Перевод

Логическая жизнь души

Вольвганг Гигерих

Логическая жизнь души

Часть 4

b) От огненно-жидкой лавы к выкристализовавшемуся камню

Аналогичным образом каждый потенциальный читатель должен попробовать поднять работу Юнга и посмотреть, что произойдет. Никто другой не может сделать этого вместо него. И поэтому я не хочу вдаваться здесь в весь этот вопрос сколько-нибудь глубже. Я не могу и не желал бы доказывать, что Юнг писал как правитель Утгарда-Локи, в действительности вызывая в нашем воображении глубины. Но что я могу продемонстрировать, так это то, что, согласно его собственной интерпретации себя, Юнг был Утгарда-Локи и поступает как Утгарда-Локи, в частности когда в своих «Воспоминаниях…» он открывает нам постфактум, в ретроспективе («на следующий день», так сказать), что же это есть на самом деле – то, с чем мы боролись, читая его книгу (что казалось нам всего лишь простым «текстом» или чьим-то набором гипотез). Я имею в виду пассажи вроде следующих последних абзацев из главы о конфронтации с бессознательным в период до или во время Первой Мировой Войны.

Мне понадобилось практически сорок пять лет, чтобы дистиллировать в сосуде моей научной работы то, что я пережил и записал в то время. Как молодой человек я имел своей целью достичь чего-то в рамках своей науки. Но затем я попал в этот поток лавы, и жар его огней изменил мою жизнь. Это была первичная материя, которая побудила меня работать над ней, и мои произведения являют собой более или менее успешные попытки включить эту раскаленную материю в современную картину мира.

Годы, когда я был занят своими внутренними образами, были самыми важными в моей жизни – в ходе них было определено все существенное. Все началось тогда, дальнейшие детали суть лишь дополнения и уточнения материала, который прорвался из бессознательного и поначалу затопил меня. Это была prima materia для работы на всю жизнь.46

В немецком издании есть еще одно предложение в конце первого абзаца, цитируемого здесь. В нем говорится: «Первые образы воображения и сновидения были подобны огненному жидкому базальту; из них выкристаллизовался камень, с которым я смог бы работать»47.

Есть несколько основных выводов, которые можно сделать относительно положения работ Юнга (или его определения себя).

1. Используя метафору лавы, Юнг хочет сказать нам, что его идеи не были придуманы им, но «изверглись» в его собственное сознание. Первоисточник – не в нем, или он не является субъектом его идей. Они явились ему, он был их получателем, или, должны мы сказать, их жертвой? В этой огненной массе субъектность, которая ему не принадлежала, но которая, наоборот, придала его жизни свою форму и структуру. Что было переведено на английский как «Это была первичная материя, которая побудила меня работать на ней», буквально означает «Это была первичная материя, которая вынудила мою жизнь быть подобной ей». Это согласуется с тем, что я сказал ранее о том, что он был затронут и захвачен Понятием. Еще одно высказывание указывает в том же направлении. «С самого начала у меня было чувство предназначения... Это давало мне внутреннюю защищенность, и, хотя я никогда не мог доказать этого себе, оно подтвердило себя мне. Я не обладал этой уверенностью, она владела мной»48.

2. Метафоры потока лавы, огненного жидкого базальта, камня, который можно было обработать, отмечают ощущение Юнга, что он начинал с вещества. В отличие от других психоаналитических школ, Юнг не начинал с идеи «желания», «хотения» и неодолимой «нужды» или «нехватки». Нет, здесь скорее было слишком много, непомерная полнота, реальное присутствие.

3. Субстанция имела собственную внутреннюю необходимость. Она имела начало в «бесформенной» жидкой форме, застыла в неподвижном бесформенном камне, а затем должна была быть обработана не по схеме, которую Юнг применил к ней, но таким образом, чтобы присущие ей форма и смысл были раскрыты. Вещество было направляющим, формирующим и порождающим ядром его работы.

4. В этом, так сказать, одушевленном веществе Юнг имел «объективного» визави, своего рода «ты», с которым у него были отношения и которое обязывало. Оно требовало, чтобы он посвятил самого себя и всю свою жизнь служению ему.

