Перевод

Несвятая Библия: Блейк, Юнг и коллективное бессознательное

Джун Сингер

«Несвятая Библия: Блейк, Юнг и коллективное бессознательное»

Глава 4

Библия Ада

Песня освобождения человека от сдерживающих факторов, которые ограничивают удовольствие от восторга, прямо сейчас беспрестанно бьётся в ушах Блейка. Он должен следовать музыке с её бесконечными вариациями, и дать им голос. Беспокойный, он покидает Поленд-стрит и знакомый Печатный дом, и по Вестмистерскому мосту едет в Ламбет, в дом под номером 13 на Геркулес-роуд. Здесь в течение нескольких лет или больше, он пишет серию коротких работ в пророческом стиле: «Видения дочерей Альбиона», «Книга Уризена», «Книга Ахании», «Книга Лоса», «Песнь Лоса», «Европа» и «Америка». Пророческий стиль - это воззвание к главным мотивам человеческих страстей и такое отношение к ним, как если бы они были движущими силами отдельных людей. Скрытым силой фразеологии является ощущение, что люди - это символы всего разнообразия аспектов человеческой личности, и что их драма микрокосмическая и макрокосмическая одновременно.

Небо синее - в цветке,
В горстке праха - бесконечность;
Целый мир держать в руке,
В каждом миге видеть вечность.[i]

Перевод В. Л. Топорова

Пророческое произведение сразу говорит о борьбе многих инстинктивных и интеллектуальных компонентов личности, о настроениях и философских ориентациях масс. Эти труды на самом деле не касаются личности, но надличностных идей, выраженных антропоморфически. Каждая из этих довольно коротких поэтических работ содержит описательные истоки человеческой расы, и все же мы узнаем позже, что все они были фрагментами грандиозной легенды, которые еще не начала соединяться в единое целое.

Были ли эти работы «Библией Ада», о которой Блейк говорил, что «смысл ее мир узнает, хочет он того или нет»? С.Фостер Дэймон[ii], кажется, думает, что некоторые из них были. «Книга Уризена» имеет дело с происхождением жизни на Земле, но в ней нет никаких параллелей с Книгой Бытия. «Книга Лоса» пересказывает «Книгу Уризена», но уже с сильными параллелями на Книгу Бытия. «Книга Ахании» кажется продолжением «Книги Уризена», и содержит определенные параллели с книгой Исхода. Поэтому мы можем предположить, что эти работы, по крайней мере, были в уме Блейка, когда он работал над «Бракосочетанием…», и что, возможно, он уже частично записал их и расширил в них некоторые из идей, прораставших в нем во время работы над медными пластинами «Бракосочетания…» и их окраски. Долгие и утомительные часы, которые наступали после того, как стремительно движущееся перо следовало вдохновению, были часы, в которых ум был свободен фантазировать, в то время как руки были заняты работой. Мы понимаем, что Блейк углублялся все дальше и дальше в прошлое, пытаясь пересечь порог своей личной памяти и копнуть наследие коллективного бессознательного, общего для всех людей.

Если есть возможность вернуть себе детские воспоминания через психоанализ и вновь пережить их со всеми их итогами и эмоциональной структурой, разве не может это сделать без участия аналитика человек, который обладает способностью дистанцироваться достаточно от своего восприятия? Случаи самостоятельного анализа были зарегистрированы, в первую очередь самим Фрейдом. Одной из целей аналитического процесса является, конечно же, развитие способности к объективизации собственного опыта, чтобы иметь возможность обратиться к новому опыту психологического понимания, полученному от понимания предыдущего опыта. Понятно, что Блейк был одним из тех, кому эта способность пришла вполне естественно, так как это бывает у многих творческих людей без их обучения какому-либо дидактическому методу.

Должен возникнуть вопрос - являются ли «переживания», которые наводняют сознание в ходе этого процесса, действительно вызывают то, что на самом деле произошло в прошлом, или это новые «фантазии» о том, что могло произойти в прошлом? Для нашей цели на этот вопрос нельзя ответить однозначно, но общепринятая точка зрения в том, что эти переживания психологически действительны как воспоминания, потому что именно так их понимают. Психологически верно, что человек считает его очевидным проникновением забытого прошлого, воспоминанием. Они принадлежат бессознательному, а точнее, к личному бессознательному постольку, поскольку они связаны с событиями или предполагаемыми событиями в жизни человека, смотрящего внутрь себя. Но как насчет тех фантазий, или «воспоминаний», если хотите, которые сами по себе имеют отношение к коллективному опыту народа, и выходят за рамки современной эпохи людей, которые «вспоминают» их? Они появляются как рассказы о возникновении человеческого животного, рас, цивилизаций. Как таковые они формируются человеком в образы, которые принимают форму мифов. Они обнаруживаются такого же рода возвращением назад, который имеет место в анализе, только теперь пределы отдельной личности разрушены динамическим воображением и «памятью», выходящей за пределы жизни человека или его личного опыта. Память определяется в «Полном словаре Вебстера» как «сила или процесс воспроизведения или вызывания того, что было изучено или удержано, особенно через бессознательные механизмы ассоциации». Блейк достиг прошлого, или пытался это сделать в мифологии иудео-христианской культуры. При этом он исследовал свою «память». Затем он дал этим «воспоминаниям» другой контекст, читая их, как он заявил в «Бракосочетании…» «в адском смысле».

«Библия Ада», очевидно, была скрыта самим Блейком, лишь несколько экземпляров этих ранних работ уцелели, а «Книга Лоса» и «Книга Ахании» дошли до наших дней только в единичных экземплярах. Эти пробные космогонии стали основой для новой поэмы, в которой все ранние пророческой работы Блейка переделаны. С 1795 по 1804 год писалась самая длинная и наиболее полная книга Блейка: «Четыре Зоа». Этот всеобъемлющий эпос был попыткой установить полную формулу человека. Деймон говорит: «Эта попытка ставит Блейка в один ряд с Гомером, Данте, Спенсером и Мильтоном, независимо от того, считаем мы его достойным этого или нет».[iii] «Четыре Зоа» писалась и переписывалась снова и снова; в ней много блеска, силы и красоты, но она часто становится запутанной и сложной. Деймон объясняет это тем, что в этой работе Блейк изобрел технику сна, которая стала причиной самой большой путаницы среди его первых критиков. Мы видели начало этого в «Бракосочетании Рая и Ада», где с точки зрения аналитической психологии мы могли объяснить «Памятные сны» так, как аналитик мог бы объяснить их анализанту. Но теперь в «Четырех Зоа», он автор прямо заявляет, что это сон человечества, т.е., откровение коллективного бессознательного, каким его понимает Блейк. Первая форма его названия для этой работы:

ВАЛА
ИЛИ
Смерть или Правосудие
Древнего человека
СОН Девяти Ночей
Уильям Блейк 1797

Следующий вариант заголовка:

Четыре Зоа
Муки Любви и Ревности в
Смерти и Правосудии
Альбиона Древнего Человека
Отдых перед Трудами
[iv]

Здесь в последней строке мы видим наблюдение, что регрессия к бессознательным источникам энергии во время «отдыха» необходима для того, чтобы творческое усилие могло двигаться вперед.

«Четыре Зоа», монументальнейший труд, так и не был закончен, и Блейк занялся другой работой. Она поглотила собой всю связь с тем поэтом, с которым он себя неизменно отождествлял, и о котором писал: «Мильтон[1] любил меня в детстве и показал мне своё лицо»[v]. Работу он назвал «Мильтон, Поэма объяснения путей Бога к человеку». Если «Четыре Зоа» была копией «Потерянного Рая» Мильтона, то главной целью «Мильтона…» заведомо было исправить ошибки Мильтона. Блейк сказал своему другу Робинсону Крэббу, что «Я видел Мильтона в воображении, и он сказал мне остерегаться впасть в заблуждение от его «Потерянного Рая»[vi]. «Явление Мильтона» Блейку, для облегчения понимания его произведения, дала Блейку возможность критиковать идеи Мильтона и наблюдать их влияние на него. Деймон назвал задачу, взятую на себя Блейком, когда сказал, что «Мильтон» является «автобиографией самой поэмы, изучением психологии творчества; как «Улисс» Джойса, это - книга, предметом которой является её собственная композиция»[vii].

Последним из великих пророческих произведений Блейка была прекрасно выгравированная книга из ста пластин под названием «Иерусалим: эманация Гиганта Альбиона». Начатая в 1804 году, она была, вероятно, не завершена к 1820 году, за семь лет до смерти Блейка. Опять же у нас есть сюжет сна, который исходит не столько от действий, сколько от последовательностей идей. «Иерусалим» во всех произведениях Блейка является символическим термином для свободы. Она (Иерусалим), неназванная, но увиденная в «Песне Свободы», в этой последней эпохальной работе, отделена от человека - и весь мир страдает от катастрофических последствий. Из-за долгого и мучительного противостояния многих аспектов человеческой природы друг другу, приведших к распаду человеческого духа, человек узнает, что значит изоляция и отчуждение. Только с этим знанием он может обнаружить великолепную возможность связать разрозненные элементы своей природы по-новому, так чтобы мог произойти новый синтез, совершенно отличный от того, который существовал в изначальном хаосе, из которого сформировался мир. В конце «Иерусалима…» есть Божественное видение Вечности, которое завершает цикл, начатый концептуализацией «Бракосочетания Рая и Ада».

Был ли отправной точкой этого Божественного видения рёва тигра или гнева Ринтры, который начинает «Аргумент» не с заявления о сути вещей, но с яростного взрыва, который заполняет «тяжелое небо»? Было ли это вторжение энергии, творческой силы, которая является также ужасающей стороной Бога в человеке, дающей толчок поэтическому гению? Возможно, источником вдохновения для этих поздних работ было утверждение «Движение возникает из Противоположностей». Блейк осмелился отождествить Добро, которое является пассивным, с Разумом - а Зло, активное, с Энергией. В третьей гравюре «Бракосочетания…» мы увидели первые попытки Блейка выяснить характер отношений между этими двумя, и более поздние разделы дали разнообразные формы динамизма, появившиеся из конфликта между ними. На протяжении всего «Бракосочетания…» можно было видеть попытку воссоединить стороны раскола, каким бы образом он ни проявлялся. Этот кажущийся парадокс враждебных противоположностей, которые, так или иначе, должны быть примирены, представляет собой дилемму каждого человека, который трудится в процессе прихода в сознание. Насколько уместно Блейку, вместо того, чтобы решить проблему внутренним путём через самоанализ, принять поэтический вызов для проецирования проблемы на весь мир и расширить его в мифологическом видении развития человеческого сознания!

Возможно, источниками для этих более поздних работ были собственные заявления Дьявола, какими Блейк воспринял и расшифровал их, как «Жизнь - это Действие и происходит от Тела, а Мысль привязана к Действию и служит ему оболочкой». Образ состоит из Энергии, с ее способностью к бесконечному расширению, разрушению границ, установленных для нее различными формами дисциплины, связанных с разумом. Напряженность существует и растет до тех пор, пока искусственная структура логики становится в какой-то момент неадекватной. Где-то есть пробой, разлом из которого фантазия может унести человека за пределы того, что он когда-либо знал. Он способен вырваться из застывших моделей мышления, которые всегда становятся прикрепленными к любой системе общепринятого знания или традиции, и найти свой путь в царство скрытого, неизвестного. Ад считался тем полюсом бессознательного, который укрывает насильственные удары импульсов, отвергнутых, подавленных человеком или же непризнанными вовсе. А Рай в таком случае был противоположным полюсом, символом потенциального космического порядка за пределами ограниченного порядка, приемлемого примитивным инструментом сознания человека. Именно через отверстие, через брешь в «оболочке», Блейк вошел в архетипической город, который он назвал «Иерусалим».

