леонард Вулли в начале двадцатых годов обнаружил около шестнадцати захоронений, где, как оказалось, покоились целые царские дворы. Самым внушительным из них выступило парное захоронение правительницы Шубад и ее повелителя Абарги: усыпальница последнего, в которой, помимо него, находилось еще около шестидесяти пяти спутников и три колесницы, каждая из которых была запряжена тремя волами, располагалась под усыпальницей королевы, либо жрицы, убранной многочисленными украшениями, которая последовала за своим господином в подземный мир с небольшой свитой в  количестве двадцати пяти человек и повозки, запряженной двумя ослами, таким образом повторив пример богини, которая отправилась за своим погибшим богом Дамузи в подземный мир, чтобы возродить его к жизни.

Останки Шубад покоились на деревянном помосте в сводчатой кирпичной камере, а в руках у нее был золотой кубок, из которого, быть может, был сделан летальный глоток. Рядом лежал головной убор, выполненный из полоски мягкой белой кожи, на которой, бусинами из ляпис-лазури, был вышит животный орнамент, покрытый позолотой: олени, газели, быки и козлы - пространство же между ними заполняли спелые гранаты, плодоносящие ветви некоего другого дерева и золотые розетки. Здесь очевидно имеется аналогия с печаткой, изображенной на втором рисунке. На полу ее камеры лежала серебряная голова коровы; а в руках девушек-арфисток, покоившихся с их господином в нижней камере, были прекрасные, изящные инструменты, увенчанные бычьими головами: одна - из меди, другая же из золота, с кончиками рогов, глазами и бородой, выполненными из ляпис-лазури.

Серебряная корова из камеры Шубад и золотой бык из усыпальницы Абарги уходят корнями на

 

целые два тысячелетия назад, к храмовым хлевам вселенской богини Коровы, женским фигуркам и керамическим сосудам, с изображенным на них мифологическим лунным быком с загнутыми рогами. В своем труде, посвященном изучению зарождения цивилизации на протяжении этих двух тысячелетий, Антон Муртгат отмечает, что

"богиня-мать и сакральный бык, будучи наиболее ранними и значительными фигурами духовной жизни земледельческих поселений, превратились в олицетворенные идеи, которые не могут быть искоренены и забыты на Ближнем Востоке, вне зависимости от того, сколько пройдет тысячелетий."[22]

 

Отметим, что это касается не только Ближнего Востока. Ибо мотивы, представленные этой древней символикой, наглядно иллюстрирующей нам предмет и сферу восхищения наших предков, породивших цивилизацию, и по сей день отзываются даже в самых новейших теологиях Востока и Запада. Отголоски их мы слышим в каждом уголке мифологического прошлого той местности, что ныне почитается колыбелью мировой цивилизации. Легкий шепот, с которым обращались к нам неолитические проявления этого мотива разразился мощным фортиссимо о. 500-1500 гг. н.э. в лице кафедрального и храмового искусства, расцветшего во всех уголках мира от Ирландии до Японии.

 

III. Культурные этапы и их творческое выражение

 

Вслед за Рудольфом Отто я готов заявить, что у истоков любой мифологии и религии лежит переживание нуминозного.

 

Это внутреннее состояние [пишет он] является совершенно sui generis , неподвластным сравнению с чем либо иным; таким образом, относясь к числу первичных, элементарный идей, оно допускает лишь возможность обсуждения, но никак не строгого определения своей сущности. Существует лишь один способ, который может позволить другому составить представление о нем. Постепенно и планомерно следует наставлять и направлять его в этом вопросе, дать ему время на его тщательное самостоятельное осмысление и так, при должном усердии он, рано или поздно достигнет того состояния, когда побеги "нуминозного" в нем распустятся, чтобы дать свои плоды в жизни и сознании. Мы можем немного поспособствовать этому процессу, прибегнув к любым другим, знакомым уже проявлениям ума и чувств, чтобы дать некое сравнение или же, напротив, контрастно оттенить тот или иной оттенок этого опыта, который мы хотим осветить для него. В таком случае мы должны будем добавить: "Вот этот взятый нами Х не может в полной мере отразить наш опыт, однако он несколько схож с ним и отметь, выступает противоположностью этого Y. Теперь-то тебе понятно, что это?" Другими словами, нашему Х невозможно обучить, но лишь пробудить его в своем уме самостоятельно; ведь известно, что все, что происходит "из духа" должно быть пробуждено.[23]

 

Таким образом, символизм храма и атмосфера мифа являются катализаторами для пробуждения нуминозного и именно в этом заключается секрет их могущества. Однако со временем, в результате ассоциативного процесса, некоторые из символических черт и мифологических элементов могут быть изолированы, возведены в ключевую единицу, однако, как только это происходит, они теряют свою функциональность в качестве посредников нуминозного. Так случается, например, когда эти образы пытаются воспринимать буквально, как это любят делать представители догматизма.

