Статья

Гефест - паттерн интроверсии

Мюррей Стайн

Гефест  паттерн интроверсии

На стенах Детройтского художественного музея есть фреска, выполненная Диего Риверой по заказу Форда, она изображает сцены из жизни индустриального рабочего: мускулистые мужчины с ключами и молотками, собравшиеся толпой перед огненными печами и бесконечными сборочными линиями, на некоторых из них противогазы, другие сражаются со светящимися слитками раскаленной стали. Одетые в аккуратную одежду руководители отрасли стоят в стороне, планируя, как еще лучше направить эту мощную силу труда к своей выгоде. На некоторых верхних панелях грудастые примитивно выглядящие женщины несут детей, следующее поколение эксплуатируемых рабочих. Вся эта бесхитростная картина пропитана ядовитым, зеленоватым светом, который придает сценам вид преисподней. Форд, по слухам, был недоволен, когда увидел, за что заплатил свои деньги.

Марксистский образ пролетарских рабочих масс может быть в значительной степени фантазией Гефеста: отвергнутый землей, на чьем труде и поте цивилизация выросла; классово-сознательный и кипящий пироманическим негодованием и недовольством; бесконечно творческий источник большинства мировых гениальных предложений; неугомонный, вулканически взрывоопасный и готовый взять в руки оружие против тиранов мастеров, но не любитель войн и ссор, а миротворец и естественный гуманитарий; простой, как огонь, и в равной степени энергичный. Как пролетарский рабочий рассматривается марксистом как рабочая лошадка индустриального общества, так и Гефест - единственный олимпийский Бог, который работает. Рабочие мира объединяются под знаменем Гефеста. Имея что-то вроде клейма неполноценного ребенка, которому приходится заниматься ремеслом, Гефест стоит на краю кругов власти, которые управляют миром олимпийцев, слуга-мастеровой, который строит дворцы богов «умелыми руками»1 и иногда играет роль придворного шута к вящему удовольствию своих товарищей-олимпийцев.2 Гефест – квинтэссенция оверженных на Олимпе. Стоя с краю, он выглядит беспокойно в сложных взаимосвязях, составляющих социальную структуру Олимпа. Но нервно и беспокойно он наблюдает за конфликтами власти, вспоминая, как Зевс «схватил меня за ногу и сбросил меня с порога Небес. Я летел весь день, и когда солнце опустилось, я упал на Лемнос полумертвым»3. Пытаясь каким-то образом поддерживать связь с центром, быть может, чтобы быть готовым к худшему или знать, что будет дальше, он знает в то же время, что невозможно действительно принадлежать этому – этому месту, где они терпят отверженных, пока работа делается, но которые никогда не смогут действовать и чувствовать себя здесь легко и по-добрососедски. Сознание Гефеста скатывается к феномену Франкенштейна: его брат - монстр Тифон, а это выходит за пределы олимпийского общества.

Ноги Гефеста говорят о многом: они повернуты назад, и когда он идет, он идет крученой походкой, которая поражает других богов какой-то забавностью и они прерываются на веселье - «беспомощные перед охватившим их смехом счастливые боги наблюдали, как он суетится взад и вперед по коридору»4. В том случае его шутовство привело к тому, что боги не перегрызли глотки друг другу.

В одной истории ноги Гефеста деформированы при рождении, и Гера, его мать, впадает в шоковое состояние (она родила его сама, чтобы показать Зевсу, что она могла сделать это без его помощи!), схватив его она с отвращением сбросила его с небесного порога. Этот мальчик должен был быть тем, с помощью кого она хотела показать, что может достичь успеха и через голову Зевса, показать себя, чтобы доказать, что она так же хороша, как он (он родил из головы могучую и очень уважаемую Афину) ; вместо этого, к ее острому разочарованию, этот бесформенный калека обнаруживает ее неполноценность и стесняет ее, и это (конечно) невыносимо. Увечный ребенок угрожает отбросить на обочину и ее тоже.

В другой версии говорится, что ноги Гефеста были изуродованы, когда он упал на землю на острове Лемнос, будучи выброшенным с Олимпа Зевсом, который был в гневе, потому что мальчик вступился за его мать, Геру, в одной из многочисленных ссор Царственной пары. Как правило, Гефест близок к женщинам; он не так много бывает в обществе мужчин, кроме кузнецов. Зевс иногда проходит как его отец, но большинство историй говорят, что у него не было отца, только мать. И поскольку отец, как правило, показывает мальчику связи в обществе и выводит его в «положение» и т. д., становится понятным, почему он настолько на обочине в патриархальном, мужском мире Олимпа.

Отвергнутый его «отцом», без лишних слов, жестоко и бесчеловечно, Гефест приземляется на Лемносе, который становится его домом вдали от дома. Фактически, этот остров может считаться его подлинным домом. На Лемносе существовала традиция поклонения Гефесту части коренных жителей, «предков-язычников синтианцев». Этот остров-дом Гефеста проливает много света на его биографию.