Я даю тебе лишь край нити золотой,
Лишь ее в клубок смотав ты найдёшь путь свой,
Приведет она тебя к небу и вратам,
К Иерусалиму и его стенам.[viii]

Перевод А.Чурилов

Мы отталкиваемся от этой строки и следуем за ней через эти более поздние работы, останавливаясь тут и там, чтобы найти то, что мы ищем: свидетельство результатов этого завершения, которое имело место, когда Ангел объял огонь и явился как Илия. Мы не будем подходить к этим пророческим произведениям Блейка как литературные критики, которые ищут источники в ранних или современных ему произведениях. Мы не будем пытаться раскрыть его философские корни, так как много уже написано о поздних пророческих работах Блейка с этой точки зрения. Мы возьмем подсказку из названия одного из стихов Блейка: «Странствие». Мы будем путешествовать с писателем как бардом, идя по следам его мыслей через некоторые более поздние работы, наблюдая, как образы постепенно заполнялись и украшались, хоть и продолжали относится к архетипическим матрицам, впервые раскрытым в «Бракосочетании Рая и Ада». Мы узнаем базовую структуру архетипа, наблюдая ее проявления в образе и символе, во многом таким же образом, как юный Блейк понял давно потерянные планы готических соборов, размышляя над их сводами и контрфорсами, срисовывая их кластерные колонны и окна с импостами. В процессе мы будем иметь возможность испытать нуминозное качество архетипа. В нашем исследовании развития Блейка, как и в личном терапевтическом анализе, проведенного по юнгианскому методу, мы можем прийти к осознанию реальности архетипа и его влияния на творческий процесс. Иоланд Якоби описывает то, что мы можем найти: «...чем глубже внутрь проникает анализ, тем более ясными представляются последствия архетипов. Символ становится всё более значительным, поскольку он заключает в себе архетип, ядро ​​смысла, которое само по себе ничего не значит, если не заряжено энергией. Это очень похоже на печать гравюр: первая печать чрезвычайно точная, её малейшие детали различимы и её смысл ясен. Следующие копии уже не такие подробные и определенные, а в последней заметные изображения контуров и деталей очень размыты, хотя мы все еще можем выделить основные формы, которые оставляют все возможные аспекты открытыми или сочетают их. Первый сон из серии, например, дает детальное изображение реальной матери с её ограниченной дневной ролью, но постепенно смысл становится шире и глубже, пока образ не превращается в символ Женщины, во всех ее вариациях как партнера противоположного пола. Затем, поднимаясь вверх из еще более глубокого слоя, образ раскрывает мифологические черты, становится феей или драконом; в самом глубоком пласте, хранилище коллективного, общечеловеческого опыта, он принимает форму темной пещеры, подземного мира, океана, и, наконец, он разрастается в половину творения, хаос, тьму, которая воспринимает и зачинает»[ix].

«Бракосочетание Рая и Ада» даёт начальное условие, что сравнимо с первым сном или ранними частями серии сновидений, как описал Якоби. «Песнь Свободы» дает нам представление о том видении, которое должно быть реализовано в «Иерусалиме». Хронологический порядок этих коротких пророческих работ не совсем понятен. Вполне вероятно, что Блейк работал над несколькими из них в то же время, так как есть пересечения и переплетения предмета и темы. Очевидно, что над «Видениями дочерей Альбиона», рукописью, состоящей из восьми богатых цветом пластин, Блейк уже работал во время завершения работы над «Бракосочетанием Рая и Ада». Символическое повествование, цельное само по себе, оно продолжает вопрос о противоположностях и характере их оппозиции друг к другу. В некотором смысле это даёт мифологическую многоплановость для более аллегорического и сатирического «Бракосочетания…», и иллюстрирует еще одно измерение, по сути, той же проблемы.

Другие работы продолжают их; они свободны и четко не упорядочены, но «золотая нить» в них есть. Начиная с первобытного хаоса и заканчивая революционным духом времен Блейка, они, можно сказать, представляют появление архетипических образов, которые должны были схватить Блейка, овладеть им и выразить себя его пророческим языком.

Видения дщерей Альбиона

В этой книге мы видим, мы впервые видим имена персонажей, которые будут населять архетипический мир мифологии Блейка. Каждый из них представляет собой особое качество или аспект человеческой природы. Антагонистов в этом Видении зовут Теотормон и Бромион. Они являются воплощениями противоположных принципов Желания и Разума, соответственно. Мы могли бы интерполировать их имена, как мы читаем в «Бракосочетании…»: «Обуздать желание можно, если желание слабо: тогда мысль вытесняет желание и правит противно чувству».

«Видения дщерей Альбиона» плетет эту концепцию в ткань образов. Теотормона, как Желание, любит Утуна, которая является его женским аналогом. Она связана с ним на двух уровнях. Позитивное или сознательное отношение - это их взаимное желание, стремление к радостному соединению противоположностей в сексуальных отношениях, которые возможны только благодаря их различной природе. Отрицательное или бессознательное отношения - непризнанная враждебность, вызванная самой напряженностью между ними: его желание может быть сдержанно, а её совершенно свободно. Появляется фигура Вседержителя, Бромиона, символа Разума. Теотормон и Бромион, как будет понятно из более поздних работ, братья; в общей мифологической схеме они - два из четырех сыновей Лос, который является олицетворением Воображения. Оба, представляющие силы Разума и Желания, находят себя в присутствии Утуны, который обручена с Теотормоном. Она выражает свою открытость по отношению к природе и к естественной любви в Аргументе, который открывает Видения:

Я полюбила Теотормона
И не стыдилась, что люблю;
Я трепетала в страхе девичьем
И пряталась в долине Левты.

Я сорвала цветок над Левтою
И в путь пустилась из долины…[x]

Перевод А. Я. Сергеева[2]

Левта здесь, и в последующих работах, относится к разрешенному законом сексу, и, следовательно, её наиболее легко понять как символ чувства греха или вины[xi]. В более поздних работах она появится как женский аналог Бромиона, имеющая с ним общее уважения к закону. Но она же принесёт ему наслаждение похотью на его условиях. Актом срывания цветов Левты, Утуна отвечает энергичному духу, который в облике золотой нимфы соблазнительно шепчет ей на ухо:

Златая нимфа ей в ответ: - Сорви меня, Утуна!
Другой цветок взрастет взамен меня: душа блаженства
Бессмертна.

Напомним, из «Пословиц Ада»: «Душевную благодать нельзя замарать»[xii]. Затем мы читаем в Видениях, что Утуна сорвала цветок, сказав:

Ты разлучилась
С росистым ложем - так сияй же на моей груди:
С тобой мне весело спешить, куда влечет душа.[xiii]

При этом она не принимает во внимание сдерживающие условия, налагаемые Разумом; она приняла сексуальность (цветок) из сада брака, и не учла возможные последствия. В своем бессознательном -

И полетела на волнах крылатого блаженства,
Над царством Теотормона пустилась в быстрый путь.

Но Бромион по своей природе должен покорить это крылатое существо, чью недавно завоеванную независимости он сравнивает с независимостью Америки – он её страстно желает, даже когда выходит из себя из-за того, что Утуна потревожила покой Левты .

Но громом Бромион сразил ее; она упала
На ложе бурное его и воплем гром пронзила. [xiv]

Изнасиловав девственницу Утуну, Бромион говорит Теотормону:

Взгляни, в моих объятьях -
Блудница, и хранят ее ревнивые дельфины!
Твоя Америка - моя, мои твой юг и север,
И выжжено мое тавро…

Бери мою наложницу, храни мое дитя [xv]

Теотормон, как Желание, достаточно слабое, чтобы Мысль его сдержала, теперь становится одержим ревностью. Он не может найти её в себе, чтобы вернуть Утуну, но связывает ее спиной к спине с Бромионом, и бессильно рыдает над прелюбодейной парой. Таким образом, все скованы цепями, потому что отсутствует элемент примирения, элемент любви. Любовь, какой Блейк начинает разрабатывать эту концепцию, требует открытости и щедрого дарение удовольствия другому, никогда не требуя и не накладывая ограничения на любимого человека. Теотормон ничего не знает о любви в этом смысле. Если Утуна не может испытывать с ним удовольствие, которого она ожидала, то затем, по крайней мере, она сможет испытать его антитезу, агонию, что предвещает искупление. Она призывает орлов Теотормона терзать её плоть.

«Ко мне, Орлы, владыки звонких токов неба!
Когтями рвите грудь мою и обнажите душу,
Чтоб образ Теотормона запечатлелся в сердце».
Орлы слетелись и когтили жалобную жертву.[xvi]

Теперь свободное открытое выражение Желания, в лице Утуны, уже смешалось кровью с Орлами. Как Прометей она не будет подчиняться никакой власти, даже власти Всевышнего, и подобно Прометею, она должна пройти пытки, которые требуют от неё эти сильные птицы, символизирующие поэтический дух. Тем не менее, она не сломлена. Блейк написал в своих «Пословицах Ада»: «Видя Орла, видишь частицу Гения: выше голову!»[xvii] Пожертвовав своё тело, свою целостность Орлу, она теперь может видеть то, что в ее прежней невинности было скрыто от неё в пещере пяти чувств:

Мне говорят, что только ночь и день могу я видеть,
Что пять моих убогих чувств мою замкнули душу
И заключили в тесный круг мой беспредельный разум,
А сердца моего горящий шар низвергли в Бездну;
Мне говорят, что я навек отторжена от жизни… [xviii]

Теперь она освобождается от этих ограничений. Она может выражать себя во вдохновенной поэзии, которая перекликается с возвышенной лирикой книги Иова, когда Бог из бури напоминает ложь о том, что Вселенная имеет величину и тайну, которую он едва способен понять. Утуна воспринимает по-новому, потому что у нее теперь есть духовное видение, чувство за пределами чувств. Исходя из последующего отрывка, она читает мир «дьявольским» способом. Она несет в себе дальше то, что Блейк начал в «Притчах» - новое и, потому творческое понимание интуитивных сил, которые оказывают влияние на каждое живое существо, включая человека.

Что заставляет кур бежать от ястребиной злобы?
Что заставляет голубей искать дорогу к дому,
А пчел роиться в улье? Разве мыши и лягушки
Не обладают зрением и слухом? Отчего же
Их нравы, обиталища и радости различны?
И отчего осел упрям, и отчего верблюд
Покорен человеку? Оттого ли, что у них
Есть зренье, осязанье, обонянье, слух и вкус?
Нет, ибо тем же наделен равно и тигр и волк.
Спроси червей о тайне гроба, отчего они
Живут среди костей? Спроси коварную змею,
Откуда в ней смертельный яд; затем орла спроси,
Зачем он любит высь и солнце; и тогда открой мне
Издревле затаившиеся мысли человека.[xix]

Но ревность Теотормона столь же душащая, сколь свободная любовь Утуны творящая. Поэтому Теотормон отвечает ей слепой и горькой правдой: «Скажи, что значат свет и тьма в земной юдоли горя?»[xx]

Бромион, как Разум, способен распознавать бесконечные варианты реакции на ситуации, которые вырастают из внутренних различий в характере людей. Где Утуна принимает это по-женски, позволяя этим уникальным качествам переходить в сознание, и расти внутри нее, Бромион не может быть настолько пассивным. Он должен попытаться своей мужской логикой упорядочить и контролировать их. Ссылаясь на последнюю строку «Бракосочетания Рая и Ада»: «Томление - общий закон для Льва и Вола»[xxi]. Теперь мы видим эту концепцию в контексте плача Бромиона:

«Ты видишь древние деревья и на них плоды -
Узнай же, что деревья и плоды произрастают
Для чувств, не ведомых поднесь; что под всесильной линзой
Предвидятся в иных мирах, морях и небесах
Такие твари, о каких не мыслил открыватель.
Знай: войны на земле ведут не только огнь и меч;
Знай: бедствия несут не только нищета и скорбь,
Равно как счастье - не одни богатство и довольство!
Пойми же: не один закон для льва и для осла;
Нет вечного огня, равно как вечных нет цепей,
Способных призрак жизни отрешить от вечной жизни!»[xxii]

Здесь впервые в «Видениях дщерей Альбиона» появляется Уризен. Он был «королём звёзд» в «Песне Свободы», который свидетельствовал рождение «новорожденного ужаса», и кто в порыве ревности бросил младенца в ночь. Тогда король обладал атрибутами Иеговы Ветхого Завета: «В огне и громе ведет он орды бесплодной пустыней, провозглашает десять вороньих заповедей, но в черном унынии из-под век косится он на восток…»[xxiii]. Уризен теперь выступает как составитель коллективных нравов, его Утуна винит в потери возможности дальнейших близких отношений с любимым Теотормоном:

О Уризен, творец людей, небес немудрый Демон,
Зря ты людям дал свой образ: поглощать их слезы -
Твоя радость! Разве ты не породил иное счастье -
Святое, безграничное, бессмертное?..[xxiv]

Утуна считает систему законов Уризена средством удержать человека в социальной среде, в которой он родился. Духовенство охраняет эту систему, как Блейк уже указывал в «Бракосочетании…». В своем очень кратком обзоре истории религии он пишет: «возникла картина миропорядка; но корыстные люди стремились представить во плоти вымышленные божества, и отрешить их от зримых предметов, и этим поработить доверчивых и неразумных: так возникли Священнослужители»[xxv]. В «Видениях дщерей Альбиона» Утуна в ее сетует на Уризена, сомневаясь в функции организованной религии, которая требует, чтобы её изречениям повиновались ценой спонтанности и свободы. Теология для неё - замок королевской власти, в чьих темницах заключен естественный человек.