Подобный метод, как отметил доктор Карл Г. Юнг,

 

 "напротив, служит лишь попыткой укрыться от переживания божественного и осознания Бога, и является, по сути, своеобразным защитным механизмом, сбрасывать который не представляется разумным. Те же, кто пренебрегает этим средством защиты и, исполненные решимости, покидают дом и семью, чтобы в одиночестве вглядываться в темное зеркало, неминуемо близятся к этому свиданию, последствия которого могут быть отнюдь не столь радужны, как могло бы показаться. Однако даже в таком случае достигший полного расцвета символ, веками вбиравший в себе животворящую энергию традиции, послужит в качестве целебного снадобья, предотвратив окончательное водворение неприкрытой божественной сущности в священной церковной обители."[24]

 

Вследствие радикальной смены фокуса внимания наших предков, последовавшей за переходом от охотничьего к земледельческому и скотоводческому жизненным укладам, некоторые мифологические метафоры потеряли свою силу; а когда о. в 3500 г. н.э. они, заинтересовавшись почти неуловимым мерцанием планет, открыли для себя величественную, строго организованную космическую систему, они тотчас склонились перед этим открытием в трепете и восхищении, которое невозможно было побороть или притупить. О том, каких масштабов достигало это массовое запечатление, мы можем судить исходя из содержания ритуалов того времени. В своей Золотой Ветви Фрэйзер прибегнул к рациональному объяснению практики ритуального цареубийства, представив его в качестве предприимчиво продуманного практического средства, долженствующего, магическим образом обеспечить плодородие почвы; конечно, не может быть сомнений в том, что оно служило и этим целям тоже, подобно тому, как молитвы, являющиеся необходимым атрибутом любого религиозного поклонения, часто возносятся в надежде получения от Бога тех или иных благ. Однако подобного рода "корыстные" ритуалы не несут в себе и зародыша нуминозного, которое неизменно признается в качестве необходимого атрибута всех верований мира авторитетами, которые знакомы с этим вопросом несколько ближе, чем Фрейзер. Было бы абсурдным предполагать, что люди прошлых эпох, гораздо менее нас защищенные от нуминозного, имели некий врожденный иммунитет к нему и так, вместо того, чтобы поддаваться нуминозным запечатлениям, представали в виде  неких первобытных скептиков социологов. "Очень непросто," пишет профессор Отто, "обсуждать вопросы религиозной психологии с тем, кто может в подробностях вспомнить все свои детские впечатления, сосчитать, сколько раз у него было несварение и посетовать на то, что его, как-то раз, лишили конфетки, однако неспособного, во всем этом калейдоскопе, припомнить и малейшего религиозного переживания"[25] Полагаю, мой читатель не принадлежит к подобным тяжеловесным особям, а потому оставляю за собой право раз и навсегда оставить этот вопрос закрытым и с уверенностью признать тот факт, что формирование в о. 4500-2500 гг. до н.э. целой системы сакральных церемоний и атрибутов является не следствием усовершенствования методики выращивания бобов, но результатом истинного и глубинного переживания той тайны устрашающей,  mysterium tremendum, которая могла бы и сейчас обрушиться на нас с той же силой, не будь она скрыта под таким большим количеством покровов.

Этот новый комплекс искусств и идей, рожденный под сводами великих шумерских храмов, в течение следующей тысячи лет распространился в Египте (о. 2800 г. до н.э.), Крите и долине Инд (о. 2600 г. до н.э.), а также в Китае (о. 1600 г. до н.э.) и Америке. Однако сам религиозный опыт, подвигший все эти перемены, не был (и никак не мог быть) передан. Само это ощущение запечатления осталось в стороне, в путь же отправились пустые оболочки ритуальных обрядностей и связанных с ними искусств и ремесел; и эти новые, чуждые элементы приспосабливались под особенности менталитета чужих миров, теряя свою первоначальную функцию.

Мы можем продемонстрировать этот процесс на примере египетской мифологии, которая является наиболее задокументированной в мире за период о. 2800-1800 гг. до н.э. В своих трудах Фрэзер показал, что миф о погибшем и возрожденном Осирисе практически полностью идентичен тем о Таммузе, Адонисе и Дионисе и что все они, в период своего доисторического развития были связаны с ритуалами типа "убиение-воскрешение божественного правителя". Более того, последние археологические находки свидетельствуют о высокой вероятности того, что первые представления о божественных правителях зародились именно в Месопотамии и получили распространение уже оттуда. Таким образом, миф об Осирисе и его сестре-супруге богине Исиде следует понимать в качестве египетской вариации на повсеместно распространенный в конце неолита- начале бронзового века мотив.