Остров Родос, Самофракия, Делос, Лемнос были в значительной степени связаны с расой существ, которые по-разному назывались Дактили, Тельхины, Куреты, Корибанты или Кабиры; На Лемносе их называли Гефестами, во множественном числе.6 Эти имена относятся к карликоподобным слугам Великой Богини Матери.7 Неизменно они занимаются металлургией в подземных кузницах, глубоко в теле самой Матери, поскольку острова в ранние времена были идентичны с Великой Богиней.8 Как Идайские Дактили («Дактили», что означает «пальцы», таким образом, как «пальцы» Великой Богини), эти кузнецы-карлики научились своему металлургическому искусству первоначально от самой Великой Матери.9

Карлики кузнецы - это не только слуги Великой Матери, Они также являются ее сыновьями и любовниками, ее сыновьями-мужьями: «Это запомнится, как она, Великая Мать, всегда была с Дактилями, Тельхинами, Куретами, Корибантами или Кабирами , которых она вывела изнутри себя и с кем она также размножалась дальше .. . "10 Имя этой Матери-жены было (иногда) Кабиро; она была матерью Кабиров, и ее имя было по-разному преобразовано в Рею, Деметру, Гекату или Афродиту.11 Когда Гефест вступил в брак с Кабиро, она родила мальчика Какмилоса, который, в свою очередь, вступил с ней в брак и произвел трех Кабиров и трех Кабирских нимф.12 Гера, олимпийская мать Гефеста, сохраняет связи из ранних, предолимпийских времен с существами дактилической природы. 13 Важность этого кровосмесительного узора в гефестианской конфигурации является центральной.

Неизменно, мифические кузнецы были отделены из-за какого-то физического дефекта или странности.14 Часто эти карлики, увечные или искалеченные каким-то образом ремесленники, по словам Элиаде, ассоциировались с «чужаками» и «горцами»15, то есть с примитивными популяциями16 «незнакомцев, окруженных тайной».17 Несомненно, этот мотив искалеченности, как и таинственность этих народов, держится на их кровосмесительной связи с Великой Матерью. Здесь мы, может быть, видим, что скрывается за персонажем Гефеста: он изгнанник и немного чудовищен из-за своих связей с исторически и психологически регрессивными слугами-сыновьями-любовниками Великой Матери.

Дактили- это фон, на который помещен Гефест, который также оказывается в непосредственной близости от магических искусств подземного мира. Дактили левши, те, кто произошел из пальцев левой руки Богини, были волшебниками.18 А кузены Кабиров Лемнос, родосские Тельхины, были прославлены как злые волшебники.19

Гефеста нельзя отделить от его огня. На самом деле, его имя, как говорят, означает «огонь»20, иногда его также называют «ephoros tou puros» («Правитель огня»)21, или еще его «дыхание» - это огонь, а его «взгляд» - это «пламя».22 Но огонь Гефеста в основе своей не дневной, олимпийский огонь, а подземный огонь23, и это объединяет его с римским богом Вулканом, который правит над и под вулканической горой Этна на Сицилии. Гефестианский огонь как таковой возник из отверстия в земле на Лемносе, «на небольшой горе Мосхилос, которую его спутники, верные Кабиры, назвали Каркинои,«Крабы »24,« намекая, возможно, на их сильные пальцы и властные руки ».

Еще одна ассоциация связывает Гефеста с пред-олимпийским фоном: в одной истории Гера приводит ребенка Гефеста на остров Наксос и передает его Кедалиону, который, как предполагается, будет его наставником. Произнести имя Кедалион «было приблизительно как сказать « фаллический »25. Кедалион относится к древнему роду Киклопов, которые, помимо Титанов и Гигантов, были изначальными детьми Геи и Урана26. Раса Киклопов тесно связана с Великой Богиней доисторической греческой религии, как ее сыновья и любовники27.

Его связь с Дактилями и с Великой Матерью помогает объяснить удивительное объединение между Гефестом и женскими тайнами. В одном из рассказов Гефест является сыном Прометея, и они вдвоем посещают Деметру, которая подносит им свои тайны, «так же, как она поднесла их ... царю Элевсины».28 Его отношение к женским тайнам деторождения и фертильности имеет свою причину в дактилическом происхождении. Идайские Дактили, те «Идайские пальцы», с которыми связаны все карлики-кузнецы, возникли в разгар события рождения ребенка: Рея, почитаемая в Малой Азии, как Meter oreia, «Гора-Мать», бежала в Иду, чтобы дождаться рождения Зевса, и там, когда настало время и появились потуги, «она поддерживала себя обеими руками на земле. Гора сразу породила так много духов, или богов, сколько у богини было пальцев ».29 Эти духи - Дактили и они проявлены, чтобы заняться служением ей.

Эти многочисленные связи между Гефестом и пре-Олимпийским фоном Дактилей-Великой Матери обращают подземный огонь Бога-кузнеца в контакт с темными, внутренними энергиями творчества Матери; Гефестианский огонь береет свой свет и энергию от главных пожаров, которые лежат в сердце творчества природы. Таким образом, Гефест - это отделившийся анимус Великой Матери, который «имитирует» творческие процессы в глубинах Матери, и рождает через эту преобразующую мимикрию. Косвенно Гефест имеет много общего с происхождением человечества. Из его отношений с Великой Богиней Матерью «Лемнос» появляются первые сестры для изначальных братьев, и они образуют три пары, первые человеческие пары. До тех пор, пока эта возможность инцеста брат-сестры не случится, сын остается инцестуально привязан к Матери в виде пред-индивидуального, анонимного, еще не человеческого кластера.30 В другом мистическом рассказе Гефест снова несет ответственность за то, что породил первую женщину; он создал Пандору. Гефест сформировал этот образ человеческой женщины по приказу разгневанного Зевса, который хотел наказать человечество за обладание огнем.31 До сих пор человеческая раса была чисто мужской, и для создания путаницы среди них Зевс попросил Гефеста сформировать образ красивой девы. Истории хорошо известно, как Пандора открыла ящик и выпустила в мир тайну, болезнь, страдания и т. д., захлопнув крышку до того, как последнее содержимое, «надежда», смогло убежать. Что нас интересует в Пандоре, это не ее характер или то, что она может указать на греческие предрассудки в отношении женщин. Нас привлекает искусственность Пандоры.