«Как смеет пастор требовать даров у хлебопашца,
В какие сети и силки он ловит прихожан,
Как в души их вливает отвлеченные понятья
И загоняет в дебри одиночества и страха -
И строит храмы и дворцы, достойные царей!
Каким заклятьем юную неопытную деву
Он сочетает с ненавистной старостью? Должна ли
В цепях усталой похоти она прожить всю жизнь
И мертвенными ледяными думами завешивать
Прозрачный небосвод своей весны, сходить с ума,
И вянущие плечи подставлять бичам зимы… » [xxvi]

«Будь проклят, Породитель гнусной Ревности! За что
На Теотормона ты наложил свое проклятье?..» [xxvii]

Теперь Утуна выражает идеал человеческих отношений, которые Блейк ищет в своём учении открытости опыту. Оставляя в стороне догму каждой организованной системы - предназначенной для защиты слабых и пугливых - она делает себя полностью уязвимой игре жизни, драме человеческих отношений. Она становится Анимой Блейка в благородном смысле, потому что она может принимать всерьез ритмы страстей, наслаждаться ими, связаны ли они с ней одной, с любимым, или ими обоими вместе. Ибо это гармоничные взаимоотношения в жизни, важнее, чем эго, которое вкладывается в них. Она отрицает, что желание обладать может быть частью любви, и настаивает на том, что нет радости больше, чем чистый восторг, который можно предложить другому. Она обращается к Уризену:

«И я зову: Любовь! Любовь! Счастливая Любовь,
Счастливая, свободная, как ветер на вершинах!
Не ты, Любовь, туманишь ночь - сомненьем, день - слезами;
Не ты сетями старости неволишь человека,
И он уже не видит плод, висящий перед ним.
Не ты, но Себялюбие, скелет с горящим взором,
Ревнивый сторож над чужим холодным брачным ложем.

Но дев нежно-серебряных и жарко-золотых
В силки из шелка или в западни из бирюзы
Утуна для любимого уловит и, сама
Счастливая, увидит их счастливое соитье,
Их прихотливую игру с тобой, мой Теотормон.
Горя желаньем, словно первый алый луч рассвета,
Утуна будет созерцать чужой восторг, и Ревность
Не омрачит ей, бескорыстной, небеса Любви…»[xxviii]

Должно быть ясно, что Утуна, как женский идеала Блейка, компенсирует его сознательно мужскую точку зрения, выраженной его образом жизни. Она делает то, что не делает он и, таким образом, завершает его. Она, в свою очередь, требует цветок Левты, чтобы стать наполненной. Левта, которая представляет собой семейные тяготы Блейка по закону с Кэтрин, существует в вечном напряжении с Утуной как Импульс. Обе не являются отдельными личностями, но представляют человеческую душу. Точно так же Теотормон и Бромион: как Желание, которое может не осуществиться, и как Закон, который может быть тираническим. Эти последние две противоположности скрыты внутри мужского бога-создателя, Уризена, чей инструмент творения Логос, слово. Блейк представляет их всех: четыре персонажа – Утуна, Левта, Бромион и Теотормон, впервые давая имена персонификациям противоборствующих сторон. Они должны собрать могущественную компанию к себе, как Блейк преследует идею сосуществования борющихся структур в Вечности. Архетипический образ противостояния присутствовал в «Бракосочетании…» как Изобилие и Поглотителя, которые «живут на земле и вечно враждуют». Но Блейк признает и заявляет: «Изобилие истощится, если избыток его восторгов не будет тонуть в морях Поглощения»[xxix]. Таким образом, вражда имеет большое значение для динамичности жизни. Она не должна быть смягчена или сведена к минимуму, но продолжаться во всю мощь в свете дня[xxx], т.е. сознания.

Малые пророчества

Пять книг предвещали основные пророческие произведения, как серая глина предвещает появление монументального произведения скульптуры. Блейк тяжело работал над ними в 1794 и 1795 годы. Они, по большей части, были написаны в грубой и дикой манере, как бы захватывая и удерживая полное четкое представление для вечности, а иначе оно наверняка исчезнет. Блейк категорично утверждал, что писал их под диктовку Вечных, которые, благодаря мифологии человечества, раскрыли безвременные тайны людскому разуму. В дальнейшем они должны были быть сформированы и видоизменены в «Четырёх Зоа», первой из основных пророческих работ. В этой книге мы начинаем видеть выполнение обещаний «Бракосочетания Рая и Ада», возможно, новой космологии, заменить начало книги Бытия или, возможно, другой проекции долгой и трудной истории развития отдельного человека от изначального хаоса его материальной концепции, через эго сознания и далее, к его духовному освобождению от материального мира. Что представляет собой «Четыре Зоа» мы определим по мере чтения его в свете нашего понимания творческого процесса Блейка; но сначала краткий обзор небольших работ позволит нам увидеть природу мысли, которая готовила почву для главного произведения.

Книга Уризена

Книга Уризена - это первая из историй творения от Блейка. Уризен изображен как темный демон, что «он создал отвратительную пустоту, содрогающий душу вакуум»[xxxi]. Он непрактичен, всегда

Темный, вращаясь в тихом действе
(Что неизвестно и страшно)
Незрим из-за мук страстей
В трудах огромных занятая
Тень познающая теней.[xxxii] [3]

В те дни

Земли не было: планеты тяготенья
Волю Вечных сил распространили
Иль различили все его мягкие чувства
Смерти не было, но вечная жизнь взошла.
[xxxiii]

Первые неудачные попытки Уризена творить - это усилия найти абсолютные принципы, которых требует его авторитарный характер:

Скрыт, отделен, в своих суровых планах…
Искал я твердость но не колебанье
Искал утех веселых, но минуя боль.[xxxiv]

Он связывает беспощадные ветры и, как Бог в Книге Бытия, который создал твердь и отделил воду, Уризен

…отбросил
Огромные волны, и возник на водах
Широкий мир физических преград.[xxxv]

Ещё до того, как был создан человек, или даже бог в образе человека, Уризен появляется с книгами. Они напоминают нам Печатню в Аду, где расплавленные металлы были отлиты в пространство и в конечном счете приняли форму книг, какими их получил человек. Уризен заявляет, что его закон будет эквивалентом знания для расы Человека, хоть пока и не рожденного:

Я здесь один, и в книгах из металлов
Я мудрости секреты написал
Секреты своих темных созерцаний
Рукою твердой, одинокий начертал
Я тьму свою раскрыл, все в Книге вечной Меди
Все в ней: закон и мира, и любви
И жалости, прощенья и единства
И дом пусть каждый себе выберет один
Свой древний дом, свое одно господство
Себе и радость, и желание и вес
Свое проклятье свою меру, себе Бога
И Короля себе и свой себе Закон.[xxxvi]

Эти законы, эти модели идеальных отношений, с самого начала стереотипны в самом Уризене, и, следовательно, они должны подразумевать существование их противоположностей, семи смертных грехов души. Уризена поймали в конфликте, который описывается как «жестокая боль и неутолимое пламя», «вихри и потоки крови», и, наконец, вырывание из другой формы, которая до сих пор была частью самого Уризена. Лос, который будет в дальнейшем стоять за Творческое Воображение, больше не должен кружиться «вокруг темного шара Уризена». Он освобождается появлением первой дихотомии, но он освобождается в страдание

… из-за тоски
Уризен с собою разорван. . .
Уризен покоится каменным сном
И с Вечностью разделён.
Вечные молвили: "Что это?
В том Смерть – усмотрели они.
Уризен лишь камень-материя
Уризен – лишь груда земли”
Лос - завывал в угнетении
Стеная, кряхтя, скрежеща,
Пока не затих в исцелении.
Уризена же боль не зажила
Пока не разжег свои огни,
Поддавшийся ужасу Лос
На неизмеримой , бесформенной
Cмерти… Огни не возес…[xxxvii]

Теперь, словами фантастических образов, символическое представление Творческого Воображения формирует телесный вид для Уризена, который должен быть прототипом тела человека. В течение семи веков, Лос формирует различные части: от головы, «крыши, грубой, дикой, ограниченный шаром фонтан его мысли», до скелета, сердца и системы кровообращения, глаз, ушей, ноздрей и других сенсорных аппаратов; желудка, пищеварительной системы и, наконец, рук и ног:

Он в муке далеко раскинул Руки
На север правую и левую на юг
Его нога дрожав ступила ниже Бездны
И в вое страшном
Век седьмой потух.[xxxviii]

Уризен продолжает спать, и Лос, с затихающим рёвом и ударами, остывающими огнями, смотрит на Уризена, чья вечная жизнь теперь уничтожена, и рыдает, «закрывается трауром»[xxxix]. Затем Жалость начинает:

В тоске делясь и разделяясь
Из-за жалости, дробящей душу,
В страданьях вечных и навеки
Вся жизнь потоком вод на скалы пролилась.
И пустота вдавила лимфу в Нервы,
Что вьются всюду в лоне тьмы,
Пройдя по кругу кровотока,
Дрожа над пастью пустоты.[xl]

Понятно, что Блейк начинает рассказывать свою версию разделения мужчин и женщин, что соответствует книге Бытия 2:23: «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа (своего)». Она, та, что собирается прийти в бытие, будет архетипической или Вечной Женственностью и супругой Лоса - Вечного Пророка. Мы её уже знаем из «Песни Свободы», но Книга Уризена возвращает нас к ее созданию:

Шар крови жизни задрожал,
Сплетающийся вместе в корнеплоды,
Написанные, словно на ветру
Волокнами из молока и слез и крови,
Все в вечных муках, в муках навсегда,
Все ждет в слезах, все плачет бестелесно.
Та форма Женская, дрожащая бледна,
Волнуясь пред лицом его мертвецким.


Всю Вечность своим видом содрогнув,
Явилась первоженщина отдельно
Как туча снежная в реальности мелькнув
Вся белая и бледная предельно.[xli]

Теперь Лос видит её, а она – его:

Он обнял ее;
но в слезах отказавшись;
В порочном восторге
Сбежала из рук
За нею пошел он
Как хвост привязавшись.

И вздрогнула вечность,
Увидевши вдруг,
Что человек
Себя сам порождает
Отдельный свой образ
Творит человек. [xlii]

Вечные теперь начинают ткать шатёр, который закрывал бы этих двоих от Вечности, как раз тогда, когда первый мужчина и первая женщина были изгнаны из Рая в книге Бытия 3: 23-24. Беременность женщины по имени Энитармон описывается с того момента, когда она, «чувствуя дурноту, ощутила Червя в своём Чреве…», все в то время как Вечные ткали, до того момента в «Песне Свободы», когда «Возопила Вечная Женственность! Весь Мир услыхал ее». Теперь мы видим, кто это первый ребенок, родившийся из чресел женщины, и каким его значение может быть:

Вечные окончили свой шатер
Встревоженные мрачностью видений,
Когда стенающая родила Энитармон
На свет Ребенка.
Сквозь вечность визг пронзительный прошел,
Паралич порождая и Тень Людскую.
Из Энитармон плод с неистовым огнем
Произошел, зарывшись в гладь земную.
И Вечные закрыли свой шатер
Столбы забили, натянув веревки
Для вечности работу совершив
Но Лос увы того не видел только…
Энитармон питала молоком
Дитя растущее и Орком нарекала. [xliii]

То, что Орк – это Революция понятно ещё с того момента, как он завёрнут в пеленки. Во время своего плача он разрывал поясок на две части, и так снова и снова, как его завернут в пелёнки, он разрывает его. Опять же:

Днем обнялись -
Ночью разорвались
.[xliv]

Его плач пробудил спящего от его летаргического сна:

Даже мертвых пробуждал,
Когда глас дитя звучал.
И всему что окружало,
Голос чада жизнь давал.
[xlv]

Даже когда Уризен пробуждается от своего транса, подобного смерти, он чувствует ревность к ребенку, который будет расти сильным, и это становится его мотивирующим импульсом. Он начинает создавать землю в согласно своим планам и правилам:

И линейку и отвес,
И масштаб, и меру веса-
Все создал он для того,
Чтобы дать границы бездне.
Сделал бронзовый квадрант,
Смастерил из злата компас,
Посадил фруктовый сад,
Изучая этот космос.
[xlvi]

Джон Мидлтон Марри[4] отмечает, что «особенность нового мифа Блейка в том, что Уризен ничего не создает. Лос создал его, а не он Лоса и Энитармон. Творение Уризена всего лишь измерение, деление, изучение того, что уже существует: наложение Рацио на Бесконечность. Все реальное творение исходило от Лоса и Энитармон»[xlvii].