С другой стороны, доктор Е.А. Валлис Бадж в своих многочисленных трудах, посвященных египетской религии, ратовал за африканское происхождение мифологии Осириса,[26] профессор же Джон А. Вилсон в своих недавних работах, хоть и отдает дань "вливаниям извне, которые послужили для блага обеих сторон," все же настаивает на решающем влиянии местной нильской "длительно и медленно преобразующейся культуры" в формировании египетской мифологии и цивилизации.[27] Однако споры о решающей роли внешнего/внутреннего фактора вообще теряют свою значимость, когда оказывается, что сам факт наличия обоих этих проблем(или, точнее, двух аспектов одной проблемы) вообще находится под вопросом. Поскольку широкий сравнительный анализ в этой сфере показывает нам, что все разы, когда установившаяся культурная система принимала в себя какие-либо идейные и технологические новшества, процесс этот сопровождался большими преобразованиями во всех сферах. В таком случае имеет место тщательный комплексный процесс по селекции, адаптации и слиянии этих новых форм с их приблизительными местными аналогами или гомологами, что, в некоторых случаях (как это случилось в Египте, Крите, долине Инд и, некоторое время спустя, на Дальнем Востоке), вызывает мощный прорыв творческого потенциала местности, который выражается в творении новых форм, хоть и выполненных в аутентичном стиле, однако несущих в себе символическую нагрузку уже совершенно иного уровня. Другими словами, даже если культурный комплекс местности в тот или иной период времени может являться заимствованным, либо сложившимся под влиянием чужеродных наслоений, стиль, в котором он выражается, вне всяких сомнений носит аутентичный, индивидуальный характер. Таким образом, там, где зациклившийся на местных проявлениях  ученый, будет отстаивать теорию о неповторимой оригинальности той или иной области, тот, кто с вниманием отнесся к широко распространенным свидетельствам в виде претерпевших диффузию технологий, предметов материальной культуры и мифологических мотивов, сможет уловить цельную картину единого культурного прошлого человечества, с ее четким  развитием сюжета, переданным, однако, посредством не столь четко установленных местных стилистических вариаций.  Не стоит путать между собой задачи, стоящие перед нами: во-первых - необходимость анализа происхождения и последующего распространения фундаментального мифологического наследия всех развитых цивилизаций; во-вторых - восстановление истории генезиса, расцвета и упадка некоторых основных из них; и в-третьих - установление значимости каждого отдельно взятого местного культурного стиля в рамках единой истории человечества. По мере возможности, мифологическая наука должна внимательно отнестись ко всем трем.

 

  1. Иератические города-государства

 

Самым ранним из обнаруженных предметов характерного египетского стиля выступает резная каменная пластина, изображающая победоносного фараона (Изображения 7 и 8).

 

 

Изображение 7. Палетка Нармера (вид спереди): Египет, о. 2850 г. до н.э.

 

 

Изображение 8. Палетка Нармера (вид сзади): Египет, о. 2850 г. до н.э.

 

Город, в котором она была найдена - Гиеранкополис в Верхнем Египте, по всей видимости являлся традиционным местом коронации правителей приверженцев солярного бога сокола Гора.  Около 2850 г. до н.э. они перебрались на север, в Нижний Египет, где основали первую династию, объединившую под своим началом "Две Земли".  Второй находкой стала облицованная кирпичом подземная гробница, на одной из оштукатуренных стен которой красовались батальные, охотничьи и мореходные сцены, выполненные в сравнительно примитивном стиле раннего неолита (Изображение 6).[28]

 

Изображение 6. Фреска в гробнице Гиеранкополиса: Египет, о. 2900? Г. до н.э.

 

 

Гробница эта отличилась не только фреской (самой ранней, отметим, в истории изучения египтологии), но и самими кирпичами, появление которых в тот период свидетельствует о наличии контакта с богатыми глиной землями Месопотамии.

Египетские гробницы более раннего периода представляли собой простые "открытого типа" сооружения прямоугольной формы с закругленными углами. Небольшие по размеру захоронения могли также иметь овальную форму. Тело, обернутое шкурой, либо льняными бинтами (или же, и тем и другим) укладывали в позе зародыша на левый бок головой на юг и лицом к западу, а затем, после уложения вокруг него церемониальных глиняных сосудов саму гробницу засыпали землей, остатки которой утрамбовывали в своеобразный курган, на который, затем, можно было возносить подношения.[29] Использование же кирпича для строительства позволило конструировать прочные подземные камеры (подструктуры), не подверженные обвалам и прочим напастям, характерным для земляных строений, а также значительно увеличить масштабы кургана над ними (надстройку), который теперь мог служить как в качестве памятника усопшему, так и святыни для его посмертного культа. И все же подобные надстройки не обладали долговечностью камня. "Массивные сооружения этого типа," отмечает профессор Джордж Рейзнер в своем фундаментальном труде, посвященном изучению египетских гробниц, "практически полностью исчезли с лица земли за последние пол века."[30] Так масштабы приказали долго жить; подземные камеры, в которых короли прошлого должны были покоиться вечно подверглись разграблению, обвалились и были занесены песками.

