Перевод

Cовременная женщина в поисках Души

Джун Сингер

Современная женщина в поисках души

Часть 2

Прикосновение к Таинству

Говорят, что если мы желаем понять мир, сперва мы должны понять себя; и если мы хотим исцелить мир, то сперва должны исцелиться сами. Думаю, в этом есть доля правды, но хочу обратить внимание на слово сперва. За годы работы с человеческой душой — своей и других людей — я заметила, что понимание и исцеление — это параллельно текущие процессы. Понимание уводит нас дальше и дальше в безграничную область неизвестного, и исцеление усиливает нашу способность продолжать поиски. Но если бы мы должны были ждать до полного понимания себя и до полного исцеления от нашей фрагментированности, а она является частью нашего человеческого бытия, тогда миру пришлось бы ждать слишком долго, пока люди обратят на него своё внимание.

Одна из альтернатив – забыть о внутренней работе и просто обратиться к миру и его проблемам. Но тогда мы открываемся деструктивным силам мира, названным гностиками «архонтами» - личным амбициям, лжи, подрывным махинациям, жадности и т.д., и это ослепляет нас, не позволяя рассмотреть то, что на самом деле мотивирует нас и других в наших действиях и окрашивает итоги наших действий. Недостаточно отойти от дел, решая задачу стать совершенным, даже если эту задачу можно выполнить (хотя это и невозможно), ведь тогда мы бы обнаружили, что живем в несовершенном и неконструктивном мире, который загрязняет нашу с трудом добытую чистоту.

Помню, как в начале моего аналитического обучения Юнг сказал в одной из лекций, «Дамы и господа, помните, что бессознательное находится и вовне!» Это шокировало меня и одновременно подтвердило мои мысли, поскольку я всегда была скептична по отношению к идее, что любую проблему можно решить, если поменять к ней отношение. Мне было приятно услышать, как «старец» достаточно твёрдо сказал, что в реальном мире, вне нас и вне психики действительно существуют реальные вещи, реальные проблемы, реальные мистерии, даже если психика задействована лишь в той мере, в какой мы их замечаем.

Мистерии, таким образом, существуют как вне этого мешка с кожей, в котором мы обитаем, так и внутри него. 2 часть этой книги посвящена способам, которым женщины исследуют внешнюю реальность и мистерии, заглядывая одновременно и во внутреннюю реальность. Эта часть состоит из шести глав, в которых я обрисую широкую картину, двигаясь среди разных сфер, связанных общей задачей приближения к хаосу невидимого мира. Во всех областях мужчины и женщины, каждый своим способом, исследуют неизведанную территорию, пытаясь обнаружить, есть ли цель у человеческого существования, или мы, как и вся наша жизнь, лишь результат какой-то случайной аварии, происшедшей в начале времен.

Первые две главы части 2 относятся к физическим наукам. В главе 4 показано, как некоторые ученые смогли пробиться через ограничения своих традиций, аксиом, и обнаружили, что происходящее в видимом, осязаемом мире не всегда является истинным в мире субатомных частиц и более отдаленных концов вселенной. Чтобы понять это, им пришлось преодолеть психологические препятствия, те препятствия, с которыми мы встречаемся, когда хотим изменить наше отношение в пользу более широкого взгляда на мир. В главе 5 рассматривается, как «новые ученые», освободившиеся от строгого соблюдения старых шаблонов, обнаружили, что оказались лицом к лицу с вечным вопросом: Откуда появилась вселенная? Куда она движется? В главе 6 мы увидим, как на эти вопросы искали ответ гностики две тысячи лет тому назад, и обнаружим значительное сходство с современными исследованиями. Следуя гностицизму, в главе 7 исследуется старый и новый образы апокалипсиса, предсказания, как будет разрушен этот мир вследствие людских ошибок, невежества, греховности. Всегда в соединении с отчаянием апокалипсиса приходит возрожденная надежда мессианства, мирового ожидания возможности невероятного плодотворного будущего. Сегодняшний же апокалипсис мы видим в силах, угрожающих благополучию планеты, включая опасности войн, последствия разрушения окружающей среды и проблемы, стоящие перед всеми людьми в мире. Образ мессианства в современном мире трансформируется в невероятный потенциал для оценки и распределения ресурсов Земли и достижения уровня человеческого осознания себя и других, что может привести к миру и изобилию для всех жителей планеты. Глава 8 относится к моему личному опыту искусственного создания «земли обетованной», «царства Духа», если желаете. Здесь мы увидим, как мессианство пошло наперекосяк и превратилось в одержимость перфекционизмом, что привело к катастрофическим результатам. И, наконец, в главе 9 мы вернемся к психике и увидим, как бесконечное расширение вселенной влияет на внутренний мир, а также как внутренние процессы влияют на космический порядок.