Уризен продолжает населять землю своими сыновьями и дочерями, для которых он сформировал и упорядочил её… Блейк с горькой иронией пишет:

Отвращенье в душе испытав,
Он проклял и сынов, и дочерей:
И ни дух, и ни плоть осознав,
Не снесут его заповедей.
[xlviii]

И поэтому Уризену необходимо создать сеть, которая поможет ему контролировать своё потомство. Она должен быть нежной и привлекательной, но она должна удерживать человека, связанного в системе так, чтобы он не стал жертвой неконтролируемых импульсов, которые возникают из революционного духа Орка. Блейк объясняет появление противника Свободы таким образом:

[Уризен] Блуждал высоко над их городами,
. . . Но где не бродил бы в душевных скорбях . . .
Холодная тень его не отставала
Как паутина, влажна, и тускла,
Из глубины его горя исходит.
Проходит сквозь все, страдания нить,
Не в силах никто эти путы расслабить.
И даже огнем их не опалить:
Так скручены верви узлы эти крепки.

Запутаны так словно связи в мозгу,
И все как один в едином порыве

Сетью Религии это зовут. [xlix]

Книга Ахании

Блейк скрыл эту работу, и оставил только одну копию для себя. Он вводит персонаж, Фузона, который не попадает в его основные работы. Уризен во всех других работах Блейка по своим свойствам бесплоден, т.к. по самой своей природе удерживает и ограничивает жизненные силы. В этой книге, огненная фигура Фузона изображена как сын Уризена - и этот образ должен быть стерт, чтобы некоторая плодовитость Уризена могла появиться. Ахания также впервые появляется в этой книге, но ее индивидуальный смысл не ясен. То, что она является женским аспектом Уризена и что она отделяется от него, уже сказано, но она не приобретает значительную роль в мифе, пока она не появится позже в «Четырёх Зоа».

Песня Лоса и Книга Лоса

«Песня Лос» является третьей из коротких книг, ведущих к «Четырём Зоа». Она завершает цикл четырех континентов; это четыре арфы, которым Лос пел свою песню на таблицах Вечности. «Книгу Лоса» можно читать как прелюдию к «Песне Лоса». «Книга Лоса» охватывает почти те же события, что и «Книга Уризена», то есть историю создания Бытия, но с точки зрения Лоса. То, что это явно часть «Библия Ада» проходит также через эмоциональное качество письма. Лос обнаруживает себя уже отделенным от Уризена, и огоньки желания растерянно скачут сквозь небеса и ад. Теперь в ловушке неупорядоченной вселенной Лос, как Творческое Воображение, прилагает огромные усилия, чтобы придать ей форму. С яростным напряжением параллельно с работой шести дней Бытия, Лос приводит в бытие само творение как результат своего отчаянного гнева.

«Песня Лоса» рассказывает историю человечества от Адама в Эдеме через еврейскую
традицию, до получения Моисеем на горе Синай «форм темного заблуждения»[l]. Ринтра дает «Абстрактную Философию Браме на Востоке»[li], Мохаммеду «небрежную Библию», а на севере Один получает «Кодекс Войны». Утуна парит над Иудой и Иерусалимом «и Иисус, услышав ее голос (мужа печалей), и получил / Евангелие от убогой Теотормон»[lii].

Лос воспевает трагедию человека, как из-за страха и послушания логосу власти он потерял свою свободу. Он стенает за того, кто уже не может выйти за пределы ограничений своего чувственного бытия:

И роковое племя Лоса и Энитармон дало
Законы и религии сынам Хара,
Привязывая всё крепче их к земному миру,
Пока Идея пяти чувств не была завершена
. [liii]

Перевод Л.Кисель

Именно такая ситуация, в глазах Блейка, получилась в начале христианской эпохи. Характер этой эпохи он описывает в книге, которая представляется логическим продолжением «Песни Лоса».

Европа, Пророчество

Энитармон - центральный персонаж «Европы». Как Великая Мать, она господствовала в западном мире в течение восемнадцати веков христианской эры, благодаря чему Блейк видит две ошибки официального христианства. Пророчество начинается с рождения Иисуса, христианского образа архетипического рождения Орка.

Во глубине зимы
Таинственное Дитя спустилось на Землю
Сквозь Восточные врата Вечного дня.
Война кончилась, и солдаты, подобно ночным теням, бежали
в укрытия
. [liv] [5]

Теперь Блейк, исходя из своей полемики против той доктрины в ортодоксальном христианстве, что секс является грехом, позволяет Энитармон представлять здесь матриархальную роль Церкви. Через неё женщина контролирует волю мужчины, а ложное учение становится правилом. Она призывает двух своих преданных сыновей провозгласить свою волю. Ринтра, который в «Бракосочетании …», был яростным, свободным и диким у ворот Рая, служит теперь выражением гнева Матери против сынов человеческих. Она обращается к нему: «Ринтра, первенец, встань! Старше тебя лишь Орк. Львом возреви из чащи, Паламаброна-жреца с собой возьми»[lv]. Паламброн, который здесь упоминается впервые, как правило, в паре с Ринтрой, благодаря своему состраданию, побеждает там, где Ринтра не способен. Вместе они посещают Энитармон, как она говорит:

Ночь Свершенья пришла!
Кого позвать мне, кого, скажите, послать мне,
Как поступить, чтоб Женщине дали власть?
Ринтра, мой сын, восстань! Встань, Паламаброн!
Ты ли поведаешь миру, что нету для Женской любви
другого слова, чем Грех?
[lvi]

Затем она даёт им задачу запутать человека в учении о спасении в аллегорическом - то есть, ложном - раю, который существует для тех, кто в состоянии избежать соблазнов радостной и свободной сексуальности. Она велит сыновьям заявить человеку:

И ждет шестьдесят лет
Червя, чтоб воспрянуть для Вечной Жизни, тело?
И радость земная - запретное Зло?
И Дева родится затем только, чтобы расставить капканы
на тропах благих?
[lvii]

Энитармон засыпает, по мере того, как христианская традиция распространяется по всей Европе. Англия, Ангел Альбиона, в сером тумане охвачена Церквями, Дворцами и Башнями; то есть христианский материализм - вторая ошибка доктрины с точки зрения Блейка:

Англии Ангел встал
Над Колонною Ночи, Уризена видя,
Уризена с Медною книгой его,
Которую короли и жрецы переписали, дабы устрашить ею мир,
Север и Юг казня.
[lviii]

Блейк особенно чувствителен к этому ограниченному развитию женщины, которая сейчас находится в позиции силы, хоть в своей личной жизни он чувствует подавление традицией, в которой он родился. Энитармон, Вечная Женщина, также Кэтрин Блейк. Ощущается внутреннее чувство разочарования Блейка в своем собственном браке и его растущее стремление к бунту. Его способ выразить это - объективизация чувства через слово, язвительной иронией:

Энитармон смеется во сне (торжество ее женского знанья!),
Видя, что в тюрьмы жилища, и в узников люди теперь
превратились;
Призраки, тени и спектры повсюду, а окна - в проклятьях
решеток;
Страшное "Бог накажет" начертано на дверях и "Страшись!" -
в Небе.
[lix]

Таким образом, в этой работе понятие греха показано как верёвка и основание, которое держит человека порабощенным. Захватить его эмоции и ограничить их выражение - и он связан не только сексуально, но также политически и духовно. Предреволюционное состояние, изображённое в «Европе», является естественным результатом незрелой зависимости человека от образа матери как основного источника питания. Он долго лежит рядом с её мягкой соблазнительной грудью.

В конце этого темного регрессивного сна, Орк поднимается, и созерцает утро на востоке. Это день, в котором сыновья понимают, что они достаточно взрослые, и препоясываются для боя с матерью:

Солнце в огне, в крови!
Ужас стоит кругом!
Золотые колесницы покатились на красных колесах
по красной крови.
Гневный Лев ударил хвостом по земле!
Тигр выкрался из тумана, ища добычу!
Матерь заплакала.[lx]

Дух революции стал взрослым, и будет страшная борьба. Блейк написал «Французскую революцию» за несколько лет до «Европы» (около 1791), и его поэма была, как мы видели, жутким наблюдение результатов жестокого угнетения человека его ближним. Теперь, в Америке, революция снова актуальна, но масштаб грандиознее, и в то же время она проникает глубже в соответствующую внутреннюю борьбу в глубинах самого человека. Между этими работами было «Бракосочетание Рая и Ада», и поэт, который испытал этот первый конец, уже не может быть просто наблюдателем путей человеческого духа.

Америка, Пророчество

Здесь, опять же, Блейк буквально называет одну из своих книг «пророчеством». Он не пытается драматизировать повествование, как он это делал в «Французской революции», но вместо этого раскрывает формулу всей революции, используя материал американской революции как прототип. Орк - это имя, которое Блейк дает персонификации революции в материальном мире. Мы слышали о нем, прежде в «Европе», в образе Иисуса, и в «Песне Свободы», где в качестве безымянного «новорожденного ужаса» он угрожал статус-кво, воплощенному в образе алчного Короля. Теперь он выступает как антагонист к Принцу-Стражу Альбиона. Призывая Альбиона (древнее название Англии) Блейк использует имя в архетипическом смысле, имея в виду королевские владения, где закон правил людьми и наказывал их за прегрешения потерей свободы или, скорее, потерей иллюзии о свободе, которой они никогда не обладали. «Мрачен Король Английский, Запад пугает его» предполагает, что архетипическая фигура власти лицом к лицу сталкивается с видением своей собственной судьбы в руках Орка, или Революции. Время важнейших перемен снова наступает, напоминая состояние, в котором Блейк обнаружил себя, когда писал в «Бракосочетании…»: «Тридцать три года назад с началом нового рая возродился и Вечный Ад. И взгляни: Сведенборг, словно Ангел, сидит на гробе, и слова его - на плащанице» [lxi]. Теперь, в другой эпохе Распятый - это Америка. И её уже нельзя удержать в «могиле» господства.

Утро восходит, ночь уходит, и Стражи бегут,
Треснули гробы, ладан высох и саван истлел.
Голые кости, прах, поникший, казалось, навек,
Вспряли, проснувшись, - Жизнь дыханьем
опять в них вошла,
Сбросив победно цепи, узы и ядра тюрьмы[6].[lxii]

Революционный Дух Орка, в восстании против Короля, который бросил его во тьму, предлагает декларацию о независимости, типичную для Блейка:

Фабрик рабы, спешите - воля и поле вас ждут!
Небо очам откройте - воздух, и смех, и простор!
Сердцу велите (вздохи ведомы Горя ему,
За тридцать лет ни разу не улыбнулись уста)
Вскрыться навстречу жизни, где нет ни Врат, ни Цепей.[lxiii]

Сейчас жена и дети раба считают, что песня Орка - это мечта, но они поднимают свои голоса в ликовании:

«Исходом из тьмы
Солнце взошло, луна сияет в блаженной ночи,
Власть изошла - теперь не будет ни Волка, ни Льва!»[lxiv]

Последняя строка является повторением концовки «Песни Свободы». Мы читаем дальше и вместе с Блейком понимаем, что мечта – это сон, которая может не сбыться, потому что, услышав песню Орка, король чувствует, что его власть под угрозой. Ангел Альбиона, агент Алчного Короля, проклинает Орка за то, что он нарушает заповеди Божьи. Король, считая себя Изобилием, завернувшись в мантию неприкосновенности своей должности, теперь обвиняет Орка в том, что он - Поглощение:

«Чудовищный Орк!
Ты ли раздор посеял, чая младенцев пожрать
Матери Энитармон? Бес, Антихрист, Бунтарь,
Смуты Самец, Растлитель, Скот, Богомерзкая Тварь…»
[lxv]

«Ужас», о котором мы читаем в «Песне Свободы» теперь открыто объявляет, кто он и каковы его цели:

«Я змий, цепью скованный Орк,
С древом обвенчан. Век тот кончился, этот - будь мой!
Огненный смех Уризен в заповеди превратил -
В десять своих заветов, - звезды в пустыню впустив.
Ныне скрижаль сотру, религию брошу ветрам
Книжицей драной! Ха! никто не подымет листов...»
[lxvi]

Революционная доктрина делает сырые слова, поскольку новый король борется с древней традицией и, наконец, со всей вспыльчивостью молодежи отбрасывает её в сторону. Его слова исходят из того же вдохновение, что и пословица Ада: «Душевную благодать нельзя замарать»[lxvii]. Он говорил с тем же осуждением Утуне, которая плакала у ног Теотормона в «Видениях дщерей Альбиона»: «Да есть ли грех на мне, когда во мне твой чистый образ?»[lxviii]. Это его способ разделить опыт полностью и без остатка, рассчитывая только на то, что она будет совершенствовать и очищать свой дух. Следуя естественным побуждениям и тряски свободным от уз старого порядка, правила которого больше не применимы, революционный человек может найти новый смысл и вновь возродить эмоции в своей жизни, потому что Орк кричит:

«Ибо Живое свято, и жизни желает Жизнь,
Скверны в Веселье нету, в Счастье сама Чистота:
Пламя планету жрет, но смертный - и тут невредим,
Пламя ему потеха, бронзовой стала пята,
Бедра - из серебра, глава золотою и грудь!» [lxix]

В этих словах, с их изменяющимся контекстом, разворачивается идея Блейка. Сначала в «Пословицах» эти строки были провокационным уколом концепции «чистоты» книги Бытия; далее в «Видениях дщерей Альбиона» это были стенания отдельной души против господства закона, а вот в «Америке» одни и те же слова «Душевную благодать нельзя замарать» становятся боевым кличем, который должен пробудить апатичную цивилизацию.

