Перевод

Проблема мистицизма и его символизма

Герберт Зильберер

Проблема мистицизма и его символизм

Глава 12

Цель работы

В предыдущем разделе символизм и психология прогресса мистической работы были более или менее развиты, но, конечно, не до конца. Восстановление – это, очевидно, начало нового развития, природу которого мы пока не рассматривали тщательно. Ничего еще не было сказано определенно о поздних фазах работы и ее цели. Я боюсь, что этот раздел, хотя и посвященный преимущественно цели работы, не может осветить ее со всей желаемой ясностью. Конечно, конечный исход работы можно свести к трем словам: Единение с Богом. Но мы не можем удовлетвориться утверждением, столь неясным для наших психологических нужд; мы должны стремиться постигнуть внутреннюю природу духовных переживаний на пути к непостижимому; хотя я должен с самого начала указать, что с каждым шагом, которым символизм мистиков ведет нас к восстановлению, мы сталкиваемся с риском уйти в сторону от психологии, и в дальнейшем сразу же испытаем эти отклонения. Нам придется, временами некритично, перебираться в мир познания герметиков, что, конечно, чистая фикция, ведь чтобы сделать это верным образом, нужно иметь за плечами мистическое развитие [чем бы оно ни было]; нужно самому быть «дважды рожденным». Одно можно принять за верное: что последовательность символов, появляющихся в поразительном согласии среди всех мистиков всех времен и народов, связана с разнообразием переживаний, которые, по всей видимости, общие для всех мистиков на различных стадиях их развития, но совершенно чужды не-мистикам (или, точнее, всем людям, даже мистикам, которые не достигли соответствующего уровня).

Исходя из этой посылки, я подниму вопрос о цели алхимии (мистицизма). Здесь я следую в общем ходу мысли Хичкока, не придерживаясь твердо его описания. (Я цитирую H.A. = Hitchcock, Remarks upon Alchemy).

Алхимический процесс, как говорят сами герметики, это циклическая работа, и конец в некоторой степени находится в начале. Здесь лежит одна из величайших тайн всей алхимии, хотя смысл ее языка следует понимать более или менее так, как описано далее. Если, например, говорят, что всякий, желающий сделать золото, должен обладать золотом, нужно полагать, что искатель истины должен быть истинным (H.A., p. 67); что всякий, желающий жить в гармонии с совестью, должен быть в гармонии с ней, и что всякий, кто хочет идти путем к Богу, уже должен иметь Бога в себе. Далее, когда совесть, в которой существуют чувство правильного и справедливого, действует под властью идеи Бога, она наделяется сверхъестественной силой и становится, как я понимаю, философской ртутью алхимиков и ценной солью ртути. Это не что иное, как его великолепная патока и т.д. (H.A., p. 53). Прогресс в работе указывает на некое единство как цель, которую, однако, достигают очень немногие, разве что на словах (H.A., p. 157). Герметические авторы утверждают полное согласие своих учений, но это согласие ограничено некоторыми принципами первостепенной важности в их доктрине, которая связана практически исключительно с определенной практикой; вероятно, приведением в действие сознания долга, что утверждает Кант своим категорическим императивом: «Не рассуждающее, хотя не безрассудное, послушание пережитому, настоятельное чувство долга, предоставление результата Богу; вот что я склонен называть Путем».

Делай, что должно!

Не ищи результата своих деяний!

Без зависимости совершай то, что должен!

Всякий, действующий без привязанности к миру, достигает высочайшей цели.

[И так далее во многих местах Бхагавад-Гиты.]

Итак, конец, возможно, плод послушания. Может быть, что постоянное сохранение внутреннего единства, которое с уравновешенностью выносит все внешние превратности судьбы, ведет человека к некоему особому опыту, который подтверждает то, что изначально было лишь верой в благословенность добродетели (H.A., p. 128). Герметические философы должны обладать совестью, известной как Путь или основа работы, но с учетом особой чудесной работы алхимии (трансмутации) они придают основное значение любви; она совершает трансформацию субъекта в любимый объект (H.A., p. 132).

Араби: «Фундаментальный принцип любви в том, что ты становишься подлинной сущностью возлюбленного (Бога) в том, что отбрасываешь свою индивидуальность и исчезаешь в нем. Блаженство – это обиталище божественной и священной радости (Horten, Myst. I, p. 9).

Схожим образом в йоге мы находим примеры того, что дух, погружаясь в объект восприятия, отождествляется с объектом. Объект не обязательно должен быть высочайшим, но возможна градация. Араби тоже признает градацию объектов, так как они соответствуют, в корреляции с погружением или исчезновением, различным мистическим состояниям. [Цвета и т.д. в алхимии.] Можно процитировать два отрывка Араби: «Мое сердце пригодно для всякой формы [религиозного культа]; ведь сказано, что сердце (корень: kalaba = переворачиваться, изменять себя) называется так из-за своего постоянного изменения. Оно изменяется в соответствии с различными (божественными) влияниями, которые оно чувствует, согласно с разными состояниями мистического просветления. Это разнообразие переживаний результат разнообразия божественных обличий, встречающихся в сокровенном духе. Закон религии (теология) говорит об этом явлении как об изменении и преображении в формах (жизни и бытия)». Газели – это объекты любви мистика. В одном из своих стихотворений он говорит: «Отдайся же игре, как прекрасные полногрудые девы и наслаждайся пышными ивами, как самки газели». В комментарии к этому отрывку он говорит: «‘Игра’ означает различные состояния мистика, в которых он продвигается, переходя от одного божественного имени к другому» (Horten, Myst., I, pp.11, 13, ff.)

Этический идеал мистика в том, чтобы все более и более откладывать ограниченное эго и заменять его качествами Бога, чтобы стать Богом.

Когда у Араби тема оды «Через аскетизм, страстное стремление к Богу и терпение в страданиях человек становится Богом или обретает божественную природу» (Horten, Myst., I, p. 16), то эта цель тождественна с целью алхимической трансмутации; исходный металл обретает (через очищение, обработку и т.д.), благодаря смешиванию с Философским Камнем, природу золота, т.е. божественную природу.