Во второй части мы видим, как взаимосвязаны Юнг, гнозис и хаос. Хаос - это prima materia, как сказали бы алхимики, вещество из которого происходит порядок. Это также состояние, в которое со временем приходит порядок. Юнг признавал вечный поток от хаоса к порядку и наоборот, видя это как вечное движение, характеризующее жизнь и рост. Гностицизм, две тысячи лет назад провозглашенный еретической сектой за то, что отказывался оставаться в рамках институализированной «истины», Юнгом понимался как дух исследования, независимый от догмы, требующий подтверждения через личный опыт и размышления. Важно отметить, что «В начале» (Книга Бытия) гностики ассоциировали мудрость с женским принципом. Сегодня гностики поддерживают знание, идущее как изнутри, так и обнаруживаемое в мире, и подтверждаемое внутренним ощущением соответствия с собственным опытом.



Границы науки 

Сейчас волнующий век, возможно, самый захватывающий в истории человечества. Мы живем именно в то время, когда происходит одновременное осознание процессов, ведущих к эволюции нашего общества и освоения технологий, определяющих, как именно будет происходить эволюция. Мы живём на стыке знания и силы. Мы также живём во времена проявляющейся мудрости, которую остается лишь увидеть.

Лазло, Эволюция: Великий Синтез 

Для физиков пучина сил и чудес находится вне психики, в удаленных уголках вселенной и в мельчайших частицах материи. В течение последних тридцати лет человечество в эти мистерии проникло глубже, чем за все предыдущие столетия. Мне было интересно, каким было состояние теоретической физики до того, как компьютерная революция сделала возможным ослепительный прорыв, который невозможно было представить еще три десятилетия назад. Я искала некоторые ответы на этот вопрос в New World of Physics Mарч и Фримэн, основанном на эссе Артура Марча, профессора теоретической физики из Инсбрука, Австрии, и впервые опубликованном в немецкой энциклопедии 1957 года. Книга напомнила мне кое-что почти мной позабытое: древние греки знали, что за видимым нами миром существует мир атомов. Философ Демокрит, по-видимому, был первым, давшим имя атомы конечным неделимым частицам материи. Буквально атом означает – «неспособный делиться». Утверждение Демокрита «Не существует ничего, кроме атомов и пустоты. Все остальное – это лишь догадки» произвело такое глубокое впечатление на науку древности, что опасность его даже не заметили. Хотя это на самом деле представляло из себя полезную максиму, ведущую к важному знанию в физике, в то же самое время это вело к абсурдной идее о том, что такие вещи как разум и дух состоят лишь из материи в движении. Этот атомизм стал основой материалистически-механистического взгляда на мир. Это был строго детерменический взгляд: ничто не происходит случайно, и определенные обстоятельства всегда приводят к определенным результатам. Марч указывал, «В действительности это утверждение подходит лишь к материальному миру – и то лишь с определенными ограничениями… Все события ума, такие как мысли, эмоции, восприятие, воля, не имеют ничего общего с атомами, а формируют свой собственный мир.»

Даже в пятнадцатом столетии до нашей эры ученые (которые тогда назывались философами) спорили о том, являются ли события физического мира строго детерменированными. Эта концепция строго детерменированной природы формировала основы классической физики до второй половины двадцатого века, когда была написана книга Марч. Интересно отметить, что идеи Демокрита не принимались широко даже в его собственное время, поскольку их отвергал Аристотель и его последователи. Аристотель утверждал, что Демокрит упустил из виду существование первопричины, которую сам Аристотель считал в высшей степени важной, потому что лишь благодаря знанию о первопричине события приобретают какой-либо смысл.