Имя Пандоры, как объясняет Кереньи, означает «щедрая в дарах», «все отдающая», и это значимое имя для самой земли32. «В старом ее описании», замечает Кереньи, имя, написанное рядом с ней, на самом деле было Анесидора, «посылатель даров», которое является одним из имен земной богини »33. Таким образом, Пандора является представлением самой дающей самой Матери, которая была уменьшена до человеческого размера благодаря искусству Гефеста.34 Но несмотря на ее жизненность и даже связь с Великой Матерью, Пандора все же «сделана»; она искусственный продукт умения и ремесла, но артефакт, который резонирует с основой природы таким глубоким способом, что появляется своего рода путаница между природой и культурой, природой и искусством. Через Гефеста великая Мать развивает «первобытную подражательность», которая является источником культурной и художественной творческой энергии. Поэтому кузница Гефеста является родиной духа. Это «новое» творчество, которое, тем не менее, коренится и имитирует творческий процесс природы, - вот что символизирует огонь Гефеста.

Некоторые фантазии эпохи Возрождения поддерживают эту точку зрения. Поскольку Синтии были неизвестны исследователям эпохи Возрождения, они по-разному читали Sintiis как absintiis («полынь»), nimphis («нимфы») или simiis («обезьяны»). Чтобы оправдать последнее прочтение, Боккаччо утверждал, что греческая фантазия приставила Гефесту обезьян, потому что обезьяны подражают человеку, поскольку человек имитирует природу. Человек, утверждает он, подражает природе, практикуя искусство и ремесла. Гефест - это бог techne, что означает, согласно Аристотелю, «действующий, как действует природа». Таким образом, Гефест учится на Лемносе «обезьяньей» натуре и ее творческим процессам. Боккаччо представляет, что Гефест (которого он, естественно, называет латинским именем Вулкан), как «огонь», формирует фундамент цивилизации; то есть сохранение огня «привело к образованию первых социальных единиц, к изобретению речи и к модели возведения зданий».36

Фантазия Боккаччо строго следует модели, приведенной в Гомеровом гимне Гефесту:

 

... он учил людей работать

... работа была

Благородным делом

Для людей на земле

Людей, которые

Прежде

Жили

В пещерах

В горах

Как животные

Теперь

С другой стороны

Благодаря

Гефесту

Чье мастерство

Так знаменито

Они знают

Как

Работать

Жизнь легка

На протяжении

Всего года

И они живут

Спокойно

В своих

Домах теперь…37

Этот гимн восхваляет Гефеста как Бога труда и как Бога цивилизационного процесса, ведущего человека из пещер и лесов через творческую, подражательную работу дома и дворцы. Величие искусства Гефеста заключается в его естественности; его произведения восхваляются в целом за то, что они так астрономически точно похожи на жизнь. Есть изобилие примеров этому. Гомер бесконечно хвалит знаменитый щит, который Гефест выковал для Ахиллеса, именно за ту живость, с которой несколько сцен на нем имитируют реальную жизнь. Щит буквально потрясает жизненностью - девушки и молодые люди танцуют; пахари водят свои команды туда и обратно; жнецы собирают урожай; солнце, луна и звезды сияют ярко - и вокруг всего этого течет космическая река, «могучий поток Океана».38 Действительно, щит Ахиллеса содержит весь космос; вся природа ярко воссоздана в этом архетипическом произведении искусства. В миниатюре мы видим тот же самый феномен в венке, который Гефест плетет для Пандоры: «В этом венке множество зверей на земле и в море чудесно изображены, как если бы они были живы ...»39 Возможно, самые хитроумные примеры ловкости Гефеста представлены жено- (подобными) слугами в его доме: «Золотые служанки ... Они были похожи на настоящих девочек и могли не только говорить и использовать свои конечности, но были наделены интеллектом и обучались ручному труду бессмертных богов ».40

Жена Гефеста, как в Илиаде, так и в Гесиоде, - Аглая, самая младшая из Граций. Ее имя означает «восхитительная», и Кереньи спрашивает, не может ли она быть живым произведением искусства, поскольку «грация» (charits) означает «восхищение искусством».41

Через Гефеста великие формы природных образов выражают себя в искусстве. Его кузены Тельхины были первыми создателями статуй Богов.42 Истоки творчества, уходящие корнями в глубины Великой Матери, превращаются в Гефесте из конкретности деторождения и телесно-центрированной сексуальности в осознание космоса, как представления и символа.

Гефестианская фигура остается расположенной глубоко в женских таинствах родов и плодовитости и имеет мало общего с трудами и усилиями мужского героизма. Кузницы и огни Гефеста находятся в земле, в чреве природы. Сама печь является «искусственной маткой», как указал Элиаде43; кузнец стоит на службе металлургических процессов, которые происходят в печи, так же как Идайские Дактили служили Великой Матери в ее труде. В то время как герои солнечной мужественности выполняют большие задачи, чтобы освободиться от привязанности к материнскому прошлому, Гефест всегда остается на службе у женского. И страсть Гефеста к творчеству глубоко связана с Матерью.