Но требуются терпеливые усилия. Поспешность – такое же великое зло, как и бездействие. Говоря языком алхимиков, так же плохо опалять нежные цветки вынужденным и поспешным огнем (который, несмотря на свою интенсивность, может быть соломенным огнем), как и давать угаснуть огню, который следует постоянно поддерживать, и дать материи остыть. Процесс дистилляции следует совершать медленно, чтобы духи не сбежали. То, что поднимается как пар после «нагревания» в «хранилище» (т.е. в человеке) – это душа, поднимающаяся в высшие области. Дистиллируясь в виде капель дождя [destillare = выпадать], она каждый раз приносит в жаждущую материю божественные дары. Но здесь нельзя переусердствовать, ведь жаждущая земля должна быть тщательно наделена небесной влажностью воды жизни: процесс «впитывания».

Металлический объект должен быть тщательно растворен в собственной естественной воде (совесть), и никак не мощным агентом, не разрушающими кислотами, которые глупец применяет, чтобы достигнуть цели в спешке, ведь такими средствами он либо портит материю, либо производит чисто поверхностное действие. Бесчувственный аскетизм и подобное ему так же предосудительны, как и пылкий энтузиазм (который мы назвали здесь соломенным огнем). Этическая работа алхимии в обычной жизни – это сублимация; важно, чтобы материя всякий раз получала столько, сколько она может сублимировать. Можно понимать это и следующим образом. Материю нужно увлажнять только той водой, которую она может использовать после имевшего место растворения (т.е. сохранять в устойчивой форме, поглощать в свою природу). Сравните в этой связи слова графа Бернарда фон Треви: «Уверяю вас, что никакая вода не может растворить металлические примеси естественным растворением, за исключением той, что обитает в них в материи и форме, и которую сами металлы, будучи растворены, могут сгустить снова» (H.A., pp. 189 ff.)

Слова «медленно и вполне рассудительно» Изумрудной скрижали следует учитывать в полной мере.

Желанные полнота или единство должны быть состоянием души, условием бытия, а не знания. Средства, ведущие к ним, предполагают в неофите нечто подобное религиозной вере, а поскольку условия мастерства кажутся противоречивыми неофиту, мистические переживания, из них происходящие, называются «сверхъестественными». «Сверхъестественность», однако, только видимость, являющаяся результатом слишком узкого восприятия природы, как когда мы видим в ней лишь совокупность тел. Если мы подразумеваем под природой возможность жизни и деятельности, то кажущееся сверхъестественным следует считать природой. Выражения «естественное» и «сверхъестественное» лишь средства мыслительного суждения, это предварительные требования, имеющие некоторую оправданность, но только пока остаются выражениями стадии знания. Изначально сверхъестественное находит свое разрешение в природе, или, скорее, Природа возвышается до божественного. Если естественное и сверхъестественное символизируются, одно описывается как сера, а другое как ртуть, то последователь философии, от которого требуется мыслить вещи, а не только названия, в конечном счете приходит в процессе поиска, к признанию нераздельности двух в чем-то третьем, что можно назвать солнцем; но как только все три будут восприняты как неделимое единое, термины могут поменяться местами, пока, наконец, не произойдет внутреннее просветление. «Те, кто никогда не имел этого опыта, склонны осуждать его как воображаемый, но те, кто достиг его, знают, что вступили в высшую жизнь или чувствуют, что способны смотреть на вещи с высшей точки зрения. Пользуясь несколько некорректными выражениями, это сверхъестественное рождение, достигаемое естественным образом» (H.A., p. 229). Когда алхимики говорят о философской ртути и философском золоте, то имеют в виду нечто в человеке и Боге, что в конечном счете оказывается Единым. «Благодаря этому символизму алхимики избегают трудности обращения с предметом при помощи обычного языка. Учащийся должен всегда возвращаться к природе и ее возможностям за смыслом позаимствованных символов, и в ней же герметические мастера постоянно его обращают» (H.A., pp. 232 ff.) Если в сердцах ищущих появился истинный свет, зажженный изнутри (хотя, очевидно, чудом снаружи) «сера и ртуть становятся едины или рассматриваются как одно и то же, отличаясь только в некотором отношении; как известное и неизвестное (и сознательное и бессознательное) едины, неизвестное уменьшается по мере увеличения известного и наоборот» (H.A., p. 235).

Один алхимик учит: «Подумайте хорошенько, что хотите создать, и в соответствии с этим управляйте намерением. Возьмите последнее в своем намерении как первое в своих принципах. ... Не предпринимайте ничего, выходящего за пределы природы [затем следуйте притчам, что виноград не собирают с чертополоха и т.д.] Если вы знаете, как применить это учение в своих действиях, как должно, то получите огромную выгоду, и тогда откроется дверь к открытию великих тайн». На самом деле, есть огромная разница между тем, кто ищет то, что ищет, как цель, и тем, кто ищет это как средство достижения цели. Искать знания ради богатств – это совершенно иное дело, чем искать богатств (или независимости) как средства познания. В данном изучении средства и цель должны совпадать, т.е. истину следует искать только ради нее самой» (H.A., p. 238). В книге “De Manna Benedicto” читаем: «Кем бы ни был ты, читающий этот трактат, заклинаю тебя направлять свое понимание и душу больше к Богу ради соблюдения его заповедей, тем к любви к этому искусству [т.е. его внешним частям], ведь хотя это единственная, а на деле вся, мудрость мира, она все равно бессильна по сравнению с божественной мудростью души, которая суть любовь к Богу в соблюдении его заповедей. ... Был ли ты алчен, профан? Будь же смирен и набожен и со всей скромностью служи славному творцу; если ты не склонен к этому, то занят отмыванием эфиопа добела»,

Желание, как полагают некоторые древние философы, корень всех аффектов, которые проявляются в парах. Радость соответствует исполненному желанию, горе – его исполнению, которому положена преграда или конец; надежда – это ожидание его исполнения, страх – перед противоположным и т.д. Все пары противоположностей в некоторой степени поверхностны, они приходят и уходят со временем, тогда как важнейшее остается, будучи невидимо и не связано со временем – непрестанная деятельность, неизменная способность к волевому действию, как ее называли прежде. (Это либидо психоанализа. В своих проявлениях оно подвержено биполярности, как Штекель называл неизбежные пары противоположностей.)