Именно здесь механистический и телеологический взгляды на природу стали конфликтовать. Идея Демокрита о строгом детерменизме – механистична. Телеологический взгляд Аристотеля, приписывающей природе намерения и цели, оставался в силе с поздних эллинистических времен до эпохи Возрождения (15-16 столетия). Невозможно сказать, что один взгляд правилен, а другой ложен, но первый доказал свою полезность для физики, а второй – нет. Что бы ни думал кто-то о задачах физики, нельзя отрицать, что её цель включает в себя предсказания насчет будущего, основанные на экспериментальных данных.

В раннее время, около 3500 до н.э., общества представляли похожие структуры и характеристики, независимо от того, где они развивались. Это были сельскохозяйственные общины, центрированные вокруг иерархически организованных городов, и города, постепенно объединяющиеся в более обширные сообщества. Они развили письменность и создали религии, не только с духовными, но и с политическими целями. Они развивали армию и современные науку с технологией. В древнем мире доминировали четыре или пять империй, чья структура держалась тысячелетиями. В средние века в Европе произошла дестабилизация такого рода общества, спровоцированная переменами, которые принесли захватчики-варвары. Дальнейшая дестабилизация произошла после внедрения таких технических инноваций, как порох, компас и прочные корабли. Это раздвинуло горизонты средневековой Европы, и открытие новых пространств принесло политическое и экономическое расширение.

В переходный период Европа стала силой, сдвинувшей остальной мир из его стабильности к современности. Приводимая в движение учеными, такими как Коперник, Галилей, Бруно, Кеплер, Ньютон, чьими целями являлось «вытащить тайны природы из её чрева», зародилась современная наука, базировавшаяся на наблюдении и экспериментах.

Мы живем в культуре, где самая большая часть интеллектуальной и научной мысли продолжает определяться научным методом. Эта особая перспектива – плод парадигмы, укорененной в так называемом Просвещении семнадцатых и восемнадцатых столетий, когда Декарт провозгласил разделение между видимым и невидимыми мирами, что противоречило европейской интеллектуальной мысли тех времен. До этого институционализированная религия западного мира установила свою сильную роль в определении того, что является и что не является областью науки, и использовала свой авторитет, решая, что будет являться признанными темами научных исследований. Основой этого доминирования Церкви в научной сфере являлся их взгляд на промыслы и цели Бога в отношении мира, природы и людей. Таким образом, области, одобренные для исследований, включали в себя как материальные, так и духовные сферы, но с тем ограничением, что Церковь должна одобрять все открытия, каковыми бы они ни были. Галилей бросил вызов этому авторитету. Он основывал свои размышления на результатах собственных наблюдений вместо того, чтобы опираться на авторитетные откровения прошлого. Сделав так, он начал совершать переход от средневековой физики к классической.

Философы Просвещения, следовавшие за Галилеем, смогли выпутать интеллектуальные и научные исследования из контроля Церкви и из предубеждений, навязанных её догмами. Разрывая связи между видимыми и невидимыми мирами, которые с течением столетий стали уже потертыми и рваными и едва могли держаться, новейшая интеллектуальная традиция передала научные изыскания науке, а божеские откровения – Богу. Даже хотя некоторые из ведущих умов Просвещения имели сильные религиозные верования, эти люди смогли разделить свои религиозные чувства и убеждения, так, чтобы мир их веры не оказывал влияния на их рациональный мыслительный процесс. Последнее предполагало доктрину, провозглашенную Декартом Cogito, ergo sum (Мыслю, следовательно существую). Разделение «этого мира» и «того мира» означает, что механистический взгляд на мир мог существовать лишь в науке и телеологический мир мог существовать лишь в религии. Вдохновленные работой Исаака Ньютона во второй половине семнадцатого века, классические физики открыли законы движения и гравитации. Они показывали вселенную как гигантский часовой механизм, заведенный в начале времен и работающий без сбоев. Эти физики верили сказанному Демокритом о том, что любое материальное создание в своих больших и маленьких движениях ведет себя соответственно предсказанному ранее с абсолютной точностью, и, следовательно, события прошлого могут влиять на наблюдаемые данные настоящего времени. Всё по своей природе предопределено. Ничего не остается на волю случая. Задача науки, в таком случае, это продолжать открывать и уточнять те законы и принципы, которые сделают возможным предсказывать физические события нашего мира. Детерменизм, характеризующий эту парадигму классической физики, повлиял и на другие науки. Люди верили, что если они каким-то образом смогут саккумулировать свои знания об определенной проблеме, то постепенно найдут ответы и решения.