Эта близость между Гефестом и женским миром находит мифическое выражение через случай его детства. Когда Гера сбрасывает его в отвращении с врат небесных, ребенок-калека падает в море, и его спасают от утопления морские нимфы Тетис и Эвринома, которые забирают его с собой домой и воспитывают девять лет. По-гречески мир, где они его принимают, - это «mukos», что означает «самое внутреннее место», «секретное место», но также «женские помещения в доме». Во время своего пребывания в женском жилище юный Гефест впервые прикладывает к делу свои талантливые руки и изготавливает своим суррогатным матерям множество прекрасных ювелирных изделий. Эти девять лет в mukos представляют собой, конечно, второй инкубационный период для Гефеста, и именно в этот период он узнает о своей способности творить. Годы спустя, когда Тетис приходит к искусному мастеру и умоляет его создать щит для своего сына Ахиллеса, Гефест выковывает работу, которая демонстрирует огромный масштаб его резонанса первобытных творческих процессов внутри самой Великой Матери.

Переходя на мгновение от архетипического базиса гефестианской конфигурации к более личному психологическому рассмотрению, нетрудно заметить, что человек, чье эго-сознание находится под сильным влиянием гефестианского паттерна, испытает некоторые характерные проблемы и склонности. Вероятно, он окажется скорее изгоем обычного мира, который требует постоянной адаптации к патриархальным и мужским доминантам; он будет угрюм и предан самому себе или другим, особенно аналитику, довольно негероичным и не заинтересованным в преодолении своей тесной привязанности к миру женщин и матерей; действительно, он будет цепляться за женские круги и компанию, очарованный тайнами творчества, и часто теряться в мире внутренних образов и фантазий, связанный руками, ногами и душой с волнением и муками заботы о «подземных кузницах». Он будет выглядеть совершенно захваченным анимой, тлеющим и изувеченным.44

Эмма Юнг, описывая образо-продуцирующий эффект анимы, характеризует состояние мужского эго-сознания, которое близко к гефестианскому сознанию:

Особая роль анимы заключается в передаче бессознательного содержимого в том смысле, что она делает его видимым. Это помогает человеку воспринимать эти иначе неясные вещи. Необходимым условием для этого является своего рода затемнение сознания; то есть установление более женского сознания, менее резкого и ясного, чем у мужчины, но которое, таким образом, способно воспринимать в более широком поле вещи, которые все еще остаются теневыми45.

Аналитическое «лечение» такого случая гефестианской установки будет рассмотрено в связи с его ассоциацией с Дионисом; пока что достаточно указать, что творчество Гефеста полностью зависит от его близости с женским миром, поскольку только он способен резонировать с глубокими материнскими творческими движениями внутри Матери, чтобы реализовать свою креативность.

Для женского эго гефестианская симптоматика может показаться, возможно, еще более проблематичной и угрожающей. Гефест соединяется с ее глубочайшими женско-материнскими порывами, но хочет чего-то иного, чем простое материнство. Гефестианский анимус представляет собой тонкую подрывающую угрозу простому естественному женскому творчеству, поскольку он стремится создать символ, отражающий творческий процесс природы, но создающий искусственный продукт, который одновременно представляет и заменяет «реальное». Отсюда и чудовищность гефестианского творчества для женской психики: Гефест идет contra naturam (его ноги повернуты не так!) таким образом, он настойчиво пытается подорвать или перенаправить сущность чисто женского естественного творчества. Поэтому Гефест может быть чудовищным нарушением женского натурализма, болезненной дисгармонией в градации тонов, которые вибрируют между женским эго-сознанием и Великой Матерью.

*

Возвращаясь к гефестианской конфигурации самой по себе, мы находим в контрасте между братьями Аресом и Гефестом несколько важных точек дифференциации, которые помогают продвинуться к дальнейшему прояснению гефестианского паттерна. Мы подошли сюда с очень сложным набором историй и мотивов. Мифические связи между Аресом и Гефестом проходят через три узла: их рождение у Геры, оба без отца: любовный треугольник между Гефестом, Афродитой и Аресом; и обряд прохождения эпизода, когда Арес пытается силой, неудачно, вернуть Гефеста на Олимп.

Как и Гефест, Арес рожден злой, ревнивой Герой. Зевс глубоко оскорбил ее, на этот раз не столько своей изменой, сколько оскорблением выполнения самим собой материнской задачи, родил ребенка, Афину, и тем самым продемонстрировал излишнесть женского пола. Этот гермафродитный акт со стороны Зевса стимулирует Геру к действию: она поступает аналогичным образом. Ее первое усилие приводит к рождению Гефеста; более поздние попытки порождают монстра Тифона и Ареса, Бога ярости, войны и боевого гнева. Гефест оказался неудовлетворительным в этом конкурсе, потому что сравнение с Афиной неблагоприятно для него: «Без меня он родил Афину, - сетует Гера, - которая славится среди всех бессмертных, а мой собственный сын, которого я носила, Гефест, является последним из всех нас.»46 Карлик, хромой, гротескно смешной, Гефест просто не годен вообще. Но суждение Геры о его неадекватности относится также и к его более глубокому значению: этот анимус интровертированного contra naturam творчества, привязанный к материнским глубинам и привязанный к сумбурной имитации женского творчества, даже не собирается отвечать на экстравертный вызов Афины с ее оглушительным боевым кличем, таким образом, чтобы удовлетворить ревнивую ярость Геры. И тем не менее, Гефест, тонким образом, невидимым Герой, является точным ответом на Афину, от гермафродитной женственности до гермафродитной мужественности. Если, как говорит В.Ф. Отто, «Афина - женщина, но, как будто мужчина»47, Гефест - мужчина, но немного, как будто он женщина.

Потому что она видит в Гефесте провал, Гера снова пытается и производит, наконец, Ареса. Независимо от того, удовлетворяет ли ее Арес или нет, это не сказано, но он, безусловно, отражает жестокого и безумно враждебного анимуса его матери. Арес, в отличие от карликового Гефеста, гигант48; эпитет «atipos Ares» (быстроногий Арес»)49 привлекает внимание к его дальнейшему физическому превосходству над Гефестом, который носит эпитет «apedanos» («слабо»)50. В характере также, братья очень не похожи, Арес процветает в борьбе и упивается кровавыми водами смертельной битвы, Гефест скорее миротворец, который стремится уклониться от конфликта.