Известно, что гробница в Гиераконполисе была значительных размеров: 15 футов в длину, 6,5 в ширину и 5 в глубину, разделенная на две равные части перегородкой. Пол и стены были выложены из обожжённого кирпича масштабом 9 на 4,5 на 3,5 дюйма, покрыты слоем грязевого раствора и желтой штукатуркой. Надстройку этой гробницы унесли пустынные пески и ее содержимое также исчезло.[31] Однако роспись осталась нетронутой. Занимательно, что на ней изображены судна с высокими бортами - ведь именно такие использовались в Месопотамии. Также, среди многочисленных фигур мы замечаем человека, разнимающего двух яростных животных (четвертая фигура снизу на левой стороне) а за его спиной - хоровод из пяти антилоп; и, также справа, на другом конце лодки, еще две антилопы, смотрящие в противоположных направлениях (вверх и вниз) соединенные между собой ногами; каждый из этих мотивов перешел в Египет из Юго-Восточной Азии, где они встречаются в качестве керамической росписи, вдохновленной животноводческими сюжетами (самаррский стиль) уже о. 4500 до н.э.

Однако, помимо очевидного влияния Месопотамии на культурные течения Египта, [32] находки периода Палетки Нармера характеризуются неожиданной элегантностью и индивидуальным стилем резьбы по камню (случай, насколько нам известно, беспрецедентный), а также, вне всяких сомнений, самобытной и уже тщательно проработанной мифологической системой. На палетке изображен фараон Нармер (которого, на данный момент, ряд ученных идентифицирует с Менесом),[33] объединивший в о. 2850 г. до н.э. земли Нижнего и Верхнего Египта.[34] По всей видимости, здесь мы можем наблюдать картину покорения Севера.

 

"По словам жрецов," пишет "отец истории" Геродот, "Менес, первый египетский царь возвел защитную плотину у Мемфиса, чтобы защитить тот от затоплений Нила. Прежде ведь вся река протекала вдоль песчаных гор на ливийской стороне.  Менес же велел засыпать [плотиной] нильскую излучину приблизительно в 100 стадиях выше Мемфиса. Старое русло он осушил, а реку направил в середину [низменности] между горами. ... На этой-то осушенной с помощью плотины земле Менес, первый египетский царь, и основал город, ныне называемый Мемфисом. Мемфис также лежит еще в узкой части [Верхнего] Египта. Вокруг города царь велел выкопать озеро, проведя воду из реки, именно на северо-запад от города, потому что на востоке мимо города протекает сам Нил."[35]*

 

По обоим сторонам Палетки Нармера, в самом верху, мы видим по две головы богини-коровы Хатор, увенчанные массивными рогами - общим количеством четыре. Так как частей неба также четыре, богиня, изображенная в аналогичном количестве, таким образом представлялась охватывающей весь горизонт. Она почиталась как Хатор, повелительница Горизонта и ее священным животным была корова - однако не домашняя корова, как в культе шумерской богини молочницы Нинхурсаг, но дикая, живущая на болотах.[36] Так, при ближайшем рассмотрении, подобного рода региональные особенности проводят вещественные различия между, казалось бы, идентичными культами. Однако при разумном осмыслении мы все-таки находим, что они происходят из единого источника - неолитического культа вселенской богини Коровы. Четыре ноги Хатор, которыми она упиралась в землю, были подобны столпам четырех сторон света. Чрево ее - олицетворенный небесный свод. И даже солнце, золотой солярный сокол, бог Гор, вечно совершающий свой перелет с востока на запад, каждый вечер входил в ее рот, чтобы родиться снова на восходе следующего дня. Таким образом, Гор являлся "быком своей матери" - своим собственным отцом. А вселенская богиня, чье имя хат-хор означает "прибежище Гора", соответственно, выступала в качестве спутницы и матери этого саморожденного мужского божества, который, в одном из своих аспектов, является хищной птицей.[37] Осирис - другое его проявление, играет роль отца, могущественного быка, всегда почитавшегося в качестве усопшего прародителя живущего фараона; однако сокол Гор, выступающий в роли сына, идентифицируется с воцаренным, живущим фараоном. Однако оба они, живущий и погибший фараоны, Гор и Осирис, суть - одно.

Профессор Франкфорт отметил, что в египетском языке иероглифы "дом", "город" и "страна" могут также употребляться в значении "мать".[38] Таким образом "дом Гора", богиня в коровьем обличии Хатор, выступала не только в качестве хранительницы вселенной, но также и защитницы Египта, покровительницы царского дворца и матери правящего фараона, в то время как он, саморожденный, пребывающий в своем царственном "доме" не только был самим собой, но также являлся собственным отцом (в чем мы убедились выше).

Все это может показаться несколько запутанным, особенно для того, кто видит фараона в качестве обычного смертного, рожденного тогда-то и тогда-то, известного тем-то и тем-то и захороненного около N года до н.э. Однако совсем не о таком фараоне повествует нам мифология. Этот смертный никак не может быть соколом, являющимся быком своей матери. Само понятие Фараон (и "Ф" здесь идет с заглавной буквы) применялось по отношению к вечному, а не смертному существу. Таким образом мифологические и символические понятия были обращены всегда именно к тому Фараону, для воплощения которого служили эти смертные фараоны, даты правления и династии которых мы столь тщательно конспектируем в исторических трудах, но которые, однако, не играют никакой роли для символического прочтения их образа.