Но вскоре стало невозможно дальше иметь дело со знаниями таким способом – сужая, а не расширяя проблему – в тенденции, развившейся, чтобы наука получила специализацию в разных сферах. Если кто-то может свести науку к узкой специализации или свести проблему к небольшой и конечной области, возможно будут обнаружены все факты об этой области. Как говорится, люди начинают узнавать больше и больше о меньшем и меньшем. Научные поля становятся все более отделенными друг от друга и меж-научные взаимодействия все более редки. Несмотря на геркулесовы старания количество проблем, с которыми имеет дело наука – увеличивается, и мечта о полном понимании часового механизма вселенной уменьшается. Единственное решение, дающее надежду – это разложить проблемы на мелкие составляющие, и иметь дело в рамках этих закрытых систем, у которых начальные условия и большинство вариаций строго контролируются. Долгое время этот подход работал весьма неплохо. Но так как одна сложность валилась на другую, попытки разрешать отдельные аспекты комплексных проблем стали походить на попытки обезглавить Гидру.

В греческой мифологии Гидрой называлось странное существо с телом, похожим на собаку, и восемью или девятью змееобразными головами, одна из которых была бессмертной. Она была такой ядовитой, что само её дыхание или запах её следов вел к смерти. Геракл вынудил Гидру выйти из своего логова под чинарой у истока реки Амимон, забрасывая её горящими стрелами, а затем задержал дыхание, пока старался схватить её. Монстр обвился вокруг его ног, чтобы повалить его. Напрасно старался Геракл победить Гидру, отрубая ей головы: как только он уничтожал одну, на её месте тотчас же появлялось две-три новых. Геракл позвал своего колесничего Иолауса на помощь. Иолаус разжёг огонь в одной части рощи, и чтобы у Гидры не росли новые головы, прижигал шею горящими факелами, останавливая дальнейший рост. Мечом Геракл отрубил бессмертную голову, часть которой была золотой, и похоронил ее, всё ещё щипящую, под тяжелым камнем рядом с дорогой. (Graves 1955, Hamilton 1969).

Множество голов Гидры представляют все закрытые системы, при помощи которых мы действуем в механистически-материалистическом мире. С точки зрения закрытых систем каждая проблема видится отдельной и особенной; когда одна из них решается, на её месте появляется две новых. Закрытые системы подвержены энтропии, они теряют энергию, когда движутся к равновесию. Единственная золотая голова Гидры, являющаяся бессмертной, представляет из себя открытую систему, постоянно обменивающуюся ресурсами с другими системами вне её, и таким образом способна поддерживать себя, отвечая на вызовы окружающей среды. Следовательно, эта бессмертная голова является аспектом реальности, выходящим за ограничения видимого. Даже несмотря на попытки зарыть её – то есть подавить аспекты реальности, приводящие в замешательство – голова продолжает шипеть.

Взгляд сквозь системы верований 

До начала двадцатого столетия оставалось резкое размежевание между точными науками, с одной стороны, и религией и гуманитарными науками с другой стороны. Двухсотлетний разрыв между точными и гуманитарными науками, как описал C. P. Snow в The Two Cultures (1959), базировался на несовместимости между ньютоновой парадигмой детерменизма и парадоксом того, что живые существа не вписываются в неё. Но с появлением лучших инструментов и освобождения от некоторых ограничений ранних времён, ученые этого столетия начали исследовать невидимые миры, ранее бывшие недоступными: микромир субатомных частиц и области макрокосма за пределами досягаемости самых мощных телескопов. Вследствие того, что физики и биологи стали открывать все больше неизвестных в прошлом данных, наше понимание природы этой планеты стало расширяться с головокружительной скоростью.