Но Арес - это нечто большее, чем отколовшийся, жаждущий битвы анимус Геры, хотя он, безусловно, и это тоже. Он также является оплодотворителем, маскулинным осеменителем.51 Именно эта подчеркнутая маскулинность резко отличает его от Гефеста, чья мужественность, в смысле агрессивного, внешне-плодотворного потока либидо, омрачена его тесной связанностью с миром женщин. Поврежденные ноги дают очевидную реплику проблематичной сексуальности, в гефестианской конфигурации ноги имеют определенно фаллическое значение.

Известный эпизод треугольника отношений между Гефестом, его женой Афродитой и ее возлюбленным Аресом приводит к аналогичным выводам. Гефест, как говорят, выиграл руку Афродиты в качестве награды за освобождение Геры от цепей, которыми он сковал ее. Какой это был брак остается в неизвестности, но, кажется, совершенно ясно, что Гефест провел большую часть своего времени на Лемносе со своими друзьями-кузнецами, оставив сладострастную Афродиту одну, присматривать за домом. Ее роман с Аресом, начатый во время этих интерлюдий и продолжавшийся в то время, когда Гефест интровертировал в своей подземной кузнице, характеризуется высокой эротической интенсивностью: как будто в сближении Ареса и Афродиты встречаются две сексуальные противоположности, которых просто не было в комбинации Гефест-Афродита.

Не то, чтобы Гефест был вообще женственный и мягкий. Многие рисунки и картины с его изображением показывают, как правило, крепкий образец мужского пола с мускулистыми руками и толстой шеей. И он, в конце концов, Бог кузнецов и ремесленников («шлемы»!), вероятно, наименее женоподобных элементов в народе. Когда Гефест приходит в ярость, вулканы рокочут на расстоянии. Силой своей руки он поворачивает свой кузнечный горн на Ареса и посылает его обратно на Олимп, когда Бог войны приходит, чтобы заставить его вернуться домой, и его могущественный поступок в Троянской войне, опаливший реку Ксанф своим ослепительным огнем, разрушает любое представление о том, что Гефест является вторым лучшим в бою. Но мужское, плодовитое либидо в гефестианской конфигурации, отличается от него же в признаках Ареса, где выстреливает активно и агрессивно наружу, и вместо этого оно движется в своего рода кровосмесительном побуждении назад к Матери, к подземным кузням на Лемносе.

Арес играет второстепенную роль в истории, рассказывающей о возвращении Гефеста на Олимп и любопытной связи между молодым кузнецом и Дионисом. Разозленный на Геру за то, что она отказалась от него, Гефест ищет мести, делая для нее трон, который схватит ее невидимыми оковами, когда она сядет на него. После того, как ловушка сработала успешно, и пока Гера страдала от унижения и дискомфорта, на висящем в воздухе сиденьи с подвохом, Боги посылают брата Ареса вниз, чтобы вернуть Гефеста на Олимп силой. Но Гефест прогоняет Ареса несколькими взрывами из своей огненной печи. Далее Боги ниспосылают Диониса, и этот Бог использует хитроумную уловку вместо того, чтобы действовать силой: Гефест раньше не видел и не пробовал вина, и Дионис соблазняет его попробовать немного. Кузнец пьет взахлеб, снова и снова, и вскоре позволяет себя увести. Дионис возвращается на Олимп, ведя Гефеста, который пьяно свисает с осла позади него. Но Гефест не настолько поглупел, что не может торговаться за свободу своей матери: разомкнутые цепи в обмен на руку Афродиты. Эта мифическая связь между Дионисом и Гефестом приходит в чрезвычайно важный момент в «развитии» Гефеста: увечный ребенок был изгнан с неба, обиделся и мстил, узнал о своем творческом даре, но еще не нашел свою Зрелость. Его возвращение на Олимп представляет собой ритуал перехода к зрелости, чтобы занять позицию в олимпийской иерархии. Провокатором этого отрывка является его сковывание Геры; связав свою мать, он спровоцировал кризис, который принудительно устранил проблему. Но его зрелость зависит от ослабления связей, с которыми он ее привязал. Этот акт «ослабления» осуществляется посредством Диониса и его интоксикационного вина. Как указал Хиллман, «Диониса называли Lysios, ослабляющим»52. Очевидно, он был правильным богом, чтобы послать на эту миссию, ибо ослабление - это то, к чему нужно стремиться - не только ослабление Геры из ее цепей, но и предварительное ослабление Гефеста от его idée fixe, которая устремлялась к мести против его матери. Ужесточение Гефеста в этом отношении безнадежной горечи к его матери означало бы абсолютную катастрофу для обоих, поскольку это оставило бы мать подвешенной и страдающей в воздухе, а сына, отрезанным от творческих энергий, которые втекают в него через его контакт с Матерью. Попав в свою ловушку, Гефест иссохнет в саморазрушительном жаре обиды. В таких случаях преобладает нечто вроде анархической самонаправленной пиромании, совершенно лишенной творчества, ликующей только при виде видения мученической смерти в пламени, разожженном самим собой. Огонь в земле превращается в извержение вулкана, и Гефест принимает самые страшные аспекты своих братьев Ареса и Тифона. Только в Гефесте это анархическое насилие будет направлено не наружу, как у Ареса, а внутрь, против себя, против своего собственного тела и души.