Четыре Зоа

Впервые Блейк показал, что воспринимает архетип четверицы в «Притчах Ада». «В мыслях Парение» и противоположность «в сердце Сострадание» были в напряжении с другой парой «в чреслах Красота, в ногах и руках Соразмерность»[lxx]. Это зародыш идеи, которая росла и развивалась в малых работах, становится зрелой в «Четырёх Зоа». В «Бракосочетании Рая и Ада», ссылки на четверицу появлялись как высказывания о природе человека, но то, как четвертичная структура вошла в бытие, никогда не спрашивалось. По существу, в «Бракосочетании…» Блейк всё еще рассматривал проблему дуализма человека, то есть, как противоположности были связаны друг с другом. Таким образом, у нас в основе противоположности, которые были выражены как душа и тело, приняли форму мужчины и женщины, и функционировали как Разум и Энергия. В «Аргументе» «Бракосочетания…» искренний человек противопоставлялся злодею, который также принимал облик подлого змея. И, когда новый рай начался, необходимым условием его бытия было существование противоположностей. Из них возникли Добро и Зло, Добро было пассивным, подчиняющимся Разуму, а Зло активным, исходящим из Энергии. Блейк настаивал на том, что дуализм – это ошибка, распространённая «всеми Священными книгами», и что истина видна только тогда, когда мы читаем Библию в инфернальном смысле. Это значило, что противоположности - это только искусственные разделения неделимого единства, в котором Разум был границей или внешним пределом Энергии.

Как же Блейк переходит от концепции дуализма внутри единства, присущего монистической концепции цельности человека, который имеет в основном четвертичную структуру? Может быть, мы можем найти ключ в личной жизни Блейка. Мы знали о настроении Блейка поспорить во время его работы над «Бракосочетанием…». Разве не проецировал он горечь, когда говорил, например, о Плодородии и Поглощении? Разве это не его внутренняя борьба за выживание в условиях провала на интимной стороне его брака - его стремление выразить себя с полной энергией его возможностей, примет Кэтрин его физически или нет. Он знал, что «Изобилие истощится, если избыток его восторгов не будет тонуть в морях Поглощения». Поэтому его энергия должна была вытечь в работу, и его любовницей было Воображение.

В небольших пророческих произведениях он играл с растущим осознанием того, что его проблемы не были связаны в первую очередь с борьбой противоположностей, существующих в природе человека, и сил в мире, которые, казалось, боролись с ним. Он понял, что он сам был другой природы, а противоборствующие силы были антагонистами во внутренней конфронтации. Не, пока он писал «Четыре Зоа», он ещё на самом деле не сталкивался лицом к лицу с проблемой, которой избежало большинство пророков, проблемой жизни между мужчиной и женщиной. Он спрашивал в «Бракосочетании Рая и Ада», был брак просто бесплодной и упорной борьбой, мучением любви и ревности? Или истинный союз всё-таки возможен?

По существу, в «Четырёх Зоа» его ответ таков: творческий союз между мужчиной и женщиной возможен только тогда, когда мужчина уже достиг творческого единства в себе самом[lxxi]. В книге Уризена мы уже видели, как Лос был вырван из Уризена. В «Четырёх Зоа» должно быть воссоединение двойственных аспектов человека, прежде чем он сможет вступить в отношения со своим женским дополнением. Весь этот процесс можно рассматривать субъективно как внутренний процесс, с мужским и женским аспектами одного человека, ищущего союза. Художественное творчество становится попыткой выполнить внутренним образом то, что внешний мир и его отношения не могут дать на службу целостности. На противоположном полюсе невроз - еще одна попытка сделать то же самое.

Четвертичное видение Блейка было красиво осмыслено в письме Томасу Баттсу:

Я вижу четырехгранное виденье,
Которое мне было дано;
Оно четырехгранно в моём блаженстве
И трехгранно в мягкой Беуловой ночи
И двугранно всегда. Да оградит нас Бог
От простых видений и ньютонова сна.[lxxii]

Перевод Л.Кисель

Одночастное видение, как задумал Блейк это видение только Рацио. Сон Ньютона является символом этой бессознательности, которая знает только то, что доказуемо и измеримо. Двухчастное видение - видение «Бракосочетания Рая и Ада», видение «Безмерного мира Восторга», Бесконечный за пределами Рацио [lxxiii]. Трёхчастным видением является мягкая ночь Беула, где «Противорчечия» одинаково истинны [lxxiv]. Беулой было имя, данное Палестине, когда она был восстановлена к Божьей милости, согласно Исаии: «будут называть тебя: «Мое благоволение к нему», а землю твою — «замужнею»[7], ибо Господь благоволит к тебе»[lxxv]. В том месте мирное избавление от живого стресса борьбы противоположностей, будь то безмятежное образном созерцании, или в сексуальном союзе, в котором тот факт, что «Противоречия» одинаково верны выражается телесно и телесно ощущается. Четырехчастное видение сразу же испытывает конфликт противоположностей, и одновременно выходит за пределы этого конфликта. Оно само - Вечный Момент, в тот момент, в котором «Делается Работа Поэта»[lxxvi].

Слово «Зоа», которое Блейк использует в английском языке в единственном числе, в греческом имеет множественное число. Оно неуклюже переводится как «звери» в Откровении[lxxvii]. Иоанн Богослова на острове Патмос видел четырех животных, стоящих у престола Агнца. Они поклонились ему и крикнуть: «Приди и увидишь» показывая, в свою очередь, четырёх роковых всадников Апокалипсиса. Эти звери - это те же четыре «живые существа», которые Иезекииль видел на реке Ховаре[lxxviii]. В традиционной иконографии они имеют лица человека, льва, быка и орла. Еще до Иезекииля, огромные статуи перед воротами ассирийского дворца были высечены с лицом человека, с головой льва, крыльями орла и телом быка.

Блейк соотнёс Зоа с четырьмя фундаментальными аспектами человека: его тело (Тармас): его разум (Уризен); его эмоции (Лува); и его Воображение (Уртона). Они соответствуют четвертичному анализу Юнга человека в его книге «Психологические типы». Здесь Юнг описал четыре функции, существующие в человеке, и определяющие способ взаимодействия с ежедневными жизненными ситуациями. Функция ощущения будет связана с Тармасом, т.к. он связан с телом, и относится к реакции человека на раздражители через пять органов чувств. Функции мышления Юнга будет служить Уризен, т.к. мышления ищет значения вещей через разума. Его чувственную функцию, которую Блейк олицетворяет как Луву, в Зоа эмоций, и его интуитивную функцию, как Уртону, которая относится к восприятию того, что не доступно органам чувств, то есть, Воображение.

В начале «Четырёх Зоа», Блейк высказывает свое суждение:

Четыре Всемогущих есть в каждом человеке; идеальное единство
Не может быть без Всесущего Братства Эдема
И Того Единого, которому вечная слава. Аминь.
[lxxix]

Перевод Л.Кисель

Мы уже встречались с двумя персонажами из этих четырех в «Бракосочетании Рая и Ада», хотя они и не были названы по имени. Это были Уризен и Лува, соответственно голова и сердце или разум и эмоции (в терминах функций Юнга: мышление и чувство). В «Книге Уризена» и других малых пророчествах мы видели, что Уризен был проекция Лоса, который является земной формой Уртоны, и наоборот. Это означает, что в то время как каждый из них является вытесненной стороной другой стороны, они не признают этого, но воспринимают другого как противника извне. В «Четырех Зоа» добавляются двое других «Могущественных». Это уртона (Лос), который есть Дух, и функционирует через Воображение и Тармас, который есть Тело (а конкретнее, половые органы) и действует через ощущения. Дух (Уртона) видит конфликты противоположностей. Как Интуиция он способен воспринимать свою противоположность и признавать, что в союзе с ним может быть завершение. Здесь искра, электронуминозность любви. Тармас является телом, который его содержит, то есть Тармас – носитель конфликта противоположностей. Эти четверо, в их мистической и простой гармонии конфликта - Вечный Человек, в котором отдельный человек, олицетворённый в Лосе, является всего лишь частью[lxxx].

Эта пророческая работа описывает Вечного Человека –

Его падение в раздор и воскресение к единству:
Его падение в разлад и смерть, и его
Возрождение воскресением из мертвых.
[lxxxi]

Перевод Л.Кисель

Агония разделения мужчины от женщины из Человека похожа на личное чувство отчуждения от своей жены, которое Блейк испытывал во время написания этой работы. Блейк хотел дать свободное выражение своей любви, быть открытым и свободным в своей страсти. Кэтрин была боязливой и сдержанной. Сила этих строк свидетельствуют об архетипической природе таких отношений. В стихотворении, женщина (Энион) говорит:

Любовь потеряна: страх и ненависть вместо Любви,
презренье просит прав, долг - вместо свободы.
Ты мной был так любим когда-то, сын Небес - но почему
сейчас ты так ужасен? И все же я тебя люблю еще,
пока
Я не изчез совсем, и скоро стану тенью в забытьи.
Если только не случится вдруг, что на тебя взглянув, я буду жить...
Я видел душу скрытую того, кого любил,
И в темной глубине нашел я грех, и нет назад пути.
[lxxxii]

Перевод Л.Кисель

Что отделило Энион от ее любимого Тармаса, так это ее растущее сознание, её созерцание его «скрытой души». Здесь описана боль, которая служит выходу из проекций и столкновении индивида с реальностью другого человека. Испытание реальности также является частью любого процесса самоанализа, а также одним из факторов, который делает психологический анализ таким сложным. Если Тармас смотрит на Энион как на своего отделившегося партнера, то его гнев на неё оказывается полон отчаяния. Сколько еще будет длиться этот крик одинокого открытия внутри человека, такого как Блейк, чей анализ проводится не другим человеком, но в связи с упреком женского аспекта себя, который Юнг назвал «анима»! Плач Тармаса, когда он сидит «стеная в своих облаках» выражает ярко болезненный ужас самооткрытия:

Зачем моей души все фибры изучаешь,
раскладывая их под солнцем, будто сушишь лён?
Чиста радость ребёнка, но всмотрись - узнаешь,
Что суть её - лишь ужас, смерть и тлен.
И ничего в ней не найдёшь,
Кроме отчаяния и вечно рушащихся грёз.
Коль так ты будешь тайны мои все изучать
От ужаса всю жизнь тебе страдать...
О, Энион, ты словно корень, что растёт в аду,
И все ж так ангельски прекрасна, что меня толкаешь к краху.
Порой мне кажется, ты - распускающийся цвет
Порой - что плод, из завязи растущий
В смертельной боли и тоске; а я как атом,
Как ничто, покинутый во тьме, и все ж я личность:
Я желаю, чувствую, стону и плачу. О, как ужасно! как ужасно
![lxxxiii]