В то время как эти существенные изменения влияли на восприятие нашей культурой внешнего мира, вы и я не смогли избежать осознания тонкого сдвига наших собственных способов разделения видимого мира повседневной реальности от невидимого мира. Раз мы не способны разграничить образы этих разных миров, мы возможно признаем, что некоторые слова принадлежат к одной либо ко второй категории. Когда я стала думать, что это могут быть за слова, они разделились на две группы: слова, описывающие перспективы и описывающие ценности. Вот некоторые слова, что пришли в голову:

Характеристики двух миров

Перспективы Видимого мира 

Порядок и стабильность 

Земля

 Материя

 Форма

Объекты

Цели

Верования, убеждения

Места

Определенное

 Конечное

Фиксированное во времени

Пространственное

Этническое/расовое

 Согласованное с Эго 

Я как идеальная Религия 

 Ценности

Знание (факты)

 Достижение целей

Мировой успех 

Улучшение стиля жизни

Конкуренция

Знание о Боге

Перспективы Невидимого Мира 

Хаос и поток

Небо

Энергия

Созидание

 Системы

Пути, процессы

Контекст

Неопределенное

Вечное

Эволюционное

Не-локальное

Человеческое/животное 

Проницаемость Эго 

Я как опыт духовности

Ценности

Гнозис (внутреннее знание) 

Осознанность 

Внутренняя гармония

Духовная практика

Сотрудничество

Бог как Мистерия 

Перспективы и ценности видимого мира – относятся ли они к культурным больше, чем к научным открытиям – подвергаются критическому рассмотрению. Все более и более неспособны они объяснить наш некоторый опыт или некоторые научные открытия. Как будто субъективные сосуды сознания и объективные сосуды информации переполнены, и не могут больше служить контейнерами. А вопросы продолжают приходить, и искатели продолжают свои исследования. То, что они обнаруживают, всё больше и больше относится к невидимому миру, и многое вообще несовместимо с классическим взглядом на мир. Либо мы должны закрыть глаза на новую осознанность и притвориться, что её не существует, либо должны создать больший сосуд.

Thomas A. Kuhn, в своей классической работе 1962 года The Structure of Scientific Revolutions (Структура научных революций), анализировал природу, причины и следствия революций в базовых научных концепциях, чтобы объяснить, как появился этот «огромный сосуд». Он использует термин переключение парадигм по отношению к перевороту в науке, происшедшему в нашем столетии. Парадигма – это то, что разделяют члены сообщества, и, с другой стороны – научное сообщество состоит из людей, разделяющих определенную парадигму. Kuhn объясняет, почему парадигмы так устойчивы в рамках науки:

Изучение парадигм . . . это то, что подготавливает студента к членству в определенном научном сообществе, где он будет в дальнейшем практиковать. Поскольку он затем присоединяется к людям, основывающимся на тех же моделях, его дальнейшая практика редко вступает в явное несогласие с фундаментальными основами. Люди, чьи исследования основаны на разделенных парадигмах, соблюдают те же самые правила и стандарты в своей научной практике. Это соглашение и кажущийся консенсунс дает предпосылки для развития и продолжения определенной исследовательской традиции. (с. 10-11) 