Тогда приходит Дионис, чтобы спасти Гефеста от самого себя, от самоубийства. У двух богов есть несколько общих черт. Дионис был также рожден гермафродитом, из бедра Зевса; одна история рассказывает, что Гефест родился из бедра Геры. Более того, оба Бога имеют глубокие связи с миром женщин. Даже больше, чем Гефест, Дионис - «мужчина, но как будто он женщина». Но в то время как Гефест имеет тенденцию связывать и фиксировать (своего рода принуждение «показать им»), Дионис является Богом разделения на части, растворения и ослабления. Неясно, где находится Гефест, когда Дионис приходит к нему, но нужно предположить, что он все еще находится в доме морских нимф, куда он упал, когда Гера отбросила его. Таким образом, Дионис приходит с вином, с его духом пьянства и эроса, чтобы освободить огонь Гефеста из его заточения в воде. Отделив его от погружения в горечь и обиду негативной анимы; он освобождает огонь, чтобы он следовал своей естественной тенденции вверх, и, ослабив фиксацию Гефеста, он освобождает его, для того чтобы еще более глубоко затронуть творческие энергии в сердце изначальной Великой Матери.

Ослабление означает отделение без отсечения, скорее исцеление и освобождение для нового взгляда, чтобы погрузиться глубже, подняться выше, стать более гибким и пластичным. Для Гефеста решение материнской проблемы не героическое, агрессивное сражение с материнским монстром, а своего рода расфокусированное дионисийское опьянение, которое растворяет претензии к ней. Гефест возвращается на Олимп, на осле, фаллическом животном, и в момент вступления в олимпийские ворота его притязания «переносятся» с матери Геры на эротическую Афродиту. Из этого последнего союза, по некоторым сведениям, родился Бог Эрос.

Любовные отношения Гефеста, которые начинаются с Афродиты, как правило, заканчиваются разочарованием. За этими бедствиями в любви кроется кровосмесительное, направленное Матерью движение его либидо. Уже несколько очевидный в его треугольных отношениях с Афродитой и Аресом, этот шаблон драматично изложен в истории его любовной связи с Афиной.

Мифические связи между Гефестом и Афиной показывают, как по количеству, так и по качеству, глубокую близость между этими двумя фигурами. Более чем Афродита, Афина - «родственная душа» Гефеста. Тем не менее, какая-то туманная таинственность окутывает их отношения; ни одно предание не было когда-либо явно посвящено этому вопросу, и поэтому перед нами стоит размытый образ, основанный на слухах и противоречивых сообщениях.54 Несмотря на этот сумбур в историях, несколько моментов кажутся ясными, и появляются общие очертания мифа.

Гефест несомненно присутствовал при рождении Афины: многие рисунки и картины свидетельствуют о его присутствии там.55 Со своим молотом он выполнил роль акушерки, выпуская Богиню из головы Зевса могучим, разбивающим ударом. Весьма важно, что Гефест, с его контрасексуальной окраской, должен быть инструментом рождения Афины, тогда как она он маскулинного Зевса, а Гефест – от феминной Геры: продукты гермафродитного процесса рождения, который убедительно отмечен контрасексуальным родителем. Рождение Афины знаменует значительное развитие на Олимпе, поскольку она представляет это внутреннее пространство и способность к рефлексии в мужском мире, которая способна вместить аффект и хаос противоречивых, двойственных чувств.56 То, что она является contra naturam содержанием, ясно, во-первых, потому что Афина (полностью вооруженная) вышла из головы своего male родителя, во-вторых, потому что Гефест - ее акушерка, а суть Гефеста - это духовное подражание процессу порождения внутри Великой Матери. Фигура Гефеста, по-видимому, оказывает освобождающее влияние на беременную Афиной голову Зевса: настроенное Матерью, интровертное гефестианское мироощущение влияет на доминирующую маскулинную позицию путем реализации, ослабления, освобождения анимы Афины.

Сразу же, как Афина вырывается с ее «боевым кличем, разносящимся эхом»57, Гефест отчаянно влюбляется в нее. В других версиях он впервые влюбляется в нее, когда она приходит в его лавку за копьем, но всегда это любовь с первого взгляда с его стороны и прохладное отношение к нему с ее стороны: действительно ли, как в некоторых версиях, он женится на ней или нет, результат тот же: Гефест желает стремительно и страстно заняться любовью с Афиной; в момент кульминации она отталкивает его в сторону, и его семя падает на землю, где оно оплодотворяет Гею; ребёнок этого несчастного случая получает имя Эрихтоний. Свадьба Афины и Гефеста и плод их союза ежегодно отмечались афинянами в фестивале плодородия, который назывался Халкейя.58

Эта история семени Гефеста, которое, по-видимому, упустило намеченную цель и оплодотворило Великую Мать, что говорит о интровертивном, инцестном курсе его либидо, и потомство, Эрихтоний, символизирует исход этого движения. Эрихтоний тесно связан как в искусстве, так и в истории со змеями: по некоторым сведениям, он сам является змеей ниже пояса или имеет ноги в виде змей59; в других историях его охраняют змеи, которые скручиваются вокруг него в «закрытой круглой корзине, вероятно, такой, как те, что используются в Мистериях»60; в некоторых версиях он полностью змей.61 Chthonios” основа его имени означает «возник из земли», и эпитет, часто применяемый к нему, - «gaygenays», что означает «рожденный Ге» землей. Притязания афинян на то, чтобы быть autochthonous, т. е. кореннымнаселением по отношению к их земле, основывались на их связи с Эрихтонием, ибо после его рождения Афина берет его и заботится о нем, а когда он достигает совершеннолетия, помещает его на трон Афин, основывая царскую линию, которая завершается несколькими поколениями позже знаменитым героем Тесеем.