Довольно смело обязывать целый ряд смертных становиться оболочкой для бессмертной сущности; однако в те времена для того, чтобы войти в роль, достаточно было лишь принять подобающее облачение, подобно тому, как это происходит с актерами в театре сейчас; один штрих, и вот уже нареченный действует лишь так, как подобает в его положении, забыв о собственных склонностях. "дабы выполнить священный завет." Ведь, как хорошо объяснил Томас Манн во время обсуждения феномена "ожившего мифа": "Эго и самосознание античного человека во многом отличалось от нашего - оно было не так четко сформировано и не столь невосприимчиво. Оно было, как бы, обращено в прошлое; черпая из этого источника, оно обеспечивало бесконечное воспроизведение мотива." И для такого, не до конца, дифференцированного эго, "имитация" представляла собой нечто совершено отличное от того, чем она представляется нам сегодня. Это была мифическая идентификация. ... Жизнь, и тем более так или иначе значимая жизнь - одушевленный миф, воплощенный в плоти и крови; миф служил ей наставником и ориентиром; только посредством его, обращаясь к прошлому, могла она иметь настоящую ценность и значимость. Вследствие такого торжественного отыгрывания жизни в качестве мифа, жизни "имитации" ход времени утратил свое значение, а жизнь превратилась в празднество, маску: сценическое воспроизведение с участием священников в качестве прототипов божеств (подобно тому, как это происходит при отыгрывании жизни и перепетий умершего и воскрешенного Осириса).[39]

Таким образом фараон на Палетке Нармера, пусть и осуществляющий исторический акт во времени и пространстве в египетских землях, представляется не просто в качестве успешного правителя-воина, но в качестве проявления вечной сущности в исторической плоскости. Она проявляется в качестве "истины" или "истинного порядка" (маат) и поддерживает правителя, выражаясь в его деяниях.

Богиня в форме коровы, Хатор - мифологическое олицетворение этой истины, маат. Она вечно существующая и поддерживающая вселенную энергия: одновременно и хранительница мира, и материальная энергия, правящая всеми процессами в нем, дарящая миру из своего чрева божество, которое само поместило себя туда. Потому божество это зовется быком своей матери. И потому мифологизированное историческое действо, изображенное на Палетке Нармера, увенчано четырьмя ликами богини Хатор.

"Захват совершен," отмечает профессор Франкфорт, "но объединение Египта предстает перед нами не в качестве эфемерного исхода противоборствующих амбиций, но как осуществление предначертанного судьбой замысла. И именно таким представлялась власть фараона в Египте на всем протяжении его истории ... он - исполнитель высшего божественного замысла."[40] Так, война со всеми ее жестокостями не представлялась в качестве насилия над человеческой природой, если затевалась царем-богом, но служила целям исполнения высшей морали, маат, земным проявлением и исполнителем которой был правитель, поднявший топор войны. О таком правителе говорится: "Авторитетность изречений (ху) во рту твоем. Понимание (сиа) в груди твоей. Речь твоя - святыня истинного порядка. (маат).[41]

Обожествленное церемониальное облачение правителя и изящный стиль, в котором выполнена Палетка Нармера переносят ум в мифологическую плоскость: ведь они призывают богов, с чьего одобрения было совершено действо. С одной стороны, на нас взирает Фараон в высокой белой короне Верхнего Египта с поднятым жезлом (в позе Гора), убивающий предводителя болот египетской Дельты. За головой неудачливого предводителя (который здесь выполняет мифологическую роль антагониста Сета, врага Осириса, убитого Гором) изображен знак седьмого, самого низшего египетского нома* - горизонтальный гарпун над озером: геральдический атрибут небольшого народа, промышляющего рыболовством, древней столицей который выступал священный город Буто в Западной Дельте. Их главное божество, богиня-кобра Уаджит (одна из многочисленных местных богинь, все из которых, по сути, являются проявлениями главной космической энергии богини-матери, олицетворенной маат), возвеличенная его трудами, теперь становилась его защитницей и покровительницей. За спиной фараона мы видим его подносчика сандалий. Перед ним, над головой жертвы, будто бы возникающий из папирусных зарослей, красуется сокол (символ того, что пред нами действо, одобренное Гором) держащий в лапах веревку, продетую через нос человеческой головы. Надпись гласит: "6000 врагов." В нижней же панели рисунка мы наблюдаем два плывущих трупа.