При нормальном прогрессировании научного исследования проблемы решаются, и объем и точность научных изысканий возрастают. Таков обычный образ научной работы. Обычная наука не ищет новшеств в фактах или теории. Несмотря на это, новые и неожиданные феномены обнажаются вновь и вновь, и учёные придумывают радикальные теории, чтобы это объяснить. Или иногда случается так, что ученый смотрит на знакомый феномен новым способом и видит что-то неожиданное, не замеченное ранее и не укладывающееся в рамки обычной науки. Открытия начинаются с признания аномальности, проявляющейся в природе, как будто природа каким-то образом нарушает парадигму, управляющую нормальной наукой. Ученые отходят от старых парадигм и вступают в лиминальную область, за которой ждут рождения новые парадигмы. Но ученый может сделать это лишь тогда, когда он или она эмоционально не идентифицируются с работой, а видят её лишь как одно из звеньев в длинной цепочке исследований. Melvin Schwartz привел пример такого настроя, когда после того, как узнал, что получил Нобелевскую премию в физике, сказал в газетной статье, «У исследования нет практического значения, пока не пройдет очень долгий срок. Если вы понимаете некоторые вещи лучше, то рано или поздно они тоже станут практичными.»

Научный метод не предназначен в основе своей для создания новизны. Он поддерживает строго разработанные наборы процедур, требующих серьезных знаний и умений , чтобы ученый был способен предсказать с определенной степенью точности, что он может ожидать в ходе течения эксперимента. Лишь человек, который может предвидеть, что должно случиться, способен заметить, когда что-то не вписывается в ограничения парадигмы. Такое открытие обычно встречают с отрицанием. Это сопротивление новому служит полезной цели; оно требует, чтобы сторонники новой концепции с величайшей внимательностью и точностью проверяли и перепроверяли открытия, так, чтобы обнаружить возможную человеческую ошибку в процессе исследования и исправить ее. Чем больше таких открытий совершается, тем больше нарастает напряжение между старой парадигмой и новыми исследованиями.

Около 1925, за несколько месяцев до того, как в статье Хайзенберга был указан путь новой квантовой теории, Вольфганг Паули написал другу, «В данный момент физика снова в страшном замешательстве. В любом случае, для меня это слишком сложно, и я лучше был бы актером или кем-то, кто вообще никогда о физике не слышал.» Это заявление было особенно впечатляющим, поскольку противоречило словам Паули спустя менее, чем пять месяцев: «Тип механики Хайзенгера снова дал мне надежду и радость жизни. Точнее, это не даёт решения загадки, но я верю, что снова можно шагать вперёд.»

Рождение новой парадигмы 

Новая парадигма часто зарождается до того, как старая оказывается в рискованном положении – то есть до развития кризиса. Первый отход от правил нормальной науке приносит небольшое чувство дискомфорта; затем появляется рандомность. Она оборачивается серией экстраординарных экспериментов, базирующихся на спекулятивных теориях без ясных ожиданий того, что из этого выйдет. Таким образом получение новых данных требует освобождения от оков старой парадигмы; намёк на возможность новой структуры заставляет учёных беспокойно спать по ночам. Очевидно, что кризис существует.

Kuhn говорит нам сейчас, в 1962, что увидел разрешение кризиса парадигм, который происходит сейчас:

 Природа этой финальной стадии – это как индивид изобретает (или обнаруживает, что изобрёл) новый способ упорядочивания данных, собранных в наше время, которые должны остаться непостижимыми, и может быть навсегда. Почти всегда человек, достигший этих фундаментальных открытий либо очень молод, либо новичок в области, в которой он меняет парадигму… Это люди, не сильно связанные традиционными правилами нормальной науки, и именно они увидят, что правила больше не соответствуют игре и обнаружат заменяющие их новые правила. (с. 89- 90) 

Сейчас, более чем четверть века спустя после того, как Кунн предположил, что мы живем во время переключения парадигм, мы оказались во второй индустриальной революции, основанной на коммуникациях и быстрых перемещениях, характеризуемой всё возрастающей комплексностью. С изобретением компьютера мы можем путешествовать туда, где ранее никогда не были и никогда бы туда не попали без его помощи. Ученые могут говорить друг с другом через весь земной шар, с воздуха с землей, с земли с подводным миром. Больше они не работают над своими теориями в изоляции, как Галилео и Эйнштейн. Сегодня основные исследования и открытия – это продукт усилий, в которых участвовало множество людей, связанных как физически в университетах или корпоративных исследовательских центрах, так и через компьютерные сети и электронные конференции.