Пары противоположностей были замечены в индийском учении о спасении точно так же, как в алхимии. Алхимические иероглифы, известные нам, богаты [двусмысленными] выражениями враждебной Диады (пары), с удалением которой достигается лучшее состояние, хотя в самом начале она необходима для достижения цели работы. В Бхагавад-Гите пары противоположностей играют огромную роль. Мир полон агонии из-за пар противоположностей, которые встречаются повсюду. Жар, холод; высокое, низкое; добро, зло; радость, горе; бедность, богатство; молодость, старость; и т.д. Основа противоположностей образуется первичным противопоставлением Раджас-Тамас. Спасение от него через осознание высшего «я», превосходящего это противопоставление и не участвующего в нем, суть главнейшая цель усилий к спасению. Так что тот, кто поднялся над качествами вещественности, описывается как спасшийся от противоположностей.

«Касания плоти, Каунтея, приносят страдание, радость, жар, холод,

Непостоянны они: приходят — уходят; противостань им, Бхарата!

Лишь человек, не колеблемый ими, тур-Бхарата,

В страдании, радости равный, стойкий, готов для бессмертья»

(II, 14-15 [1])

Дух, подлинное «я», поднимается над волнениями качеств природы:

«Не сечёт Его меч, не опаляет пламя,

Не увлажняет вода, не иссушает ветер:

Неуязвим, неопалим Он, неиссушим, неувлажняем;

Вездесущий, Он пребывает, стойкий, недвижный, вечный»

(II, 23-24)

Эта характеристика звучит почти как описание ртути философов, которая нерушима, вода, что мочит, огонь, что не пожирает.

Гермес о человеческой душе: «Случайности в материальных веществах никогда не симпатизировали друг другу, напротив, они всегда были в противостоянии и взаимном конфликте. О, душа, храни себя и отвращайся от них. ... Ты, о, душа, единой природы, они же множественны; ты едина с собой; они, напротив, в конфликте друг с другом. [С психоаналитической точки зрения душе здесь приписывается свойство, которое желанно, но не присутствует, тогда как то, что нежеланно, но уже присутствует в душе (склонности и антипатии) проецируется на внешний мир.] ... Сколько же ты, о, душа, будешь нуждаться и бежать от одного ощущения к противоположному, то от тепла к холоду, то от холода к теплу, то от голода к сытости, то от сытости к голоду?» (Fleischer Herm. a. d. Seele, pp. 14 ff.) «Будь же, душа, почтительна в своем поведении в этом мире, но не как ребенок без понимания, который, когда ему дают поесть и ведут себя снисходительно, удовлетворен и доволен, а когда ведут себя жестко, плачет и считает плохим, начинает плакать, еще смеясь, а, удовлетворившись, снова становится плохим. Это нельзя похвалить, это недостойное и заслуживающее порицания поведение. Мир, о, душа, устроен так, чтобы соединять именно эти противоположности; добро и зло, благо и горе, несчастье и покой, содержит такие идеи, которые пробуждают душу и дают ей возможность осознать себя, так что в результате она получает разум, просвещающий и добивающийся знания, т.е. мудрости и знания истинной природы вещей. Только для этой цели душа пришла в мир – учиться и получать опыт; но она подобна человеку, который приходит в некое место, чтобы с ним познакомиться и узнать его условия, а потом забрасывает изучение, исследование и собирание информации и отвращается духов, стремясь к удовольствию и наслаждению от других вещей, и из-за этого забывает обрести то, к чему стремился» (L. c., pp. 8 ff.)

Вернусь к психологической точке зрения нашего друга Хичкока: «Желание и любовь – это почти синонимы, ведь мы любим и ищем то, что желаем, так что желаем и ищем того, что любим; но ни любовь, ни желание не связаны с одной, а не другой вещью никакой необходимой связью, будучи при подходящих условиях направлены к чему угодно. Из чего следует, что возможно сделать Бога как Вечного их объектом, или назвать его истиной, и мы можем увидеть, их удовлетворение может быть причастным его собственной природе. Мы читаем, что человеку не свойственно любить и стремиться к благому и истинному, потому что оно благое и истинное; но мы называем благим то, чего желаем, и тут лежит великая ошибка жизни. Как мы можем видеть, бесчисленные последствия зависят от выбора объекта желания, который, как мы сказали, легко может быть как вечным, так и преходящим. Нужно остеречься от слишком механического представления об этих вещах. Тем самым мы слишком сильно отдалимся от точки зрения настоящих алхимиков. Один автор рассказывает о значительном продвижении, которое он совершил с тех пор, как обнаружил, что природа действует «магически». (H.A., Hitchcock’s Remarks upon Alchemy, pp. 294 ff.)

Отвращение и ненависть, противоположности желания и любви, не являются независимыми аффектами, а зависят от последних. Есть только один импульс, нацеленный на то, что его удовлетворяет и отвращающийся от того, что ему противоречит. «Если же желание обращено на одну-единственную вечную вещь, тогда, поскольку природа человека приобретает свой характер от его ведущего или главного желания, весь человек постепенно обращается или, как думают некоторые, преображается в эту самую вещь» (H.A., pp. 295 ff.)

Это учение, естественно, предполагает уже упомянутую возможность обучения воли, но ее все равно необходимо закрепить на определенном объекте. Любовь к преходящему обманывается, потому что объекты исчезают, тогда как само желание, волевое действие (или, на психоаналитическом языке, либидо) длится вечно. Для этого вечного желания подходит только вечный объект. Объект такого рода не найти во внешнем мире. Можно только удалить внешний объект и предложить взамен идею. В тот момент, когда происходит удаление внешних объектов, либидо начинает, так сказать, выставлять себя как объект; в идеале мы даем ему ядро для этого процесса, чтобы оно создало вокруг него новый объект и пропитало собственной жизнью. Так что «магическим» путем создается новый мир, законы которого идеальны. Появление нового мира (новой земли и новых небес, нового Иерусалима и т.д.) встречаются часто в символическом языке мистицизма.

Законы идеала и, следовательно, нового мира определяются природой идеала. Не каждый оказывается неизменно подходящим.