5. Мы также видим гистеропротерон* в действии в определении себя Юнгом. Здесь не было линейного построения системы знаний путем присоединения одного озарения за другим к предшествующим, подобно складыванию воедино кусочков головоломки. Развитие его психологии не носило попперианского** характера приближения к истине посредством бесконечного процесса фальсификации гипотез. Нет, конечный результат был уже здесь, в начале. «Все существенное уже было определено». Юнг начал с того, что было, в некотором роде, уже завершено. У него не было вопросов, на которые он должен был искать ответы. Ответы были там с самого начала. Но получить ответы не означало, что теперь он мог успокоиться. Наоборот, теперь начиналась настоящая работа.

6. Хайдеггер сказал, что каждый мыслитель продумывает только одну единственную мысль. Мы также видим это в нашем отрывке. Одна единственная prima materia на всю жизнь. Все тысячи страниц его многотомного труда вращаются вокруг этого центра. «Все мои работы, вся моя творческая деятельность исходит из тех изначальных фантазий и снов...»49. По существу, нет ничего нового: «дальнейшие детали суть лишь дополнения и уточнения материала, который прорвался из бессознательного…» Другими словами, характер работы Юнга есть раскрытие одного и того же исходного содержания.

*Гистеропротерон - инверсия выражения, состоящая в том, что на первое место (гр. proteron) ставится то, что логически должно быть на втором (гр. hysteron).

**Карл Раймунд По́ппер - австрийский и британский философ и социолог, основоположник философской концепции критического рационализма.

7. Ввиду того, что Юнг начал с данным знанием, которое должно было лишь быть включено в картину мира (Weltanschauung*), господствовавшую в его время, его труд не был трудом ученого. Ученый начинает с вопросов, а затем ищет ответы; он формулирует гипотезы, а затем пытается подтвердить или опровергнуть их посредством экспериментов и других эмпирических методов. Всего этого Юнгу делать было не обязательно, по крайней мере, не во всех существенных связях, поскольку то, что для науки является искомым конечным результатом, для него было отправной точкой. Гипотезы ученого есть его собственные антиципации относительно того, что это может быть, они помыслены им самим. И именно поэтому в своей исследовательской работе он должен получить подтверждение от реальности или природы («подвергнув природу пытке», Бэкон), верны ли его антиципации (соответствуют тому, что было на самом деле). Наука функционирует на основе и посредством радикальной диссоциации субъекта как эго (кто продумывает свои гипотезы или предположения) от природы, понимаемой как строптивый обвиняемый, которого необходимо насильно заставить признать правду; эта диссоциация зеркально отражается в четком разделении между «вопросами сначала» и «ответами потом». Для Юнга, напротив, «природа» уже говорила с самого начала и исходя из собственных оснований в «материале, который прорвался из бессознательного». Он был в ее «тисках». Повторная проверка и исследование не были необходимы, или, для этого предмета, мыслимы. Никакого принципиального отделения от «природы». Скорее наоборот, изначальное бытие «затоплено» ею, другими словами, «чрезвычайная сплоченность». Мы должны понимать, что наука и опус Юнга – два принципиально разных «образа» познания, где установка одного противоположна позиции другого. В нашем тексте Юнг явно дистанцируется от позиции ученого: «Как молодой человек я имел своей целью достичь чего-то в рамках своей науки. Но затем я попал в этот поток

* Weltanschauung (нем.) – мировоззрение, миропонимание

лавы…» (курсив мой*). В ранние годы он пытался работать как ученый, но его зрелые работы в целом оставили позади этот этап и принадлежащую ей интеллектуальную ориентацию. Не по своей воле, конечно, но будучи принужденным той вулканической силой, которая изменила его жизнь.

Если Юнг, тем не менее, может говорить (в нашей цитате) о своей «научной работе», мы можем предположить, что он просто отдает дань уважения своему времени, «современной картине мира». Юнг должен был собрать сырой материал своих изначальных впечатлений в сосуд своей научной работы и встроить его в картину мира своего времени. Это посредническое усилие ответственно за научный лоск, который приобрела работа. Но содержание само по себе не требовало научного оформления. Это было необходимо в той мере, в какой эта услужливость достигала истинного посредничества с доминирующим духом своего времени в духе Гермеса; однако, в той мере, в какой она скомпрометировала и заслонила то, что долж

но было быть опосредованным, открывая его для фундаментальных недоразумений, она заслуживает суровой критики (критика, которая будет озвучена в соответствующих местах позже в этой книге).