Возросшее количество «молодых ученых» - это междисциплинарные развивающиеся мыслители, специализирующиеся в синтезе разных полей и областей эволюции. Они способны быстро находить друг друга в эту информационную эру, и даже если они практиковались в разных науках, они стремятся поддерживать друг друга, провозглашая необходимость рождения новых идей, независимо от того, соответствуют те или нет мировоззрению и теориям прошлого. Пришло время, когда вес их аргументов невозможно не заметить, и шаг за шагом «старые учёные» начинают присматриваться к новым перспективам. До сих пор члены старой гвардии обычно чувствуют испуг, потому что работа, которой они посвятили свои жизни, стала основой для знаний и технологий, предназначенных для будущих исследований. Они с трудом отказываются от надёжной опоры, над которой они так долго и тяжело работали. И в то время как старая парадигма увядает, появляется новая парадигма. Умирающая парадигма и рождающаяся парадигма существуют бок о бок какое-то время, но с течением времени старая потеряет силу под напором завоеваний новой. Приходит время, когда старые паттерны не могут больше быть приспособленными к новым данным, так что всё идет к научной революции.

Дарвин особенно проницательно сказал в Происхождении Видов (1889), «Хотя я полностью убежден в истинности взглядов, рассматриваемых в этом томе… я без сомнения ожидаю убедить опытных натуралистов, чьи умы заполнены множеством наблюдаемых фактов в течение долгих лет… Но я с доверием смотрю в будущее – на молодых растущих натуралистов, кто будет способен увидеть обе стороны вопроса, не разделяя их.» (с. 240).

С тех пор как Дарвин написал это, его теория не только была полностью принята, но некоторые палеобиологи пошли дальше, атаковав существующую классическую концепцию естественного отбора, постоянного и постепенного, действующего на уровне индивидов. Сейчас некоторые считают, что прогресс в природе происходит случайными скачками и трансформациями, а не постепенным приспособлением. В 1972 году, более сотни лет спустя после оригинальной публикации в The Origin of Species, Niles Eldredge и Stephen Jay Gould выпустили труд "Punctuated Equilibria: An Alternative to Phylogenetic Gradualism," который положил начало скачку в нео-дарвинистскую биологию.

Кунн напоминает нам, что Макс Планк, описывая свой научный путь в Scientific Autobiography (1949), с грустью отмечал: «новые научные истины побеждают не путем убеждения оппонентов, заставляя тех увидеть свет, но скорее потому, что оппоненты постепенно умирают, и новое поколение вырастает, уже будучи знакомыми с этими истинами.» (с. 33-34).

Планк, Эйнштейн и другие научные революционеры, чье радикальные открытия поразили научное сообщество на переходе веков, сейчас мертвы, как и большинство их студентов. Их труды, когда-то непонимаемые или неприемлемые для их современников, сейчас можно прочитать в учебниках. Работа стала наукой. Когда в 1900 Планк впервые сформулировал квантовую теорию, еще не было ясно, что неизбежен острый разрыв с физикой Ньютона. Между 1900 и 1926 годами были сделаны попытки примирить классическую физику с квантовой теорией.

Физик Pagels сказал об Эйнштейне: «Эйнштейн присутствовал при рождении физики двадцатого века. Можно сказать, он был ей отцом» (с. 18). По иронии судьбы Эйнштейн, открывший дверь квантовой физики, не смог увидеть последствий квантовой теории и признать её возможности, потому что он не смог принять идею о случайностях, заложенных в фундаменте реальности.

Большинство молодых ученых, вышедших на первый план, были подростками или студентами в период шестидесятых, и перешли к серьезным исследованиям и научной работе в семидесятые. Сейчас они уже прошли через первые свои порывы креативности и углубили своё понимание. Где-то в процессе они смогли переключиться, увидев мир нормативной науки лишь как науку, а не как истину, что происходило в прошлом. Они смогли признать нормативную науку, факты из учебников, как собранные ранее знания прошлого, со всей присущей им ценностью и ограничениями. Они видят, что знания принадлежат к тому, что я называю видимым миром, миру точных данных и реальности, основанной на соглашении. Понимая процесс, с помощью которого происходит переключение парадигм или научная революция, они также признали, что за всеми полученными фактами и знаниями видимого мира, невидимый мир содержит бесчисленные ресурсы. Переключение – это гораздо больше, чем научная революция; это революция в сознании. Когда это происходит в человеке, меняется сам подход к проблемам. Целью теперь является не только решение проблем, но движение сквозь проблему в широкий мир, который открывается при исследовании проблемы. Цели становятся менее важными, чем процессы, так как человек, могущий посмотреть сквозь видимый мир в невидимый – знает, что каждый новый инсайт приносит возможность других открытий. Чем больше он может проникнуть в невидимый мир, тем быстрее царство непознаваемого проявляется за познаваемым.