На обратной стороне Палетки мы видим того же правителя Нармера, однако уже в плоской, с символическим завитком, красной короне Нижнего Египта, который был покорен им. Все также сопровождаемый своим подносчиком сандалий победитель, предваряемый процессией из четырех знаменосцев, приближается к телам десяти обезглавленных врагов, головы которых лежат между их ног. В нижней части рисунка мы видим быка, уничтожающего крепость: Самого Фараона в своем обличии спутника Хатор; в центре же композиции мы видим интересный символ единения Двух Земель - два льва, либо пантеры переплетают свои змееподобные шеи в спиральный узор (символ, явно заимствованный из Месопотамии, где подобные изображения животных с переплетающимися шеями присутствуют в обилии и датируются начиная с о. 3500 гг. до н.э.).[42]И здесь, как и там, эти переплетенные существа символизируют союз пары противоположностей, который сложно осуществим; именно таким представлялось тогда героическое объединение двух земель египетских.

Тщательно присмотревшись к правителю, мы можем заметить на передней части его юбки четыре украшенных панели, каждая из которых увенчана головой Хатор; здесь снова она появляется четыре раза, символизируя стороны света. Пояс этот символизирует горизонт, который Фараон, будучи божеством, заполняет собой. Также с его пояса свисает нечто наподобие хвоста. Отметим, что на штандартах, которые несут перед ним изображены, слева направо: 1) плацента правителей 2) божество-волк Упуаут в своем обличии, известном как шед-шед который шествует перед победоносным правителем "открывая путь" 3) солярный сокол и 4) второй солярный сокол; таким образом мы снова получаем число четыре. Четыре этих штандарта являлись неотъемлемыми спутниками царского культа в Египте. Они - проявленные аспекты пребывающего в жилище (воплощенного в теле фараона) Гора, Правителя Мира, поддерживающего все четыре стороны света.

Теперь доказано, что сама концепция "правитель вселенной", с которой мы имеем дело в данном случае, появилась в Египте лишь в конце герзейского периода (наряду с институтом правления как таковым), а также, что совершенно аналогичный процесс имел место несколькими веками позднее в Индии, а затем в Китае и Японии, тем не менее в каждой из этих областей процесс адаптации происходил совершенно индивидуальным образом. Более того, в каждом отдельном случае появлялся некий новый стиль, хотя тому не было никаких предпосылок. Шпенглер обращался к этому вопросу, которому, к сожалению, историки не уделяют должного внимания, в своем труде Закат Европы, где отметил закономерный факт внезапного развития подобного рода культурных стилей в определенные переломные моменты времени в закрытых обществах, которые затем показывали поразительную живучесть, существуя на протяжении веков переходя с одной фазы развития на другую и разветвляясь на различные течения. В Палетке Нармера перед нами предстает Египет. Однако его еще не существует в маленькой, украшенной росписью гробнице, затерянной в песках. Пусть переплетенные шеи животных на Палетке Нармера являются настолько же заимствованными из Месопотамии, как и сюжеты из гробницы, которые мы рассматривали до этого. Однако в Палетке Нармера они были захвачены потоком энергии, который трансформировал их в элементы мифопоэтической картины Египта, представляющей нам сюжеты о месте и судьбе человека во вселенной; изображения же на стене гробницы не несут в себе столь глубокой нагрузки. Скорее это фигуры в свободном полете, а несут они в себе какой-то смысл или нет - неизвестно. А если даже они и передают нам какое-то сообщение, то определенно не то, которое легло в основу великого мифа, который на протяжении следующих трех тысячелетий определял судьбу Египта, претерпевая различные вариации и, все же, оставаясь неизменным по своей сути.

Подобные же переломные моменты мы можем отследить и в истории Индии и Дальнего Востока - моменты, когда был сформирован индивидуальный культурный характер нации. В такие моменты рождалось новое представление о вселенной. Однако оно не носило всеобъемлющий, массовый характер, но лелеялось в конкретных, ограниченных кругах, пока не набирало достаточной мощи, чтобы захватить, сначала элитарные круги, а затем, постепенно, другие области цивилизованного общества. Тем временем народ, будучи неграмотным и обладая ограниченным количеством неолитических технологий, служил в рамках этого историко-формирующего процесса скорее в качестве объекта и первичного сырья, чем субъекта и творческого импульса.

Загадка психологического импульса, предваряющего переломный момент зарождения нового культурного стиля до сих пор не разгадана.  Шпенглер полагал, что в качестве катализатора выступает новое, яркое переживание опыта смертности - новый страх смерти и страх мира. "Из осознания смертности," пишет он, "родилось наше мировоззрение, отличающее нас от животных."[43]

Затем Шпенглер продолжает: "Ребенок внезапно понимает безжизненное тело, ставшее вполне материей, вполне пространством, но одновременно ощущает себя отдельным существом в чуждом, пространном мире. "От пятилетнего ребенка до меня — только шаг. От новорожденного до пятилетнего — ужасающее пространство," — сказал когда-то Толстой.  Здесь в этот решительный момент существования, когда человек становится человеком и узнает свое ужасающее одиночество во вселенной, перед ним открывается боязнь мира как боязнь смерти, предела, пространства. Здесь заложено начало высшего мышления, которое зарождается в качестве медитации на смерть."[44] *