Наука и то, чем занимался Юнг, суть два кардинально разных «образа» познания. Первый «образ» уже имеет имя – наука. Но что есть то, что делал Юнг? Какого названия оно заслуживает? Мы видели, что он начинает с ответов. Такая ситуация может привести к двум совершенно разным позициям: позиции пророка и позиции мысли. Пророк просто провозглашает ответы, которые он получил. В некотором роде можно сказать, что он «действует». Он наивно следует своим внутренним побуждениям и точно так же полностью верит им. Были люди, которые чувствовали, что должны понимать Юнга таким образом: Юнг как пророк и основатель «культа Юнга». Но это ошибка. Его реакция на перегруженность «ответами» заключалась не в том, что он немедленно провозглашал и проповедовал то,

** В.Гигерих

что испытал. Наоборот, он понимал то, что прорвалось в его сознание как prima materia, подлежащую обработке. Сам опыт и его содержание были для него только началом, не более, чем поводом или предмет для того, что должно было последовать далее и что было самым существенным – его собственной работы над этим на протяжении всей жизни. Именно камень требовал кропотливого иссечения, и то, что Юнг делал, поэтому, носило характер опуса в алхимическом смысле. Пророк оставляет «ответы» такими, какими они пришли к нему, и концентрирует все свои усилия на том, чтобы донести их до общественности. Позади у него есть сообщения в неизменном виде, и он сталкивается с теми, кто, как он чувствует, должны также услышать их, позволяя, так сказать, содержанию сообщений проходить через него неизменным, как через их пассивный рупор. В противоположность этой однонаправленности

знания из бессознательного сознательный субъект аудитория,

Юнг, как получатель, повернулся так, чтобы встретиться с содержанием, которое он получил:

знания из бессознательного субъект сознания.

В целом, для Юнга всегда было первостепенной задачей а) отличить себя (и для любого человека отличить себя) от содержаний бессознательного и б) выработать отношение к ним. Поэтому, когда он писал о своих знаниях из бессознательного, он не был для них пассивным рупором. Он писал, как тот, кто повернулся, разорвал свое непосредственное, наивное единство с содержимым и, таким образом, имел «преломленное», осмысленное отношение к ним. По той же причине не было Одного непрерывного потока от бессознательного через него к аудитории, как в случае с пророком. Для Юнга это были две отдельные задачи, здесь также происходил разрыв. Первая задача заключалась в том, чтобы проработать самостоятельно и безотносительно к какой-либо публике свое отношение к содержанию, которое он получил; вторая задача заключалась в том, чтобы сообщить о его отношении к этим содержаниям постфактум:

1. знания из бессознательного субъект сознания

2. субъект сознания аудитория.

Я должен подчеркнуть эти два аспекта второй задачи: характер сообщения (в отличие от любого «провозглашения» или «проповеди») и тот факт, что он писал уже не о самих содержаниях в их непосредственности, а о его отношении к ним. Как «доклад», так и «отношение», о котором сообщалось, уже прошли через рефлексию; здесь есть значение дистанции, опосредования и отрицания. Логика пророчества выражается в формуле «голос Бога». Если использовать нашу прежнюю аналогию, то пророк говорит с утверждением, что он как бы напрямую делает Змея Мидгарда доступным. Юнг, говоря своим собственным голосом как одно человеческое существо другим людям, представляет нам всего лишь «кошку», оставляя ее нам, чтобы выяснить, способны ли мы постичь Змея Мидгарда в этой «кошке».