«Кто чтит богов, тот к богам идёт; к предкам идут служащие предкам,

К духам идут приносящие жертву духам; кто жертвует Мне — ко Мне приходит», -

говорит Высшее Существо Арджуне в Бхагавад-Гите (IX, 25). С самого момента восстановления мистику предстоит создать в себе новый мир, законы которого он, до некоторой степени, может выбирать сам. Удачлив тот, кто делает хороший выбор. Каждый сам архитектор собственной судьбы. Это особенно верно, когда после обращения внутрь сила самости, определяющая судьбу человека, направляется к самой интенсивной жизни. Создание и возделывание новой земли – это начало, богатое самыми значительными последствиями. Алхимики говорят о девственной земле или слоистой белой земле (т.е. кристаллической) как об определенной стадии в работе. Вероятно, это та стадия, которую мы рассматриваем сейчас, стадия новой, еще не развитой земли, которую теперь предстоит обустроить (в соответствии с принятым идеалом). Почва кристаллическая, потому что старая земля растворена и была заново образована после растворения. Кристаллизация соответствует восстановлению. «Белая земля», вероятно, соответствует «белому камню», который является первой стадией полноты после черных (первой мистической смерти, гниения, измельчения или раскаяния). В белую землю сажают семя. Мы еще о нем услышим.

Если работа заключается не в том, чтобы сделать людей непригодными и снова втолкнуть их в конфликт с жизнью, так что усилия станут бесплодными, новый мир должен быть устроен так, чтобы оказаться совместимым с требованиями реальной жизни. Иными словами, идеал, управляющий новым миром, должен быть этическим. Мистик, который желает освободиться от противоречий, должен следовать за своей совестью как за проводником, и не за неизученной, а за изученной совестью. В долгосрочной перспективе он не сможет от нее отказаться (те маги, которые ее отвергают, как сообщает нам легенда, в конечном счете будут разорваны на части дьяволом); лучше встать на ее сторону и обратить конфликт в свою пользу. Похоже, что такой мужественный подход приведет в результате к чудесному внутреннему согласию, а во внешнем мире к поразительной твердости характера. Моя цель не в том, чтобы решить, как метафизическое значение может иметь укрепление через мистицизм идеала (Бога во мне).

«Возьми, о, душа, не обычное и недостойное за образец, ибо такое использование и слово в конечном счете будет соотноситься с тобой как природа, твоей противостоящая. Более того, такими средствами само сильное стремление к единству с собственной природой и возвращению в свой дом сбивается с пути. Знай, что возвышенный и величественный Создатель вещей сам благороднейшая из всех вещей. Возьми же благородные вещи за образец, чтобы этими средствами приблизиться к своему Творцу по пути избирательной близости. И знай, что благородное держится благородного, а вульгарное – обычного» (Fleischer, Herm. a. d. Seele, p. 18).

То, что нужно посеять в новую землю, обычно называется любовью. Посев любви должен подняться; любовью будет насыщен новый мир; его законы будут законами любви. Посредством любви произойдет трансмутация субъекта. Один алхимик (цит. по H.A., pp. 133ff.) пишет так:

«Я нахожу, что природа Божественной Любви в совершенном единстве и простоте. Нет ничего более единого, неразделенного, простого, чистого, несмешанного и несоставного, чем Любовь. ...

Во-вторых, я нахожу, что Любовь – это совершеннейшая и абсолютная свобода. Ничто не может двигать Любовью, кроме Любви; ничто не затрагивает Любви, кроме Любви; и ничто не удерживает Любви, кроме Любви. Она свободна от всего; сама дает законы себе, и эти законы – законы Свободы; ибо ничто не действует свободнее, чем Любовь, потому что она всегда действует из себя и движима собой, и посредством этой исключительности Любовь оказывается в содружестве с Божественной Природа, да, оказывается самим Богом.

В-третьих, Любовь вся сила и власть. Обыщи тщательно все Небеса и Землю, и не найдешь ничего могущественнее Любви. Что сильнее Ада и Смерти? Но Любовь – это торжествующий победитель обоих. Что более грозно, чем гнев Бога? Но Любовь его одолевает и растворяет и преображает в себя. Коротко говоря, ничто не выстоит перед одолевающей силой Любви: это сила горы Сион, которую ничто не может сдвинуть.

В четвертых: Любовь обладает трансмутирующей и трансформирующей природой. Великое воздействие Любви в том, чтобы обращать все вещи в собственную природу, которая суть все благо, наслаждение и совершенство. Это та божественная сила, что обращает воду в вино; горе и муки в ликующую и торжествующую радость; и проклятия в благословения. Там, где она встречает бесплодную и поросшую вереском пустыню, она преображает ее в райский сад наслаждений; да, она превращает зло в добро, и всякое несовершенство в совершенство. Она восстанавливает падшее и выродившееся к первичной красоте, великолепию и совершенству. Это Божественный Камень, Белый Камень с именем, написанным на нем, которого не знает никто, кроме имеющего его. [Ср. Откр. II, 17: «Имеющий ухо слышать да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень, и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает». А также III, 12: «Побеждающего сделаю столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон; и напишу на нем имя Бога Моего и имя града Бога Моего, нового Иерусалима, нисходящего с неба от Бога Моего, и имя Мое новое». Ср. также XIX, 12 и XXI, 2. Белый Камень с новым именем также соединяется с новой землей. Потому важно, что новый Иерусалим «украшен, как невеста для мужа своего».] Коротко говоря, это Божественная Природа, это сам Бог, важнейшее свойство которого в том, чтобы уподоблять все вещи себе; или [говоря словами Писания] примирять все вещи с собой, будь они на Небесах или на Земле; и, конечно, только этим Божественным Эликсиром, преображающей силе и действенности которого противостать не может ничто. ...» (H.A., pp. 133ff).

В конце работы происходит соединение солнца и луны, обозначающих Бога и человека. Как в учении священных книг Веданты в Индии, в Упанишадах, так и в алхимии, разница между одной душой и Вседушой больше не имеет значения. Для каждого, кто преуспевает в преодолении фундаментальной ошибки, в которую мы все вовлечены, различия исчезают, и две прежде разделенные вещи сливаются. В реальности есть только одно: Бог.

Ириней пишет: «... Огонь природы уподобляет себе все, чем питается, и тогда наша ртуть или растворитель исчезает, то есть поглощается солнечной природой [душа человек растворяется и поглощается божественной Душой или Вседушой], и оба они составляют единую универсальную ртуть [Вседушу] в тесном союзе. Вся эта ртуть – материальное начало Камня; ибо прежде, когда она была составлена из трех ртутей [то есть, когда они думали, что должны различать дух, душу и тело или какие-то иные подразделения], тогда, например, нужно было думать о Душе, мире и Боге или, как они называются в Шветашвара-Упанишаде V, Наслаждающийся, Объект Наслаждения и Восторг.