Таким образом, Гефест не только имитирует и трансформирует творческие энергии на темном, материнском, связанном с землей фоне психики, создавая артефакты искусства и культуры, но также оплодотворяет Мать инцестуальными, интровертированными превращениями его либидо. И это оплодотворение плодоносного зародыша психики порождает образ «естественного человека», неразрывного между инстинктом и духом, Луной и Солнцем, животным и ангелом - человека, чье близкое существо - змея. Возможно, это указание на образ изначального человека - в доме с землей, интегрированного, неповрежденного, интуитивного, в единстве с самим собой, неразделенного религией, неиспорченного цивилизацией, творческого, мудрого как змей, простого, как его отец, «огонь», и сильного, как его защитница Афина, - того, кому марксисты воспевали хвалебную песню. Этот гефестианский поворот либидо обратно в психические глубины отцов рождает фантазию предка-духа («двухмиллионно-летний старик»)64 и активирует символ нуминозного образа Бога.

 

ПОСТСКРИПТУМ К ГЕФЕСТУ

 

Я хотел бы затронуть вопрос, отчасти вызванный тем вниманием, которое эта статья получила с тех пор, как она была впервые опубликована около семи лет назад. Какова ценность и каковы опасности и ограничения, связанные с персональным психологическим материалом для мифических фигур и тем?

 

В нашей психологической интерпретации Гефест представляет собой возможный образец самоорганизации, а следовательно, и человеческой идентичности, с характерным набором комплексов, внутренней динамики и внутренних отношений между различными внутренними фигурами («имаго»). Гефестианская мифологема, включая различные фигуры в истории, а также рассказы, темы и изображения, сгруппированные вокруг них, может привести психолога к пониманию индивидуальной психологии, а также некоторых аспектов групповой психологии (например, трудовые отношениям и конфликты). Мифологема представляет собой психологическую структуру и по отношению к группам, социальной структуре. «Архитектор» гефестианской мифологемы, работавший давно в древней Греции, предположительно идентичен психологическому фактору, который продолжает проектировать и возводить те же структуры в современной психике.

 

Помимо выражения глубины переживания и отнесения отдельных частей опыта к конфигурации, связь личного опыта с мифом может вызвать или укрепить психологическую инфляцию (усвоение эго необъективного, часто архетипического, содержания). Индивид  бессознательно живет мифом, а не жизнью. Точнее, бессознательный контент живет им. Не вдаваясь в динамику инфляции, следует сказать, что одним из основных признаков является неспособность индивида отражать новыми способами свой опыт, мысли и модели поведения. Инфляция закрывает двери для такого отражения; и человек становится «запертым» в ограниченном поле зрения. Страдая от инфляции, человеку трудно регистрировать и реагировать на сигналы в окружающем его мире. Все более жестким и неприспособленным, он пропускает нюансы и сложности и теряется в упрощениях мономаниакального видения, в котором есть только одно вмешательство в опыт, только одна перспектива, только один комплекс, через который проходит скрининг и фильтрация мира.

 

Большим преимуществом для осознания является способность идентифицировать паттерн(ы), в котором живет человек, посредством которого человек видит и интерпретирует мир, посредством которого «управляется» и «общается» с жизнью. Мифическая фигура или мифологема могут быть средством, при помощи которого такая схема самоорганизации поднимается до сознания. Установление такой связи с мифом может затем раздуть инфляцию, создав «разрыв» между эго и паттерном, с которым он идентифицирован.

 

Но создание мифической связи может увеличить или укрепить инфляцию. Когда подходящий архетипический паттерн назван и заявлен как «мой миф», негласной идентификации, уже существующей, но несколько несогласованной, может быть придана дополнительная сила. Тенденции действия, восприятия, чувства увеличивают интенсивность, и «я» становится более ассимилированным к мифическому (или архетипическому) образцу. Поиск мифа, в котором можно жить, может усилить чувство невроза, оправдывая, рационализируя и усиливая его.

 

В то время как индивидуум таким образом становится более ассимилированным к архетипическому (мифическому) образцу чувства, понимания и восприятия, сам архетипический контент сводится к персоналистским терминам и тем самым истощается из его богатства и сложности. Это другая сторона инфляции: миф истощен от своих архетипических ресурсов, от его сложности, от его власти, от ее инаковости. «Гефест» становится просто Я, «Гера» становится моей матерью, «Зевс» - это мой отец или босс, «олимпийский круг» - это круг моих коллег, который окружает меня и т. д. В юнгианских терминах миф становится «знаком», вместо того чтобы сохранять свою силу как "символ". Великие архетипические структуры и силы втиснуты в рамки личностных жизненных укладов и черт характера. В то время как сложность реальных людей сводится к стереотипным ролям, нуминозная инаковость мифических Персон сводится к семейной драме и пригородному мылу. Поведение и восприятие становятся неестественными, монохроматическими и искаженными, когда крепнет архетип (как при инфляции), а архетипические фигуры истощаются.

 

Это приводит меня к тому, что я предлагаю другое использование мистической чувствительности, которое освобождает сознание от его идентификации со сложным, освобождает его от архетипически определенных паттернов, открывает его для большей сложности понимания, но сохраняет при этом уважение к архетипическим силам.