«Каминг-аут» ученых 

Сегодняшнее отличие, как мне кажется, состоит в том, что работа наиболее креативных мировых учёных более не скрыта за дверями исследовательских лабораторий. В обществе есть голод и жажда освещения вечных вопросов: Кто мы? Откуда мы пришли? Как начался этот мир? Что с ним происходит? Как он закончится? Выживем ли мы? Есть ли причина надеяться? Сегодня эти темы освещаются в прессе, лишь только интересные открытия анонсируются в научных журналах. Телевидение подхватывает их, создаются программы, объясняющие, иллюстрирующие, оживляющие детали исследований. Ученые и мирские люди комментируют в масс-медиа последствия научных открытий. Темы, ранее доступные лишь специалистам, стали объектами разговоров во время семейных ужинов. В список не-художественных бестселлеров в New York Times Book Review регулярно входят книги первоклассных теоретиков в области физики, химии и биологии, объясняющих свою работу в терминах, которые могли бы понять простые читатели. Учёные спустились с башни из слоновой кости, чтобы говорить с мужчинами и женщинами на улицах, а люди на улицах теперь их слушают. Информационный век сделал мистерии науки менее эксклюзивными. Информированная публика теперь понимает, какие проблемы находятся в поле учёных-теоретиков, и над чем те работают.

Обсуждение специфических вопросов, занимающих умы ученых в наши дни, выходит за рамки моей книги. Наиболее интересным в рамках нашего исследования является переключение отношения среди новых ученых. Я не имею в виду тех, кто работает над применением теории в решении практических проблем видимого мира, но мое внимание привлекают мысли новых теоретиков. Если старые ученые, последователи классической физики, характеризуются словом детерменизм, то новых ученых можно охарактеризовать словами возможность, неопределенность, открытые системы, парадоксы, хаос. Хаос - слово, наиболее опасное для физиков прошлого, потому что оно представляет не только то, что существует за пределами знания, но и за пределами познаваемого. Но это именно здесь, в области кажущихся случайностей, вопросов, ответы на которые лежат за рамками человеческого понимания. Рано или поздно новые ученые поймут, что их основная забота связана с космологией, а это ни что иное, как попытка объяснить возникновение материи в пространстве-времени.

Независимо от того, обращают ли ученые внимание на мельчайшие кванты материи или на бесконечно огромные величины вселенной, постепенно они подойдут к наиболее базовым вопросам, на которые не смогут ответить, используя логику и технологии. Они подходят к каменной стене, к барьеру, к разделению между видимыми и невидимыми мирами. Они видят пропасть, тьму и мистерию хаоса. Это не та тайна, что может быть разрешена путем применения знания, проливания туда света. В невидимое, не просто временно затемненное, а по-настоящему невидимое лучше всего проникнуть с помощью интуиции. И мы обнаруживаем, что ученые, чьи труды основаны в основном на ощущениях (восприятии) и мышлении (способности строить логические заключения на основании данных) должны иногда давать пространство спокойному спекулятивному созерцанию, пробуждающему что-то фундаментальное – не сотни голов Гидры, но одну бессмертную золотую голову, которая, хоть и зарыта, но всё ещё шипит. Может быть этот шипящий звук относится к змею Аполлона, живущему в трещине на земле в священном месте в Дельфах, где жрица оракула всегда говорит правду, но часто словами, значение которых ясно далеко не всегда?

 

женская индивидуация
  class="castalia castalia-beige"