«...в нем – триада, [он] твердо основанный и нетленный.

Знающие Брахмана, узнав, что [содержится] в нем, погружаются в Брахмана; преданные ему, [они] освобождаются от рождения».[2]

См. также Deussen, Syst. d. Ved., p. 232 и Sutr. d. Ved., pp. 541ff.: «Часто говорят о связи высшего с отдельной душой, а затем снова о расколе [ими обусловленном] внутри Брахма, благодаря которому их две части взаимно противостоят и ограничены. И то, и другое происходит, однако, только с точки зрения различий [upadhi]. ... Было два поверхностных (поскольку они образовывали неоправданное противостояние) и третье, присущее только Солнцу и Луне, но не Камню; поскольку природа производит эти два из него искусственным вывариванием. ... [Эти различия зависят от невежества, после отбрасывания которого индивидуум един с высшим. Связь индивидуальной души с Брахманом – это на самом деле вступление в собственную самость, и разделение в Брахмане так же нереально, как между пространство в целом и пространством внутри тела.] Но когда два совершенных тела растворены [приготовлены для мистической работы], они трансмутируются ртутью, которая их растворяет, и в них больше нет противоречия; так больше нет различий между поверхностным и сущностным. И это та единая материя камня, предмет всех чудес. Когда ты к этому придешь, то больше не найдешь различий между Растворителем [Богом] и растворенным [душой] ... и цвет зрелой серы [божественной природы], неразделимо слитой с ней, придаст оттенок твоей воде [душе]». Ириней говорит, что два тела, Солнце и Луна, алхимики сравнивают с двумя горами, во-первых, потому что их находят в горах, а во-вторых, посредством противостояния: «Ведь где горы выше всего над землей, там же они ниже всего под землей» и добавляет: «Имя не столь значительно, возьми тело, которое суть золото [т.е. здесь совершенный человек] и брось его в ртуть, такую ртуть, что как бы бездонна [бесконечна], то есть центр которой оно не найдет нигде, кроме как открыв собственный» (H.A., 283 ff.)

Ссылаясь на такие и похожие выражения алхимиков, Хичкок верно обращает наше внимание на Плотина, который, например, пишет (Enn., VI, 9, 10): «...все мы должны стремиться возвыситься, вознестись, как бы освободиться от тяжести связывающих душу телесных уз, и все силы употреблять на то, чтобы всем нашим существом соединиться с Богом, чтобы в нас не оставалось ничего такого, что препятствовало бы такому полному единению с Ним. Кто удостаивается такого единения, тот зрит Бога, зрит в нем самого себя — просветленного, в сиянии духовного света, даже более — видит себя, как сам свет —чистый, тонкий, легкий. Ему кажется тогда, что он сам как бы обратился в божество, что он весь пламенеет, как горящий огонь; когда же минует это состояние, он опять становится тяжелым и ничтожным. ...

В этом созерцании созерцающий Бога увидит в Нем и самого себя простым и чистым. Хотя в таком созерцании есть налицо созерцающий и созерцаемое, две стороны, а не одна, однако, как ни смело это покажется, но можно сказать, что созерцатель тут, собственно, не созерцает, ибо сам становится тем, что есть созерцаемое.

Он не усматривает, не различает, не воображает никакого двойства, став совсем иным, перестав быть тем, чем был, ничего не сохранив от прежнего себя. Поглощенный созерцаемым, он становится едино с ним, наподобие того, как центр совпадает в одной точке с другим центром, ибо такие два центра составляют одно, насколько совпадают в одной точке, и в то же время представляют двойство, насколько они суть центры двух различных кругов. В таком же приблизительно смысле мы и говорим о Душе, что она есть иное существо, чем Бог».

Я вспоминаю также отрывок в Amor proximi, где сказано, что земля снова окажется в Solis punctum.[3] Центр солнца [Бога] виден в символе ☉. Теперь мы понимаем мистическую разницу между иероглифами ☉ и ⚪, между золотом и квасцами. Чтобы выразить в символе ртути ☿ достигнутое единство (представленное +) ☉ и ☽, которое происходит через новообнаруженную центральную точку, также используется символ ☿.

Я упоминал учения Веданты, согласие которых с алхимией также было подмечено Хичкоком. Она тоже явно занимает точку зрения «несуществования второго». Множественность – это видимость; разница между отдельной душой и Вседушой зависит от ошибки, которую мы можем преодолеть. Цель спасения – это восхождение во вселенский дух Брахмы (в нирване буддистов заложена та же мысль). Для того, кто вступил в высший дух, больше нет «другого». Брихадараньяка-Упанишада IV, 3: (23): «Хотя, поистине, тогда [в состоянии глубокого сна] он не видит, – поистине, зрящий он, [хотя] не видит. Ибо не разрушается зрение у зрящего, потому что не может погибнуть. Но нет второго [после него], нет другого, отличного [от него], что он мог бы видеть. (24). Хотя, поистине, тогда он не обоняет, – поистине, обоняющий он, [хотя] не обоняет. Ибо не разрушается обоняние у обоняющего потому, что не может погибнуть. Но нет второго [после него], нет другого, отличного [от него], что он мог бы обонять. (32). Он становится словно вода, один, видящий, недвойственный. Это – мир Брахмана, о царь". ... Это – его высшая цель, это – его высшее достояние, это – его высший мир, это – его высшее блаженство. Малой долей этого блаженства и живут другие существа».

Если я сравниваю герметические учения, с одной стороны, с Ведантой, и, с другой, с санкхья-йогой, то не теряю из вида их фундаментальный антагонизм – Веданта монистична, санкхья дуалистична, - но принятие учения о спасении общее для них обеих. То, что мистик находит в обеих системах то же зерно, показано в Бхагавад-Гите. Для него теоретические различия незначительны, растворяется ли материя как чистая иллюзия, когда он достиг мистической цели, или же, как вечная субстанция, она, как нечто преодоленное, просто удаляется навсегда. Согласно учению санкхьи, спасенная душа входит в собственное бытие, и всякая связь с объектами знания прекращается.