 

Архетипические модели самоорганизации, отраженные в мифических образах и сказках, лежат на бессознательном фоне психики и действуют как психологические «магниты», которые рисуют фантазию, поведение и восприимчивость к определенным формам. Осознание архетипических (или мистических) паттернов и связей должно, следовательно, присутствовать в качестве фона и использоваться для проницательности. В качестве силы архетип уважается и почитается, время от времени подчиняется (сознательно) с двойственным намерением сохранить понимание и достичь определенной дистанции от него. Это может позволить «Я» распознать типичный способ, которым организовано сознание, в которое оно встроено. Когда «Я» способно видеть вне таких паттернов роль, которую оно играет, видеть в паттерне подразумеваемые предположения, отношения и силы, действующие за сознательными структурами, оно (как мы говорим) становится психологическими ». Это отражение на архетипическом фоне сознания, используя мифические фигуры и сказки, не растворяет или даже обязательно не изменяет совокупность архетипического содержания и его силу. Оно производит двойственное или рефлексивное сознание, с некоторым расстоянием между «встроенным я» и «отражающим я». Именно это расстояние позволяет «видеть» наше поведение, наши когнитивные структуры, наше эмоциональное действие и характер реакции. Организационную силу, стоящую за этими личностными динамиками и структурами, следует уважать. Она имеет значение для человека, в котором она установилась. Архетип имеет ответы на поставленные вопросы. Например, гефестианский паттерн показывает способ работы через проблему негативной, отвергающей матери и отдаленного безразличного отца, которые способствовали калечащему, унизительному отношению. Следование через паттерн имеет хороший терапевтический смысл: бессознательное в большинстве случаев мудрее сознания. Но архетип лучше всего и наиболее терапевтически почитается, когда его почитают на расстоянии, как силу нуминозного, которая и благословляет человека своим присутствием, и навязывает ему свою жизнь как проклятие. Тип рефлексивного сознания, о котором говорится выше, допускает такое почитание: он одновременно и участвует, «соприкасающееся со своим сознанием я», играя свою роль в образовавшемся паттерне, и следит за этим участием, а «рефлексивный я» - как заинтересованный наблюдатель. Без этого двойственного сознания, участвующее «я» просто марионетка архетипа. Когда дело обстоит именно так, я обнаружил, что паттерн имеет тенденцию просто повторяться, а не приводить к освобождению и проработке - Гефест постоянно выбрасывается из Олимпа, продолжает пытаться подвесить свою мать в воздухе, продолжает терпеть унижения на Олимпийском банкете, продолжает уходить на Лемнос, и так далее, без разрешения. Человек зацикливается в паттерне, углубившись в миф, каким бы он ни был.

 

Как создать это необходимое расстояние? Первым шагом является осознание того, что жить мифически - патологично. Это состояние инфляции - одержимости, несвободы, односторонности и стереотипии. Это совершенно противоположность «целостности», которая сложна, состоит из усиленных напряжений и противоположных сил, смеси мифов, дополняющих и противоречащих друг другу. На патологию архетипической одержимости указывает также факт повторения без разрешения. Наконец, пафос этой ситуации указывает на патологию - душа находится в критическом страдании. Если этот образ повторения и страдания рационализируется как «осмысленный», создавая связь с мифическими паттернами и фигурами, он становится еще более глубоко неразрешимым.

 

Инстинкт патологии идентификации и инфляции является ключом к развитию дуального сознания и необходимой психологической дистанции от архетипически определенных констелляций сознания. Еще одним важным приобретением является подозрение. Самый хороший психологический анализ коренится в импульсе заподозрить наши неисследованные состояния сознания. Это приводит к тому, что задают такой вопрос: «Предположим, что мое «абсолютное знание» не абсолютное, а мнение фигуры в архетипически сложившемся поле? «Придерживается ли «я» и нуждается ли в определенном положении дел, дополняет союзников и врагов, чтобы чувствовать себя как дома в мире? Кто или что создает психологический мир, в котором я живу?

 

Эта интуиция патологии и культивирование подозрительности могут весьма выгодно привести к акту отречения. Идентификация с архетипическим содержанием должна быть отвергнута. Разумеется, отречение не уничтожает или не подавляет отвергнутого; Это создает новый вид напряжения в отношениях с ним. Это создает отчуждение, следовательно, расстояние.

 

Наконец, чувство патологии и ощущение подозрительности в сочетании с актом отречения могут привести к инфантильности. Узы верности Единому, Истинному, Единственному служат состоянию инфляции и одержимости видением насквозь, и это ведет к поиску новых Богов, новых источников смысла, новых мифов. Из этой нелояльности и поиска отчужденности, ведущего в пустыню лиминальности, рождается способность видеть издалека - как сын, который, оставив ценности своей семьи ради иных ценностей и сил, однажды вернется и посмотрит на отца и мать со строчной буквы, и поместит их рядом с другими значимыми фигурами в его жизни. Это не лишает их родительского достоинства, как не лишает первоначально сложившийся архетип его исторической центральности, но это лишает их mana. По мере того, как послушание уступает место размышлению как первичной добродетели, психологический монотеизм сменяется психологическим многобожием.

 

Сказав это о необходимой дистанции от архетипически спонсируемой инфляции и одержимости, важно напомнить, что архетипическое сознание обогащает опыт, но его надлежащая функция заключается не в подтверждении патологии путем предоставления сложного обоснования. Скорее, это повышение ценности и важности человеческого опыта. Для психотерапевта понимание мифических связей и развитие архетипического сознания может дать важные советы для работы с определенными типами психологического тупика. И, наконец, архетипическое осознание может придать определенные формы несгибаемым и неисправимым человеческим страданиям, служа терапевтической функции освобождения страдающей души от слепой бессмысленности.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

юнгианство

Читайте также

похожие материалы

  class="castalia castalia-beige"