Перевод Л.Кисель

Поэма «Четыре Зоа» описывает многие аспекты человека, поскольку они отличаются друг от друга. Символизм удивительно схож с аналитическим процессом разделения многих бессознательных частей друг от друга, а затем постепенной их реинтеграции в новый и продуктивный союз. Параллель еще более впечатляющая, когда мы заметим, что Блейк использует схему девяти ночей снов, так как сновидения в аналитической психологии дают ключ к пониманию бессознательных процессов. Именно с этим ключом, которым Блейк отпер «двери восприятия», как он обещал в «Бракосочетании Рая и Ада». В конце девятой ночи человек наблюдает бесконечное видение, и поет свою «Оду к радости» (напомним первые две строки первых слов, произнесенные порабощенными женами и детьми «Америки»):

Солнце взошло, луна сияет в блаженной ночи,
И Человек выходит из огня: все зло погибло в том огне.
Он видит Ангелов сферы, что объявляют вечер и зажигают светило по утру;
Звезды потухли как лампа, и на их месте, вот,
Всё шире Очи Человека, что дивных миров зрят глубину!
Одна Земля, одно
море внизу; не кочевой Заблудший Шар, но звезды
Огненные взлетают в темноте от Океана; и одно Солнце
По утрам, как Новорожденный Человек, пробуждается с радостью и песней
Призывая Пахаря к Труду, а Пастыря к покойному сну.
Он ходит по Вечным Горам, всё громче гласом небесным,
Беседуя с мудростью Животной дня и ночи,
Тот, поднявшись из Моря огня, возродившись, ходит по Земле;
Из-за Тармаса-пастуха, что привел в холмы и Долины свои стада
К яркому шатру Вечного Человека, теперь дети резвятся
Среди мохнатых стай, когда молот Уртуны гремя
В пещерах внизу высекал искру; его члены обновлены, ревут его Львы
Вокруг Печи и в Вечерних забавах на равнине.
Они поднимают свои лица от Земли, с Человеком говоря:

"Как это мы прошли через огонь, и пламя нас не поглотило?
Как всё изменилось, будто древние времена наступили? " [lxxxiv]

«Четыре Зоа» не относится к ряду сочинений Блейка, опубликованных при его жизни. Она существует только в виде рукописи, украшенной несколькими красивыми и откровенно эротичными рисунками. Поэма была составлена ​​между 1795 и 1804 годами, в период, когда новые пророческие произведения не появлялись. «Песня Лоса» 1795 года, был последней изданной работой, а Блейк ещё не преступил к «Мильтону и «Иерусалим», когда перестал работать над «Четырьмя Зоа». Как ни странно, в «Жизни Блейка» Александра Гилкриста, где деятельность и труды Блейка часто описываются в мельчайших деталях, нет вообще никакого упоминания о «Четырех Зоа». Коммерческие работы и производственные гравюры Блейка рассматриваются, как и его отношения с друзьями и некоторая политическая деятельность, но об этой крупной работе - ничего. Это как если бы написание этой книги было очень личным опытом, как сон, который принадлежал Блейку одному. Это была проработка трудного союза, предсказанного в «Бракосочетании Рая и Ада». В его психике заключалось внутренне бракосочетание, которое для него было более реальным, чем его традиционный брак с Кэтрин. Как мужская творческая сила, его энергия била сильной струёй. Как женский сосуд восприятия, его аспект анимы участвовал в работе, чтобы вместить этот поток и дать ему форму.

«Пруд копит воду, ручей расточает»[lxxxv]. Это было тайное событие, беременность, которую нельзя показывать общественности раньше времени. Вот почему, по моему мнению, Блейк никогда не гравировал эту книгу. Марри хорошо это сформулировал, когда сказал: «Это книга о муках окончательного возрождения Блейка»[lxxxvi].

Мильтон

После семи плодотворных лет в Ламбете, Блейк сменил скромный дом на Грекулес-роуд на коттедж на берегу моря в Фельфаме. Там он жил в течение трех или четырех лет, единственный период своей жизни, который он провел в деревне. Ему было сорок три года, Уильям Хейли, посредственный поэт и сельский джентльмен, пригласил его и Кэтрин бесплатно пожить в своём унаследованном поместье. Было понятно, что Блейк, должен проиллюстрировать некоторые из стихов Хейли; и он мог совершенно свободно выполнять независимые поручения, некоторые из которых Хейли помогал ему получать. Именно в этот период, по-видимому, Блейк сочинил «Четыре Зоа» и начал работать над «Мильтоном» и «Иерусалим», хотя Гилкрист в «Жизни Блейка» не сделал ни одного упоминания об этом. Гилкрист описывает жизнь Блейка в Фельфаме как «счастливую», но позже писатели, в исследованиях его работ этого периода, которые не были доступны Гилкристу, думали иначе. В любом случае, Блейк прекратил отношения в 1804 году, и вернулся в Лондон и в бедность. Позже он говорил о жизни у Хейли как о «трёх годах моей дремоты на берегу океана». Вскоре после его возвращения в Лондон, поэма Мильтона была написана и выгравирована (1804-1808).

Поэт Мильтон был кумиром Блейка с ранней юности. По его мнению, Мильтон был величайшим поэтом Англии, превосходившим Чосера и Шекспира. Он влиял на Блейка с самого начала его жизни, и была такой же основой поэзии Блейка, как и искусство Микеланджело для его живописи. Жизнь Блейка и Мильтона были странно похожи во многих отношениях. Деймон указывает некоторые из соответствий в биографиях обоих:

Отец Мильтона был лишен наследства из-за перехода в протестантства; отец Блейка был диссентером[8]. первый поэтический период Мильтона был долгим, таким же он был и у Блейка. Мильтон считал себя разведённым со своей первой женой, которая ушла от него, но он не взял вторую жену, когда первая вернулась; Блейк, будучи несчастным с Кэтрин, обдумывал приход второй женщины в свой дом, но слезы Кэтрин переубедили его. Когда Мильтон отказался от поэзии ради политики, Блейк осудил его как атеиста, «к старости он повернулся спиной к Богу, который был у него в детстве» (письмо Крэббу Робинсону). Но во время своей позорной старости, Мильтон написал три свои лучшие поэмы; и Блейк, после возвращения из Фельфама в безвестность, написал [или закончил] три своих лучших шедевра. [lxxxvii]

Блейк, со своим независимым подходом к жизни и литературе, читал «Потерянный рай» Мильтона не как стихотворный отчет о прошлой истории или христианского эпоса. Он был вдохновлен зарядом, который в него вложен: понять, что Мильтон пытался донести «вещи, о которых в Прозе и Стихе ещё не пытался писать никто»[lxxxviii]. Работа Мильтона вдохновляла Блейка снова и снова вызовом её идей.

Одним из примеров этого являются парные стихи Мильтона, «L’Allegro» («Веселый») и «Il Pensoroso» («Задумчивый»). Здесь поэт широко использует «противоположности», чтобы связать два стихотворения вместе, как день и ночь, жаворонка и соловья. Блейк дал выражение крайности экстаза и отчаяния в человеческой душе в своих сборниках «Песни невинности» и «Песни опыта», где лирика темы и настроения параллельна друг другу. Пьеса Мильтона «Комус» описывает молодую неопытную девушку, которая избегает ловушек зла, а в начале «Тэль» Блейка, девственница, которая боится прожить жизнь впустую, потому что «Всё живое / живет ни в одиночку, ни для себя». «Видения дщерей Альбиона» соответствует атаке Мильтона на несчастный брак через его памфлеты о разрыве. Но где Мильтон был доволен выступить на развод по причине несовместимости, Блейк требовал полной свободы любви, независимо от одобрения закона.

В «Бракосочетании Рая и Ада» Блейк впервые открыто не соглашается со своим кумиром. Деймон[lxxxix] сравнил эту книгу с Христианской Доктриной, где Мильтон укрепил старую систему важными изменениями. Блейк, наоборот, полностью её разрушил, и провозгласил совершенно новый взгляд на вселенную, предполагая, что Мессией Мильтона был действительно Сатана, и намекая, что настоящим Мессией, искусителем, был тот, кого Мильтон считал Дьяволом. Блейк писал, что Мильтон «был настоящим Поэтом Дьявола, не зная об этом»[xc]. Он писал, что в возвышении своего Разума, Мильтон ошибался, что Блейк должен назвать персонажа «Уризена» Богом [xci]. Кроме того, Блейк видел «Сына» Мильтона как «Рацио пяти чувств»[xcii]. Под «Рацио», словом, которое часто встречается в работе Блейка, он имеет в виду ограниченную систему, основанную на том, что факты доступны и организованны Разумом. В более поздней работе «Мильтон» Блейк должен был сказать, что «Скучное Рацио - это всё, что падшие чувства могут воспринимать»[xciii]. А также, что «Разум является Государством, Созданным, чтобы быть Уничтоженным, а новое Рацио Созданным»[xciv], и он должен был описать то обстоятельство, при котором создание искусства может произойти как время, когда «Математическая пропорция была порабощена Живой пропорцией» [xcv]. А также:

У каждого естественного последствия - духовная причина,
не естественная, ибо естественная причина нереальна:
это иллюзия Ульро и частицы разума исчезающей вялой памяти.
[xcvi]

Перевод Л.Кисель

Как это часто делают сейчас, Блейк начинает свою работу с обращения к творческому духу. Он знает, что он пишет не сам, но благодаря вдохновению, божественному дыханию внутри него, той же пневмы, которую Бог вдохнул в глину, когда назвал её Адамом:

Дочери Беулы! Музы, которые вдохновляют Песню Поэта,
Запишите путешествие бессмертного Мильтона через ваши Королевства
Ужаса и кроткого лунного блеска в мягком сияньи в нежном эротичном наважденьи
Различной красоты, чтоб страннику угодить и дать почить
Его горящей жажде и голоду леденящему! Войдите в мою руку,
Своей тихой силой, идущей вниз по Нервам правой кисти
Из Врат моего разума, где вашей властью
Вечное Великое Божественное Человечество посеяло свой Рай,
И этим заставила Призраки мертвых принять милые формы
На подобие его.
[xcvii]

Блейк спрашивает, что двигало Мильтоном, после того, как он век ходил в Вечности, «размышляя о сложных лабиринтах Провидения», чтобы снова спуститься на землю? Мильтон был отделен от своей Эманации, того шестиричного женского духа, который был воплощением его трех жен и трех дочерей, ещё при жизни и с которыми он не был по-настоящему близок ни в жизни, ни в смерти. Таким образом, его Эманация «рассеянная по глубине», мучила его, и заставила его спуститься снова, чтобы искупить ее, несмотря на то, что он знал, что он сам может погибнуть.

Далее следует «Песня барда», в которой Мильтону описывается природа конечного мира, в который он должен войти. Это мир, который был отрезан от бесконечности шатром Вечных, возводимого, в то время как революционный Орк ещё формировался в утробе Энитармон. Энитармон тоже ткачиха. Она, за своими ткацкими станками, и Лос своим молотом создали три класса смертных людей, которых узнал Мильтон: Избранные, Спасённые и Отвергнутые. Бард продолжает описывать Избранных, как тех, кого нельзя искупить, но которые должны создаваться постоянно жертвой и искуплением в Законе Нравственном. Искупленные являются кающимся грешниками, спасенные Христом, а Отвергнутые или Нарушители - это те, кто идет своим путем к проклятию. Иисус и Самсон Мильтона были примерами Избранных, его Адам и Ева - Спасённых, его Сатана и Далила - Отвергнутых. Блейк, читая Мильтона в инфернальном свете, перевернул классификацию и увидел Отвергнутых, как Дьявола в «Бракосочетании Рая и Ада», потому что настоящие гении – это поэт и пророк.