В Йога-Васишхте сказано: «Столь же ясно, каким кажется свет, когда все, что освещалось, т.е. пространство, земля, эфир, не существует, таково уединенное состояние видящего, чистого «я», когда тройственный мир, ты и я, коротко говоря, все, что видимо, исчезает. Как состояние зеркала, в котором не появляется отражения, ни статуй, ни чего бы то ни было еще – представляющего только бытие [зеркала] – таково уединение видящего, который остается без видения после того, как сумятица явлений, я, ты, мир и т.д., исчезли» (Garbe, Samkhya-Phil., p. 326).

В материи (prakri) системы санкхья находятся три качества или составляющих качества, уже нам знакомые, раджас, тамас и саттва. Всякий, кто разоблачает их как игру качеств, поднимается над импульсами мира. Для него, освобожденного от антагонизмов, игра прекращается. Когда душа насыщается деятельностью материи и с пренебрежением отворачивается от нее, материя прекращает свою деятельность для этой души с мыслью: «Меня раскрыли». Она совершила то, что было предназначено совершить, и удаляется от души, достигшей высшей цели, как танцующая девушка перестает танцевать после того, как выполнила свою задачу, и зрители насмотрелись. Но в одном отношении материя отличается от танцующей девушки или актрисы; тогда как они повторяют свое представление, когда их просят, материя подобна «женщине их хорошей семьи», которая, если ее увидит мужчина, скромно не показывается ему на глаза вновь. Это последнее уподобление усиливается в оригинальных текстах тем фактом, что «душа» и «мужчина» на санскрите имеют одну фонетическую запись (pums, purusa). (Garbe, I, c., pp. 165ff.)

Сравнивая общее мистическое содержание Веданты и санкхья-йоги с алхимией, я избегаю трудности, связанной с установлением детального согласия герметической философии с одной или другой системой. Изучение этой темы даст разные результаты, в зависимости от того, каких герметических авторов мы будет рассматривать.

Вероятно, стоит заметить, что мистики-йоги, как и алхимики, знакомы с идеей единства солнца и луны. Два дыхания или потока жизни нужно соединить, один из них соответствует солнцу, другой луне. Выражение «хатха-йога» (где хатха = могучее усилие; см. Garbe, Samkhya and Yoga, p. 43) также интерпретируется так, что ха = солнце, тха = луна, их единство = йога, ведущая к спасению. (См. Hatha-Yoga-Prad., p. 1)

Единству двух вещей, солнца и луны, души с Богом, видящего с видимым и т.д. также учат при помощи образа соединения мужчины и женщины. Это мистический брак (Hieros gamos), повсеместно распространенный символ высочайшего значения. В алхимии последний процесс, т.е., в зависимости от подхода в представлении, окрашивание или соединение, довольно часто выражается под обликом свадьбы, иногда короля и королевы. Мы не можем менять местами этот финальный процесс с изначальным процессом интроверсии, который (как поиск матки для перерождения) точно так же с готовностью воспринимается как сексуальный союз. Если там был возможен символ коитуса, то и здесь тот же символ уместен для выражения окончательного союза с желанным объектом.

Довольно показательно будет связать анагогическую идею Unio mystica, именно из-за эротической аллегории, с первичным импульсом к сексуальному союзу (с матерью) вместо желания умереть, как я показал в другом месте. Может быть, первичная эротическая сила предоставляет что-то для достижения этой последней цели; может быть, все силы должны сотрудничать. Если я еще следую своему первоначальному описанию, это происходит, потому что, как мне кажется, символизм подчеркивает переход одного в другое больше, чем достижение сексуальной цели; и даже в тех случаях, когда unio mystica описывается как сексуальный союз. Не следует также забывать, что сексуальное удовольствие считается также своего рода уничтожением. Это состояние опьянения и забвения или исчезновения. Именно эту сторону сексуальной процедуры особенно подчеркивает символизм unio mystica.

Брихадараньяка-Упанишада, IV, 3, 21: «...И как [муж] в объятиях любимой жены не сознает ничего ни вне, ни внутри, так и этот пуруша в объятиях познающего Атмана не сознает ничего ни вне, ни внутри. Поистине, это его образ, [в котором он] достиг [исполнения] желаний, имеет желанием [лишь] Атмана, лишен желаний, свободен от печали». Этот отрывок толкует глубокий сон (susupti), который считается преходящим единством с высшим духом и потому, в сущности, тем же, что и окончательное unificatio. Сон – это брат смерти. Сушупти, более того, воспринимается лишь как подготовка; немецкий мистик назвал бы это предвкушением окончательного восхождения в Брахму.

В притче unio mystica появляется представленным дважды, однажды, когда царь и царица представлены как пара новобрачных, а второй раз, когда царь, т.е. Бог, берет странника в свое царство.

Достижение внутренней гармонии, безмятежного мира – это то, что, как мне кажется, ярче всего описывается как характеристика окончательного unificatio, причем не только индуистами или неоплатониками, но и христианскими мистиками и алхимиками.

Артефий, цитируемый H.A., p. 86, пишет: «...Эта вода [вода жизни] заставляет мертвое тело расти, увеличиваться и прорастать и восставать от смерти к жизни, будучи сначала растворенным, а затем очищенным. И тем самым тело обращается в дух, а дух затем в тело; а потом наступает дружба, мир, согласие и единство противоположностей».

Схожим образом пишет Рипли (H.A., p. 245): «Это высшее совершенство, к которому может быть приведено любое подлунное тело, благодаря которому мы знаем, что Бог един, ведь Бог – это совершенство; в котором, когда всякая тварь прибывает к нему в своем роде [согласно со своей природой], она наслаждается единством, в котором нет ни разделения, ни изменения, а только мир и покой без раздоров».

Последняя черта завершенного камня философов, делающая его возможным, согласно герметическим мастерам, заключается в том, что он может быть создан человеком только раз, и никогда больше. Камень – это абсолютно нерушимое Благо; но, если он может быть утрачен, это точно не верный камень.