И затем, "все, что осознается нами, в какой бы форме оно не представало ("душа" и "мир", или жизнь и реальность, история и природа, или долг и чувство, Судьба или Бог, прошлое и будущее, или же настоящее и вечность) воспринимается нами гораздо глубже, чем мы о том знаем. И единственным способом для нас постигнуть это непостижимое должна явиться некая метафизическая система, в рамках которой все сущее будет нести символическую нагрузку."[45]

Рождение Палетки Нармера отмечает эпохальный момент в истории Египта - момент, когда этот, так сказать, культурный организм, достиг возраста пяти лет. Определенно этому способствовал некий процесс, либо событие, однако не фактическое, так как резня шести тысяч врагов и установление нового Рейха определенно не имеют к этому отношения, но зарожденное в глубинах человеческого естества и бесконечных просторах космоса.  Зарождение в Египте нового стиля, который, с тех пор, является de facto присущим ему, а также интегрированный мифопоэтических воззрений на микро и макрокосм, в рамках которых фараон уже твердо занимает предназначенное для него место, не является результатом некоего политического или экономического кризиса - напротив, оно свидетельствует об обратном. Идея, воплотившаяся в Палетке Нармера, на протяжении многих тысячелетий служила для построения и поддержания новых и старых, местных и чуждых, желательных и нежелательных политических и экономических систем, до тех пор, пока не была замещена и растворена, однако не посредством военного захвата или экономического давления, но новым мифом, заступившим в период Рима.

 

 

[1] Рудольф Отто, «Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным» (Лондон: издательство Оксфордского университета, 1925).

[2] Там же, С.4.

[3] Обсуждалось в первом томе данного труда, главы 3 и 10.

[4] Х. Р. Холл, «Сезонные раскопки в Уре, Аль-Убейде, Абу Шахрейне (Эриду) и в других» (Лондон: Метуэн и Ко, 1919); Х. Р. Холл и К. Леонард Вулли, Ур Раскопки I, Аль-Убейд (Лондон: издательство Оксфордского университета, 1927); П. Делугаз, «Краткое исследование храма в Аль-Убейде», Ирак, V, часть 1 (1938), СС. 1–12.

[5] Юлиус Джордан, Арнольд Нольдеке, Э. Хайнрих и др. «Предварительный отчет о раскопках, проведенных немецким научным сообществом в Урук-Варке». Прусская академия наук, Берлин. Абхандлунген, 1929, № 7; 1930, № 4; 1932, № 2, № 6; 1933, № 5; 1935, № 2, № 4; 1936, № 13; 1937, № 11; 1939, № 2.

[6] Холл, цит.соч., СС. 187—228; Сетон Ллойд и Фуад Сафар, «Эриду», Шумер III, № 2 (1947), с. 85–111; IV, № 2 (1948), СС. 115-127; VI, № 1 (1950), СС. 27-33.

[7] Анри Франкфорт, «Предварительные отчеты об экспедициях в Ирак», Чикагский университет, Восточный институт. Communications, Nos. 13, 16-17, 19-20 (1932-1936); также Делугаз, цит.соч., С. 10, фигура. 1.

[8] Сетон Ллойд и Фуад Сафар, «Tell Uqair», журнал ближневосточных исследований, II, № 2 (1943), СС. 132-58.

[9] М. Э. Л. Маллоуан, Двадцать пять лет открытий в Месопотамии (1932-1956) (Лондон: Британская школа археологии в Ираке, 1956), СС. 27-31.

[10] Андре Попрот, Зиккурат и Вавилонская башня (Париж: Альбин Мишель, 1949), С. 167.

[11] H.R.H. Принц Греции и Дании Петр, «Жертвоприношение телят среди народности Тода в Нилгири (Южная Индия)», Избранные документы пятого Международного конгресса антропологических и этнологических наук, Филадельфия, 1956 (Филадельфия: Пенсильванский университет, 1960), СС. 485-89.

[12] Строфы из гимна богине в ее аспекте «Повелительницы Мира» (Бхуванешвари), из Тантра-Сары. Ср Артур и Эллен Авалон. Гимны Богине (Лондон: Luzac and Co., 1913), СС. 32-33.

[13] Генри Франкфорт,Цилиндрические печатки (Лондон: The Macmillan Company, 1939), С. 17.

[14] Эрнест де Сарзек, Decouvertes in Chaldee (Paris: Ernest Leroux, 1884-1912), Том. I (Текст), СС. 319-20; Том II (изображения), табл. 30 и далее, № 21.

[15] Сравн. практику ритуального убийства в процессе полового акта с последующим каннибалистическим пиршеством среди народности Маринд-Аним из Новой Гвинеи, описанную в первом томе данного труда (глава 5).

[16] Также, исходя из контекста, можно сказать, что скорпион здесь представляет собой тот же принцип, что и змей на Изображении 2 , а также человек с оружием на Изображении 4; то есть - принцип смерти.

[17] Датировка основывается на данных Александра Шарффа и Антона Моортгата, Agypten und Vorderasien im Alferium (Мюнхен: Верлаг Ф. Брукманн, 1950, 1959).