Бард поет, как Сатана «с несравненной мягкостью», убеждает Лоса позволить ему взять на себя Борону Всевышнего, которая принадлежит Паламброну. Этот нежный брат Ринтры часто представляет аспект Блейка, который перемещается в Жалость, слабость, которая позволяет распад личности. Паламброн призывает Сатану к ответу перед Лосом, и начинается страшная борьба с Ринтрой, кричащим «в гневе из-за лицемерной дружбы Сатаны» и с другими сыновьями Лоса, Теотормон и Бромион выстроились на стороне Сатаны. Паламброн говорит правду, которую Блейк узнал через свой собственный опыт: «Это тот, кто не будет защищать Истину, может быть вынужден / Защищать Ложь, это тот, кто может быть пойман и схвачен»[xcviii]. В огромной путанице, тождества смешались и Сатана принимает на себя гнев Ринтры в «женском заблуждение о ложной гордости». Потому что из-за использования женских уловок, Сатана потерял свою Мужественность, и он получает осуждение Великого Торжественного Собрания. Левта, Дочь Беулы, которую мы знаем как образ разрешенной сексуальности, предлагает себя в качестве выкупа за Сатану, взяв на себя его грех, говоря: «Я есть Автор этого Греха! по моему предложению моя Родственная сила Сатаны совершила это преступление». Она описывает своё греховное действие, посредством которого сексуальность становится освобожденной в растительном мире под названием «Ульро», чтобы служить оружием, с помощью которого женщина может посметь контролировать импульсы мужчины:

«Я любила Паламброна и стремилась подойти к его Шатру,
Но прекрасная Элинитрия стрелами серебра отогнала меня,
Потому что свет её ужасен для меня: я блекну перед ее бессмертной красотой.
О почему Дракон в четвертый раз покидает мои члены,
Чтоб сына ее новорожденного схватить? Ах я! несчастная Левта!
Чтобы этого не допустить, входила я в разум Сатаны ночь за ночью,
Как сладкий аромат, я дурманила его мужское восприятие,
И только женское не тронула: потому, роза его нежная
Иллюзорной любви к Паламброну, любование с завистью слилось.
Жадность непобедима! моя вина, когда в полдень
Лошади Поламброна призывали покой и смерть приятную,
Я выскочила из груди Сатаны, над Бороной блистающей
… что я могла бы отпустить скакунов пылающих…»
[xcix]

Мильтон, который, в некотором смысле, и есть сам Блейк, слышит песню Барда, поднимается и выполняет своё обязательство вернуться на Землю, где его собственная сексуальность, его отношения к женственности, были оставлены нерешенными, и спасает этот аспект себя, который должен был остаться неразделимым, свою Эманацию. Он сбрасывает свои небесные одежды и снимает пояс клятвы Богу. Мильтон провозглашает:

"Я иду к Вечной Смерти! А Народы всё
Идут за гнусными богами Приама, в пышном
Воинственном эгоизме, противоречивом и богохульном.
Когда же Воскресение спящее тело спасет
От тлена? О, когда Господь Иисус, ты придешь?
Не медли за моей душой, лежащей у смерти ворот.
Я воскресну, и буду смотреть из могилы, когда рассветёт:
Я низойду до измора себя и вечной смерти,
Чтоб Страшный суд не пришел и не нашел меня живым,
И меня схватили бы и отдали в руки моего собственного Эгоизма...
Что я делаю здесь до суда? без своей Эманации?" [c]

Вот аргумент книги «Мильтон»: Мильтон был слишком вовлечен в свою личность (что мы понимаем как идентификацию с эго). Он стал непропорционально сосредоточен на своих собственных идеях и потерял из виду их последствия для вечности. Он также потерял из виду отношения, как с внешним миром, своих жен и дочерей, так и с внутренним, со своей собственной женской стороной. Он упал в Мирскую Раковину, место, которым Блейк назвал землю, с точки зрения вечности. Там в прошлом, ему дали поддержку и комфорт для многих из доктрин ортодоксальной Церкви и, хоть он и не был согласен с этим, он искал своего рода мирного взаимопонимания с ней. Нежелающий или неспособный летать свободно в своем воображении, что, по мнению Блейка, он и должен был делать, Мильтон становится предметом причитаний Теневой Женщины, которая ассоциируется у Блейка со всеми пределами, которые ограничивают человека, в том числе и с Церковью.

Таким образом, Теневая Женщина стенает в четких выражениях:

Я буду оплакивать Мильтона причитаниями страждущих
Мои одежды будут сотканы из вздохов и оплакиваний разбитого сердца:
И страдания несчастных семей должны быть вплетены в них
Иглой зловещих страданий, бедности, боли и горя
... по всему миру
будет больной Отец и его голодающая семья, и
Пленник в каменном подземелье и Раб у мельницы.
Я напишу на ней письмена на языке людей,
Которые прочтёт каждый родившийся на этой земле младенец
И выучит, как сложную задачу жизни шестидесяти лет.
[ci]

Перевод Л.Кисель

Блейк заставляет Мильтона встать на путь самоуничтожения, и наделяет его своим разумом. Мильтон должен осознать своё бессознательное желание сделать Сатану героем «потерянного Рая». Он должен понимать, что он и есть свой собственный Сатана, и не только это, но и что Сатана – это тот эгоцентрический аспект, который нужно постоянно уничтожать. «я в своём эгоизме и есть тот Сатана: Я и есть тот Лукавый»[cii]. Во-вторых, личность Сатаны гермафродитная, что означает, что противоположные сексуальные аспекты находятся в состоянии войны внутри него. Они включают в себя отрицания: Разума и Энергии (как в «Бракосочетании…»), Бог-Отец Мильтона и Сатана Мильтона, а также Уризен и Oрк Блейка[ciii]. Отрицания отличаются от противопоставления способом их отношений. Отрицания, как правило, уничтожают друг друга, в то время как противоположности могут сосуществовать в состоянии взаимодополняемости. Мильтон призван сначала спасти аспект Сатаны своей личности. Сатана – это также та темная сторона, на которую Юнг позднее ссылался как на Тень. Только тогда, когда Тень интегрирована в личность человека, согласно Юнгу, человек может полностью и адекватно связаться со своей женской стороной, своей анимой. Жертва – это уничтожение импульса интересоваться в первую очередь своими временными потребностями, и результатом является поражение эго. Мильтон имеет этот опыт самоуничтожения в Тройственном Сексуальном Мире, в который он спускался. Именно здесь он может снова войти в контакт со своей Эманацией, и признать ее во всех ее способностях и возможностях. Он един с ней в сексуальном мире, который является конечным. Но акт уничтожения его эго перед Сатаной необходим, так как он готовится к тому, чтобы завершить свое путешествие и вернуться к состоянию вечности. Он знает, что не может сделать это актом воли, потому что это снова будет пример эгоизма, который он стремится уничтожить. Поэтому он может подчинить свое эго высшей силе и умолять:

О, как я могу своим нечистым и грубым языком
рассказывать о Четырехсущном человеке в звездных числах так хорошо стоящих,
Или как могу своими хладными глиняными руками! Но ты,о Бог,
Поступай со мной, как знаешь! Ибо я ничто, я суетность.
Если воля твоя падет на червя, то сдвинет он и горы
.[civ]

Перевод Л.Кисель

Как великолепна эта дань творческому духу, насколько впечатляющая в своем смирении! В конце Эманация разделяется и сексуальная часть отпадает. Дочери памяти, которые связаны со временем, превращаются в дочерей вдохновения, и анима, который есть дух Божий, сопровождает Мильтона, когда он возвращается к вечности как целостный или Четвертичный человек.

А что случилось с Блейком, когда он через своё воображение был един с Мильтоном в путешествии через конечный мир, чтобы подготовиться к его вечному существованию как целостного или Четвертичного человека? Он стал единым с Лосом, духом божественного вдохновения. Мы узнаем из его собственных слов, откуда к Блейку пришло огромное количество энергии для творческой деятельности:

"Когда Лос в страхе еле расслышал, в какой час я завязывал сандалии,
чтобы идти в вечность, Он спустился ко мне:
И стал за мной, ужасающим горящим солнцем, прямо за моей спиной.
В ужасе я обернулся, и узрел!
Лос стоял в том свирепом пылающем огне, и он наклонился
И завязал мои сандалии... Я стоял, трепеща,
Весь в страхе и ужасе...
... но он поцеловал меня и пожелал здравия,
И я стал одним целым с ним, и поднимаясь, ощутил свою силу.
Было слишком поздно отступать. Лос проник в мою душу:
Его страхи объяли меня! Я поднялся в неистовстве и силе"
.[cv]

Перевод Л.Кисель

ИЕРУСАЛИМ

Из Библии:

И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.

И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их.

И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.

И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.(Откр. 21:2-5)

И пришел ко мне один из семи Ангелов, у которых было семь чаш, наполненных семью последними язвами, и сказал мне: пойди, я покажу тебе жену, невесту Агнца.

И вознес меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога.

Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному.(Откр. 21:9-11)

Наконец, мы подошли к самому длинному и наиболее впечатляющему из завершенных Пророчеств Блейка. «Иерусалим, эманация гиганта Альбиона» содержит ровно сто пластин. Известны восемь завершенных копий, три из них напечатаны посмертно. Только одна полная копия была иллюстрирована Блейком, она же и сохранилась. Кроме того, есть несколько примеров отдельных цветных пластин.

Анализируя «Иерусалим», Джон Мидлтон Марри спросил: «После «Мильтона» разве мог Блейк что-нибудь добавить? Это невозможно. Его истина действительно является окончательной. Все, что он может сделать, это идти вперед по прошлому самоуничтожению, говоря правду снова и снова… В «Иерусалиме» Блейк ничего существенного не добавляет к своему сообщению. Но само чувство завершенности делает его нетерпеливым, и он повторяет его заново. Он, должно быть, приступил к работе своего Отца»[cvi]. Марри считает «Иерусалим» итогом всего, что было раньше, и сравнивает его с поэзией Вордсворта. – эмоции вновь стали едины в спокойствии. «В «Мильтоне» мы видим прыжок Блейка вперед в Вечность, в «Иерусалиме» речь о том, кто живет в ней» [cvii]. «Иерусалим», по его мнению, не такой непосредственный, как «Четыре Зоа» или «Мильтон». Нортроп Фрай, с другой стороны, видит «Мильтона» лишь как прелюдию к более длинной поэме, тему которого она объявляет[cviii]. Эта тема:

О сновиденьях Ульро! и о переходе
От вечной смерти! к пробужденью в жизни вечной![cix] [9]

Блейк продолжает подтверждать своё чувство полной гармонии с Божественным Вдохновением в первых строках Иерусалима.

Об этом был мне сон за ночью ночь и каждым утром,
А пробудившись на заре, Спасителя я зрел –
В лучах любви он диктовал слова сей песни нежной:

«Восстань! восстань, объятый сном в краю теней! раздайся грудью!
В тебе Я, ты во Мне – в любви небесной мы едины.» [cx]

Длинная поэма – это образное видение Блейка человеческой жизни, которую мы наблюдаем в драме из четырех актов: Падение, Борьба человека в падшем мире, то, что мы обычно думаем как об истории; Искупление мира Богочеловеком, в которой смерть и жизнь вечная достигают одновременного торжества, и окончательное Божественное Откровение[cxi].

Альбион - это Великобритания, но в более глубоком смысле это падший Человек, отделенный от своей Эманации, Иерусалима. В первой части, Падении, Иисус приходит и призывает к ответу Альбиона, говоря:

Где Иерусалим сокрыл ты, эманацию твою,
От лицезренья Святости и Промысла Его?[cxii]

Потеряв ее, защищающую свободу, Альбион потерял важное качество человечности, и он ответил в ревнивом страхе:

Но Иерусалим другая, дщери призрачны её.
Не верой должно жить, но только тем, что ясно и бесспорно.
Вот горы, все они мои – храню их для себя!
И Малверн-хиллс и Чевиот и Плинлимон, и Сноудон –
Они мои! На них я возведу моральный свой закон!
Здесь человечности не будет больше – только власть, война, победа!»[cxiii]

Этим заявлением Альбион теряет право на вечность, и впадает в сон, похожий смерть. В то же время это влияет на Лоса, бывшего защитника Человека. Он делится на различные части, как это делают четыре сына Лоса. Тем не менее, в своем стремлении удержать возможность творения, Лос и его сыновья занимаются созданием Города Искусства, четвертичный город в «Иерусалиме», который называется «Голгонуца». Лос созерцает свои четыре стороны света в вечности:

Юг, север и восток, а в них — предел, зенит, надир
И центр недостижимый
. [cxiv]

И он говорит слова, раскрывающие понятие четвертичного человека, которая впервые была высказана в «Бракосочетании Рая и Ада»:

Все они — четыре лика
Тех четырёх всечеловеческих миров, что в каждом человеке
Живут — их Иезекииль зрел у реки Ховар:
Глаза на южной стороне, и ноздри — на восточной,
Язык — на западе, и слух на севере у них.[cxv]

Есть прекрасный раздел, который показывает концепцию противоположностями в полном цвете, которые прорастал в «Бракосочетании…». Она показывает, как противоположности имеют большое значение для Любви, они означают взаимное принятие, её основное условие. Противоположности устанавливаются в отличие от отрицаний, которые отделяют и разделяют из-за их отказа терпеть разницу. Это является частью доктрины Лоса, который произносит её в тайном общении с самим собой, поскольку он ищет путь, в котором можно достичь истинной интеграции человеческой личности:

Им непонятен смысл любви, болезни или смерти,
Они зовут святой любовью зависть, месть, жестокость,
Что отделяют горы от светил небесных и от человека — горы,
И Человек, сей хилый стелющийся корень, сам себя теряет.
Полярности — не отрицанья, противоположности сосуществуют,
Но отрицание мертво, а также исключенье, возраженье,
Или неверье — их не обратить в живую ткань вовеки![cxvi]

Опять же в «Бракосочетании…» нам дали самый неординарный образ Иисуса, который был «добродетелью», потому что он «действовал от души, а не по законам»[cxvii]. Он одобрил закон десяти заповедей, не наблюдая их, но скорее своей способностью прощать и молиться за тех, кто нарушил их. Потому что «Дьявол ответил:… Я говорю: добродетель всегда нарушает заповеди»[cxviii]. Сейчас, в Иерусалиме, Божественный Агнец, которого прогнал Альбион, стоит позади Иерусалима, и он также потерял веру в своего Господа и Спасителя, и кричит:

Здесь все глумятся над Тобой: нет ни Отца ни Сына!
И плоть Божественная — лишь обман воображенья!
Но узнаю тебя, Господь, усталыми глазами
Сквозь тьму на мельнице железной, если рядом Ты!
Жестокие восходят звёзды Альбиона, связывая их,
Страдаешь Ты со мной, я знаю, хоть Тебя не вижу.
Жалея грешницу, хулящую Твоё святое имя,
Ты знаешь, что мой омрачает ум: круженье мельниц,
Виденья жалости, любви и Альбиона смерть!» —

Виденье Божье отвечало Иерусалим:

«Тень Человека, с жалостью смотри на страх и горе,
Люби и сострадай
. [cxix]

Агнец умоляет ее вернуться к нему, и «Люби и сострадай, не бойся, я с тобой всегда, И только верь»[cxx]. Затем он позволяет ей увидеть видение, в котором его собственная концепция обсуждается Иосифом и Марией. Иисус принимает её незаконность, поскольку доктрина Иеговы о Прощении Грехов гласит:

Взглянув, она узрела плотника из Назарета
С женой. Мария молвила: «Когда меня прогонишь,
Ты разве не убьёшь меня?» — Но в гневе отвечал он:
«Ужель я должен в жёны взять блудницу?» — и в ответ Мария:

«Ужель ты чище, чем Творец твой? Тот грехи прощает,
И призывает падшую с любовью. Я люблю
Того, кто гонит прочь меня, но в голосе его
Я слышу Божий глас: „Пусть он во гневе, но тебя
Он не прогонит!“ Разве в чистоте своей смогла бы
Я милосердие вкусить, узреть слезу любви
Того, кто любит и во гневе огненной пещи?»

«Мария, — отвечал Иосиф, с плачем прижимая
Её к груди, — Он Иерусалим порочную простил!
Я слышал Господа во сне — глас Ангела его:
„Ужель Господь прощает долг и плату ждёт за это?
Ужель Господь прощает скверну лишь тому, кто свят?
Нет, это не прощенье долга! Не прощенье скверны!
Прощают так языческие боги — нравы их
И милости жестоки. Но Спасенье Иеговы
Без серебра, без платы — в Милосердии всечасном
И в Жертвовании взаимном в Вечности Великой!
Нет человека без греха — се Господа Завет.
Прощайте же друг друга так, как Он прощает вас —
И Он поселится средь вас. [cxxi]

Это обещание, данное Иерусалим, которое должно быть условием Возрожденного Человека, когда он вступит в правильные отношения с новыми отщепленными аспектами своей личности. Он должен, во-первых, простить очень многих себя, и тогда он должен стать способным простить любого другого человека.

Еще одна идея, которая родилась из «Бракосочетания Рая и Ада» приходит в зрелость в «Иерусалиме». Она впервые была произнесена Дьяволом Блейка, когда он появился перед Ангелом Блейка в пламени огня, сказав: «Поклоняться Богу - значит чтить дары его в людях, отдавать каждому должное, и больше других любить великих людей: кто завидует и возводит хулу на великих, тот ненавидит Бога, ибо нет во вселенной иного Бога»[cxxii]. В «Иерусалиме» эта идея разрабатывается и из неё вырастает воззвание Лоса, хранителя творческого потенциала человека:

Скажи им: поклоняться Богу — значит чтить Его дары в других,
И к величайшим людям большую питать любовь, согласно
Их Гению — для человека это Дух Святой. И нет иных Богов,
Чем тот, кто мысли человеческой родник являет!
А зависть, клевета иль злобное убийство, что одно и то же,
Святое умерщвляет — так им и скажи, и опрокинь
Их чашу, хлеб, алтарь, их благовонья, клятву,
Их браки и крещенье, погребенье, посвященье в сан.
[cxxiii]

Когда человек признает Бога, будучи внутри него, и как часть него, тогда человек познает Бога. Великое единство космоса должно рассматриваться как вечная реальность, которую наши временные наблюдения, зависящие от чувств-посредников, показали нам лишь фрагменты. В конце обещание божественного в человеке, данное в «Бракосочетании Рая и Ада», наконец, выполнено. Обещание, что «Двери восприятия» будут очищены, и что все явится человеку таким, какое оно есть, Бесконечным. Это явление видение кватерниона человека, которое было названо «Апокалипсис Блейка»[cxxiv], и который мы читаем в последней главе «Иерусалима»:

Здесь Человек учетверён, четырехлик, и каждый лик направлен
На запад, на восток, на юг, на север; лошади четырёхкратны;
И Хаос озарён — то здесь, то там, как хвост павлиний многоглазый!
Рек четырёх вода живая омывает каждый нерв и орган чувства:

Река на юге — глаз, струя востока нежная — расширенные ноздри,
Поток на западе — отеческий язык, на севере — ушей
Искусный лабиринт, их обступая, очищая их от выделений мерзких,



[1] Джон Мильтон (1608 -1674) — английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов. Самое известное произведение – поэма «Потерянный Рай» (прим. перев.)

[2] Здесь и далее - его перевод «Ведений дщерей Альбиона» (прим. перев.)

[3] Здесь и далее перевод стихов «Книги Уризена» - А.Чурилов

[4] Джон Миддлтон Марри (англ. John Middleton Murry; 1889 - 1957) — британский писатель, журналист и литературный критик (прим. перев.).

[5] Перевод стихов «Европы» - В. Л. Топорова

[6] Здесь и далее – перевод «Америка. Пророчество» В. Л. Топорова (прим. перев.)

[7] Беула (Beulah) — на древнееврейском בְּעוּלָה (bÿ'ulah), означает «замужняя» (прим. перев.)

[8] Протиестанты-диссентеры - в Англии одно из наименований лиц, отклоняющихся от официально принятого вероисповедания (англиканской церкви). Чаще всего диссентерами назывались пуритане (прим. перев.)

[9] Здесь и далее перевод «Иерусалима»- Д.Смирнов-Садовский (прим.перев.)



[i] Auguries of Innocence, K , p. 431.

[ii] Damon, Dictionary, p. 46.

[iii] Op. cit., p. 142.

[iv] The Four Zoas, K , p. 263.

[v] To Flaxman, 12 Sept. 1800, K , p. 799.

[vi] Arthur Symons, William Blake, p. 265.

[vii] Damon, Dictionary, p. 277.

[viii] Jerusalem, K , p. 716.

[ix] Jacobi, The Psychology of C.G. Jung , p. 92.

[x] Visions of the Daughters of Albion , K , p. 189.

[xi] Damon, Dictionary, p. 237.

[xii] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 152.

[xiii] Visions of the Daughters of Albion , K, p. 189.

[xiv] Op. cit., p. 190.

[xv] Ibid .

[xvi] Ibid .

[xvii] The Marriage of Heaven and Hell, K, p. 152.

[xviii] Visions of the Daughters of Albion , K , p. 191.

[xix] Ibid.

[xx] Ibid.

[xxi] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 158.

[xxii] Visions of the Daughters of Albion , K , p. 192.

[xxiii] A Song of Liberty , K , p. 159.

[xxiv] Visions of the Daughters of Albion , K, p. 192.

[xxv] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 153.

[xxvi] Visions of the Daughters of Albion , K , p. 193.

[xxvii] Op. cit., p. 194

[xxviii] Op. cit., p. 195.

[xxix] The Marriage of Heaven and Hell, K, p. 155.

[xxx] John Middleton Murry, Essay on Visions of the Daughters of Albion , pp. 23-24.

[xxxi] Book of Urizen, K, p. 222.

[xxxii] Op. cit., p. 223

[xxxiii] Ibid.

[xxxiv] Op. cit., p. 224.

[xxxv] Ibid.

[xxxvi] Ibid.

[xxxvii] Op. cit., p. 226

[xxxviii] Op. cit., p. 229.

[xxxix] Op. cit., p. 230

[xl] Ibid.

[xli] Op. cit., p. 231.

[xlii] Op. cit., pp. 231-232.

[xliii] Op. cit., pp. 232-233.

[xliv] Op. cit., p. 233.

[xlv] Ibid .

[xlvi] Op. cit., pp. 233-234.

[xlvii] Murry, William Blake, p. 134.

[xlviii] Book of Urizen, K , p. 235.

[xlix] Ibid .

[l] Song of Los, K , p. 245.

[li] Ibid.

[lii] Op. cit., p. 246.

[liii] Ibid.

[liv] Europe, K , p. 239.

[lv] Op. cit., p. 240.

[lvi] Ibid.

[lvii] Ibid.

[lviii] Op. cit., p. 242.

[lix] Op. cit., p. 243.

[lx] Op. cit., p. 245.

[lxi] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 149.

[lxii] America, K , p. 198.

[lxiii] Ibid .

[lxiv] Ibid .

[lxv] Ibid .

[lxvi] Ibid .

[lxvii] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 172.

[lxviii] Visions of the Daughters of Albion , K , p. 191.

[lxix] America, K , p. igg.

[lxx] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 162.

[lxxi] Murry, William Blake, p. 185.

[lxxii] To Thomas Butts, 22 November, 1802, K , p. 818.

[lxxiii] Murry, William Blake, p. ig3.

[lxxiv] Milton, K , p. 518.

[lxxv] Isaiah, 62:4.

[lxxvi] Murry, William Blake, p. 191.

[lxxvii] Откровение 4:6.

[lxxviii] Иезекииль 1:5 ff

[lxxix] The Four Zoas, K , p. 264.

[lxxx] Murry, William Blake, p. 195.

[lxxxi] The Four Zoas, K , p. 264.

[lxxxii] Op cit., p. 265.

[lxxxiii] Ibid .

[lxxxiv] Op. cit., p. 379.

[lxxxv] The Marriage of Heaven and Hell, K, p. 15 1.

[lxxxvi] Murry, William Blake, p. 210.

[lxxxvii] Damon, Dictionary, pp. 274-275.

[lxxxviii] Paradise Lost, i : 16.

[lxxxix] Damon, Dictionary, p. 275.

[xc] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 150.

[xci] Ibid.

[xcii] Ibid.

[xciii] Milton, K , p. 485.

[xciv] Op. cit., p. 522.

[xcv] Op. cit., p. 485.

[xcvi] Op. cit., p. 513.

[xcvii] Op. cit., p. 481.

[xcviii] Op. cit., p. 489.

[xcix] Op. cit., p. 492.

[c] Op. cit., p. 495.

[ci] Op. cit., p. 499.

[cii] Op. cit., p. 496.

[ciii] Murry, William Blake, p. 215.

[civ] Milton, K, p. 502.

[cv] Op. cit., p. 505.

[cvi] Murry, William Blake, pp. 255-256.

[cvii] Ibid.

[cviii] Frye, Fearful Symmetry, p. 355.

[cix] Jerusalem, K, p. 622.

[cx] Ibid.

[cxi] Frye, op. cit., p. 357.

[cxii] Jerusalem, K , p. 622.

[cxiii] Ibid.

[cxiv] Op. cit., p. 632.

[cxv] Ibid.

[cxvi] Op. cit., p. 639.

[cxvii] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 158.

[cxviii] Ibid.

[cxix] Jerusalem, K , p. 693.

[cxx] Op. cit., p. 694.

[cxxi] Op. cit., pp. 694-695.

[cxxii] The Marriage of Heaven and Hell, K , p. 158

[cxxiii] Jerusalem, K , p. 738.

[cxxiv] By Harold Bloom, author of the book, Blake’s Apocalypse.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

анализ литературы
  class="castalia castalia-beige"