Теперь я должен предложить несколько догадок относительно дальнейших толкований двух и трех принципов ☉ и ☽, а именно, ?, ☿, ⊖. Мы осознаем общее различие. Я сначала добавлю замечание Хичкока, что «две» вещи следует считать антитезой: natura naturans и natura naturata. Мы можем интеллектуально воспринимать ☿ (ртуть), даваемую многими авторами в начале работы, как двойную, с одной стороны, природу, а с другой, как нашу мировую картину. Мы заставляем ее действовать на нашу ? (сера), т.е. на нашу эмоциональность, посредством чего ? очищается и растворяется, поскольку она вынуждена приноровляться к требованиям мировых законов. Но тем самым порождается новая картина мира, ведь прежняя находилась под влиянием неочищенной ?; наша эмоциональная жизнь ограничивает интеллектуальную. Новая картина мира или новообретенный ☿ мы сочетаем с нашей ? снова и снова, пока, после постепенного прояснения природа и наша картина мира не придут в гармонию. Тогда больше не остается двух ртутей, а только одна; и сера, наш целостный субъект, становится более или менее единой. Теперь мы можем продвигаться соединению двух очищенных вещей, который на этой стадии называются ☉ и ☽. Теперь субъект и объект связаны, и появляется человек, что чудесно выражено в Чхандогья-упанишаде, VIII, 13 как существо, приспособившееся к несотворенному-изначальному миру Брахмы. ☉ и ☽ можно, конечно, понимать также как любовь Бога к человеку и любовь человека к Богу. Различные мастера искусства едины в различных путях, поскольку один видит больше интеллектуального, другой – эмоционального. Они описывают разные стороны или аспекты одного и того же процесса, для которого у нас нет соответствующих представлений и которые лучше всего выражаются через символы. Знак ☉ тогда не означает ни субъекта, ни любовь, а просто - ☉, т.е. то, к чему мы можем приблизиться лучше всего в форме интеграции всех частных смыслов. В свете того факта, что ? и ☿ противостоят друг другу в начале процесса также как тело и душа, мы можем, обозначив ? = страсти и ☿ = знание (рассудок) понять остальное так: ? должна быть очищена благородной ☿ (в отличие от обычной ☿), называемой также «нашей» ☿), то есть очищена высшим знанием. Из ? развивается (т.е. раскрывается посвященному как) ☽, т.е. Майя, объект, которая в своем отличии от субъекта лишь иллюзия; а из ☿ выходит ☉, Брахма или субъект, и тогда unio mystica может произойти. Другое использование символизма предполагает возможность изготовить золото из серы; из аффектов мы получаем, посредством очищения, любовь (к Богу). Дух ☿ возвышает [возносит] противостояние ☉ и ☽ (души и тела) таким образом, что, в конечном счете, сводит к противостоянию субъекта и объекта (См. H.A., pp. 143ff.)

Иногда создание золота описывается как смешение; из грубого материала ☉ получается смешением с ☿ [ртутью]. Это, естественно, означает поиск Атмана или высшего духа в человеке посредством созерцания, которое связано с ☿, [действием] познания.

Что касается троицы ☉, ☽ и ☿: солнечная божественность [творящая, зачинающая] в человеке – это ?, которая своим треугольником, более того, обозначает огненную природу ?; та, что заключена в телесной природе, земная – это ⊖, соль, которая также изображается в виде куба, как элемент земли. Они могут быть названы ☉, душой, и ☽, телом. Небесный посланец, который появляется как посредник для противостояния – это совесть ☿, которая постоянно подпитывается Богом, настоящим ☉, и потому является божественным духом. Есть также триада Spiritus, anima, corpus [☿ ☉ ☽] или, поскольку ☿ считается посредником, ☉ ☿ ☽. Вмешательство ☿ влияет на прежде упомянутое возвышение ☉ и ☽ или ? и ☿ (в грубом состоянии) до ☉ и ☽.

В свете трудности мистической работы, которая нацелена на выполнение практически сверхчеловеческой задачи, неудивительно, что она не может быть завершена одной попыткой, а требует времени. Для этого необходима великая настойчивость. В жизни мистика состояния любви и стремления к Богу сменяются состояниями беспомощности и опустошенности (Horten, Myst., I, p. 9).

Араби указывает в своей оде о человеке, становящемся богоподобным: «[1] О, ты, древний храм. Свет зажегся для тебя, сияющий в наших сердцах. [2] Тебе я плачусь о пустоши, которую пересек, и в которой пролил бесконечные потоки слез. [3] Ни на заре, ни на закате нет мне отдыха. С утра до вечера я держу путь непрестанно. [4] Верблюды отправляют в путь ночью; даже если они повредили ноги, все равно поспешают. [5] Эти (могучие) ездовые верблюды несут нас к тебе (вероятно, к Богу) со страстным стремлением, хотя не надеются достигнуть цели. ...» Ездовые верблюды означают стремление мистиков к Богу. «Он ищут и стремится непрестанно, хотя его силы истощены трудностями поиска» (Horten, I, c., p. 16ff.)

Много степеней и остановок предстоит преодолеть на трудном пути, но преданное стремление должно оставаться непрестанным во всех обстоятельствах. [Идея лестницы, приставленной к небесам, ступеней и т.д. универсальна для всех религий.] В целом различают семь таких ступеней. У Кунрата, например, цитадель Паллады имеет семь ступеней. Парацельс (De Natura Rerum, VIII), следуя любимому обычаю, дает семь операций работы. «... Необходимо знать степени и ступени к трансмутации, и сколько их. Этих ступеней не более семи. Хотя некоторые насчитывают больше, это неправильно. Потому что самых важных ступеней семь. Однако, дальнейшие, которые можно признать за ступени, включены в другие, которые таковы: кальцинация [сублимация], растворение, очищение, дистилляция, коагуляция и окрашивание. Тот, кто проходит эти семь ступеней и степеней, попадает в такое чудесное место, где видит много тайн и достигает трансмутации всех естественных вещей». В “Rosarium” Джона Дастина [гл. XVII] семь ступеней представлены так: «И затем тело [1] – это причина удержания воды. Вода [2] – это причина сохранения масла, так что оно не воспламеняется от огня, и масло [3] – это причина удержания тинктуры, и тинктура [4] – это причина появления цветов, и цвет [5] – это причина появления белого, и белый [6] – это причина удержания всех летучих вещей [7] от летучести». О том же самом говорит Бонавентура, когда описывает septem gradus contemplationis [семь ступеней созерцания] и Давид из Аугсбурга [XIII век] «семь ступеней молитвы». Бёме признает 7духов-источников, составляющих некоторую градацию, и в йоге тоже есть семь ступеней, которые описываются в «Йога-Васиштхе» (см. Hath. Prad., pp. 2ff). Вполне может случиться, что доминирование числа 7 заимствовано из вторжения научных учений (7 планет, 7 металлов, 7 тонов диатонической школы), и, однако, это может быть связано с действительным соответствием человеческой психики с природой – кто знает? Значительнее всего связь 7 ступеней развития с вторжением природного мифа в алхимических теориях о «вращениях». Многие авторы требуют вращения (т.е. циклы) для совершенствования Камня, в которых материя (а также душа) проходит через сферы всех планет. Они должны быть последовательно подвергнуты доминированию (власти) всех семи планет. Это связано с идеями тех неоплатоников и гностиков, согласно которым душа на своем пути (anodos) в небесный дом, т.е. к небесной цели, проходит через все планетарные сферы и через животный цикл (см. Bousset, Hauptpr. d. G., pp. 11, 321). Я наблюдал, более того, крайне яркое выражение той же самой темы в старом добром Moscheim, Ketzergesch., p. 89ff. А также в мирской жизни, если она прожита целостно, человек проходит, согласно представлениям древних мистериальных учений, через власть семи планет.