[18] Гудеа, Цилиндр Б, 5, 11 строка, представленная у Сарзека, цит.соч., пластина 37.

[19] Франкфорт, цит.соч., СС.75-77.

[20] Там же, С.77.

[21] Первый том данного труда (Глава 10), цит. Ср. Леонарда Вулли «Ур Халдеев», (Лондон: Ernest Benn Ltd., 1929), СС. 46-65.

[22] Шариф и Муртгарт, цит.соч., С.214.

[23] Отто, цит.соч., С.7.

[24] Карл Г. Юнг, «Интеграция личности», (Нью-Йорк и Торонто: Фаррар и Райнхарт, 1939), С. 59.

[25] Отто, цит.соч., С.8.

[26] Э. А. Уоллис Бадж, Осирис и тема воскрешения в Египте (Лондон: Филип Ли Уорнер; Нью-Йорк: Сыновья Г. П. Патнэма, 1911), том. I, СС. XIV-XV; также, Боги египтян (Лондон: Метуэн и Ко, 1904), том. I, СС. XIV-XV, 7 строка и т.д.

[27] Джон А. Уилсон, Культура Древнего Египта (Чикаго: Университет Чикагской Прессы, 1951), СС.. 27 и 22-23.

[28] Дж. Э. Квибелл, Гиеранкополис, Египетский исследовательский отчет № 4 (Лондон: Бернард Куарич, часть I, 1900; часть II, 1902), часть II, СС. 20-21 и табличка LXXV.

[29] Джордж Эндрю Рейснер, «История развития египетских захоронений вплоть до возведения пирамиды Хеопса» (Кембридж, Массачусетс: издательство Гарвардского университета, 1936), С. 1.

[30] Там же, С.13.

[31] Квибелл, цит.соч., С.20.

[32] Хелен Дж. Кантор, «Хронология Египта и ее корреляция с другими областями Ближнего Востока вплоть до конца бронзового века», в Роберт В. Ейрих (изд.), «Относительные датировки в археологии Старого Света» (Чикаго) : Университет Чикагской Прессы, 1954), С. 6.

[33] Впервые это предположение было сделано Сетом и Гарстангом (Denkmdler Narmers: Hierakonpolis; см. Также Капарт); Эдуард Мейер считал, что вероятность этого мала (Kulturgeschichte des Altertums, Vol. 1, Part 2, Section 208, note), и его поддерживал в этом мнении Генри Франкфорт, Религия Древнего Египта (Нью-Йорк: издательство Columbia University Press, 1948), С. 159.

[34] Здесь указаны датировки в соответствии с данными Александра Шарфа и Антона Мортгата, цит.соч.., С. 38; касательно 3100 г. до н.э., ср. Уилсон, цит.соч., С. 319; касательно 3000 г. до н.э., Сэмюэль А. Б. Мерсер, Свитки пирамид (Нью-Йорк, Лондон и Торонто: Лонгманс, Грин, 1952), том. IV, С. 225; и касательно 2400 г. до н. э. P. ван дер Моэр, в Orientalia Neelandica (1948), СС. 23-49. Радиоуглеродный анализ захоронения династии I дал следующие диапазоны: 3010 ± 240 лет. и 2852 ± 260 г. до н.э. (W.F. Libby, Radiocarbon Dating [Chicago: University of Chicago Press, 1952], СС. 70-71), т. е. полный диапазон: о. 3250 до о. 2592 гг. до н.э.

[35] Геродот, II, 99.
* Перевод А. Стратановского (Прим. пер.)

[36] Генри Франкфорт, О правителях и богах, (Чикаго: Университет Чикагской Прессы, 1948), С. 171.

[37] В. Макс Мюллер, Мифология Египта. Мифология всех рас. XII (Бостон: Маршалл Джонс Компани, 1918), С. 38-39.

[38] Франкфорт, О правителях и Богах, там же.

[39] Томас Манн, «Фрейд и будущее», в Life and Letters Today, том. XV, № 5, 1936,СС. 90-91.

[40] Франкфорт, О правителях и богах, С.18.

[41] Франкфорт, О правителях и богах С. 51, цит. А. Х. Гардинера,  Труды Общества библейской археологии, Лондон, XXXVIII, С. 50.

* Ном - греческое и римское название административной единицы в Древнем Египте, утвердившееся с эллинистического периода и также применяемое в науке к более древним эпохам истории Египта, когда области государства носили название септ, спат, сепат. 
[42] Анри Франкфорт, Рождение цивилизации на Ближнем Востоке (Лондон: Уильямс и Норгейт, 1951), С. 102.

[43] Освальд Шпенглер, Закат Европы, Том. II

[44] Освальд Шпенглер, Закат Европы, Том I
* Здесь перевод Н.Ф. Гарелина (Прим. Пер.)

[45] Там же, том. II

мифология, юнгианская культурология

Читайте также

похожие материалы

  class="castalia castalia-beige"