Анагогический смысл вращения может быть в том, чтобы собрать все доступные (семь числом) силы, чтобы, наконец, единым подняться к Богу.

Более важной или, во всяком случае, гораздо более легко постижимой мне кажется трихотомия, с необходимостью следующая из течения мистической работы, тройственное разделение, приводящее к трем главным фазам, черной, белой и красной. Черная соответствует интроверсии и первой [мистической] смерти, белая «новой земле», свободе или невинности, красная любви, завершающей работу. Это общее устройство не мешает алхимическим авторам зачастую путать символы. Есть градации между главными цветами, все виды цветовой игры; в частности, появляется так называемый хвост павлина, который следует перед устойчивым белым, указывая характерную веселость цвета визионерского опыта, отмечая стадию интроверсии.

Если поставить в центр видения, как цель работы, восстановление гармоничного состояния души, можно выразиться о трех основных цветах так: райское состояние требует абсолютной свободы от конфликта. Этого можно достигнуть, только полностью удалив из внешнего мира все, вызывающее конфликт в связи с внешним миром, так что в отношении этого приходит глубокое безразличие. Это безразличие – черный цвет. Свобода от конфликта (лишение чувства вины) в наново начинающейся жизни – белый цвет. Прежде, в разрушении (гниении) материала одна составляющая часть была изъята и удалена. То есть либидо становится свободным (любовь). Оно постепенно входит в соединение с белым материалом, который сух (жаждет без жажды); засевается в белую землю. Жизнь теперь без конфликта орошается любовью, красным. Этот таким образом обретенный истинный красный постоянен, потому что создан [в отличие от только лишь инструкций] из сердца сердец, корней глубочайшего чувства, которого не бывает в излишке.

Мистическая процедура может быть осознана в различных степенях интенсивности. Низшая степень подобна программе с результатом в виде стимуляции; высшая степень – это окончательная трансмутация психики. Если эта цель достигается при жизни, мы обретаем земной камень. В противоположность этому, небесный камень связан с эсхатологическими представлениями, а небесная тинктура – это апокатастасис.

Интересный вопрос заключается в том, не может ли разрешение конфликтов, с ускользанием конфликта во внешнем мире, быть достигнуто субъективно, посредством битв с символами (персонификациями) и в символах, что может привести к сокращению процесса. Теоретически это невозможно, так как конфликты на самом деле лежат не во внешнем мире, но в нашей эмоциональной предрасположенности к ним; если изменить эту предрасположенность внутренним развитием, внешний мир обретет иную ценность для либидо.

«Проекция в космическое – это главная привилегия либидо, так как оно естественным образом входит в наше восприятие через врата всех чувств и, очевидно, изнутри в форме приятных и болезненных качеств восприятия. Их мы, как известно, приписываем, без разбирательства, объекту, и причину им, несмотря на философское размышление, склонны искать в объекте, тогда как объект зачастую совершенно в них не повинен» (Jung, Jb. ps. F., III, p. 222; с этим сравните фрейдистскую концепцию переноса и эссе Ференци “Introjektion und Ubertragung”, Jb. ps. F., I, p. 422). Юнг обращает внимание на часто описываемую непосредственную проекцию либидо в любовной поэзии, как в следующем отрывке из Эдды:

«В саду Имира увидел я

Деву, мне дорогую;

От белизны ее рук сияли небеса

И вечное море».

Мистик ищет конфликты, от которых хочет избавиться, в человеке, в месте, где они и существуют. Это теоретическое предположение отклоняет возможное возражение против мистицизма, а именно, то, что он бесполезен, поскольку опирается исключительно на воображаемый опыт, на фанатизм. Это возражение, хотя его не следует упускать из виду, не применяется к мистицизму, который совершает настоящую этическую работу неизменной ценности, а относится к другому пути, исходящему из интроверсии, а именно, магии (не говоря уже о физическом и духовном самоубийстве). Это также прекрасно выражено аллегорическим образом в высказывании, что магически созданное золото плавится или превращается в грязь (т.е. притворная ценность исчезает перед лицом действительности), тогда как «наше» алхимическое золото – это неизменное благо. Учение йоги тоже описывает сиддхи (те воображаемые чудеса, в которых теряется визионер) как преходящие, и только одно спасение, то есть мистическая цель, нерушимо.

Что касается метафизического смысла мистического учения, я могу утверждать, что психоаналитическое разоблачение побуждающих сил не нанесет вреда его ценности. Я не отваживаюсь на эту оценку; но только ради придания значимости отдельной философской проблеме я должен выразительно объявить, что если психоанализ допускает, что мы, люди, под влиянием той или иной «титанической» первичной силы, вынуждены прийти к той или иной идее, то, если даже выяснится, что заставляет нас пролить на нее свет, еще совсем ничего не ясно в отношении ценности знания обнаруженной вещи.

Я так далек от того, чтобы основывать критику метафизического смысла учения только лишь с психоаналитических оснований, что чувствовал себя обязанным претендовать только на синтез чисто психологического понимания мистического символизма, синтез, который я пытался вчерне набросать, насколько мог, в настоящей части своей книги.

Примечания

1. Здесь и далее в переводе Б.Л. Смирнова – здесь и далее прим. перев.

2. Шветашвара-Упанишада, I:7.

3. Местоположение Солнца.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская алхимия

Читайте также

похожие материалы

  class="castalia castalia-beige"