Теперь мы в состоянии дать название тому, что Юнг сделал. Имя мысль. Характер мысли определяется двумя вещами: а) достижение посредством prima materia, и б) понимание этой prima materia как того, что предстоит обрабатывать «всю жизнь» («обрабатывать» здесь, конечно, не физически, в буквальном смысле в лаборатории или мастерской, как это делает каменщик, но теоретически, в «мастерской» разума и методом рефлексии). Статус «Юнга» (как он выражается в его определении себя) – это статус мыслителя. Я говорю это, хотя сам Юнг, вероятно, мог бы возразить. Но потом, возможно, и нет. Просто послушайте следующее высказывание, открывающее главу «Поздние мысли» его «Воспоминаний…»: «Любая моя биография должна, полагаю, учитывать следующие размышления. Верно, что они могут поразить других как высоко теоретические, но создание «теории» такого рода является такой же частью меня, такой же жизненно важной функцией, как еда и питье»50. Оригинальная немецкая версия является еще более выразительной. «Эта «теория», однако, есть форма существования, принадлежащая моей жизни, она представляет собой образ жизни, который необходим мне, как еда и питье»51. Юнг не смягчил своего заявления, как это сделали переводчики, говоря «создание «теории» такого рода». Он сталкивает нас с прямым заявлением, что «эта теория», чистая и простая, есть его modus vivendi. Никаких кавычек, никаких «такого рода», никакого недвусмысленного расположения акта «создания теории» с одной стороны, и теории как результат этого действия – с другой. Его «теория» – это одновременно и акт теоретизирования, и возникающая теория. Юнг здесь явно владеет тем, что греки назвали биос теоретикос (биос – это не жизнь в смысле биологии, а конкретный способ существования, стиль жизни), и, вероятно, также созвучен их концепции, что теория есть (не недиалектическая противоположность, но) высшая форма практики.52 Согласно этому признанию, он – не тот, кто в добавок к существованию и занятию всеми видами вещей также часто любит думать; он не просто тот, кто когда-то написал эссе «Теоретические размышления о природе психики». Он мыслитель по природе, так сказать, или лучше: мышление есть его природа.

То, что сказал нам здесь Юнг, больше, чем часть личной биографической информации. Это также говорит нам кое-что о положении и масштабе его работы (как всегда видно из его интерпретации себя). Психология Юнга появляется на сцене с теоретическим притязанием. Это еще раз подтверждает различие с наукой. Наука, учил Хайдеггер, не думает. Говоря это, он, конечно, не хотел предположить, что ученые неумны или не используют свои рассуждения. В каком-то смысле его высказывание больше говорит о странной природе самой мысли, чем о науках. Это говорит нам о том, что вид умственной деятельности, происходящий в науке, – это нечто иное, чем мысль в узком смысле, и что состояние науки не есть состояние мысли. Наука, как он продемонстрировал, находится в основании и в самом начале технологического (то есть практического). Наука не может претендовать на статус истинного теоретического устремления. (Гегель выражал в основном ту же самую идею по-своему и своим языком). Сегодня наука находится на том этапе своего развития, когда ее технологический характер проявляется через объективное подчинение науки коммерции, тогда как раньше было легко впасть в заблуждение относительно ее природы, приписывая ей теоретический характер, то есть непоколебимое стремление к знанию. Сегодня даже ученые понимают, что наука – это не поиск истины (истинного знания). Как показал физик-теоретик Герберт Питшманн, науке действительно не важна истина, не важна даже точность, а важна лишь достоверность и предсказуемость (что есть нечто совсем иное)53.

Мы можем связать разницу между теоретическими и технологическими позициями с тем, что мы говорили о Торе и Утгарде-Локи и о различии между вертикальной и горизонтальной ориентациями. Теоретический интерес относится к Змею Мидгарда в обычной кошке, тогда как научный, то есть технологический интерес, относится к кошке как кошке (в ее позитивности): ее анатомии, физиологии, этологии, экологии и т.д. Это – то же самое отличие, которое отделяет алхимию от химии. Химия была результатом радикального исключения «мирового змея» (Меркурия, внутренней бесконечности, внутренней диалектики) из определения всех веществ, так что она могла сосредоточиться исключительно на том, что логически положительно или на «кошке, и ни на чем, кроме кошки» относительно веществ. Таким образом, химическому уму был абсолютно безразлично вертикальное измерение.

с) Снятая наука, снятая религия, снятая медицина

Работа Юнга, как мы видели, не является деятельностью ни пророка, ни основателя религии, ни ученого. То, что отделяет его от пророка, – это момент отрицания или рефлексии, который порвал непосредственный поток от восприятия к оглашению. То, что Юнг представил общественности, в том, что касается его логической формы, было как бы прошедшим через Озарение. Оно претерпело конфронтацию с критическим умом, таким разрушительным для непосредственности наивного опыта. Работа Юнга разделяет с наукой этот момент Просвещения. Но в то время, как наука наивно абсолютизирует позицию Просвещения и поэтому должна игнорировать и отвергать непосредственный опыт из бессознательного и идею «души» вообще (как «иррациональное», «суеверие», «метафизические убеждения» и т.д.), Юнг отрицает научный подход так же, как и пророческую позицию. Кроме того, отрицая позицию Просвещения, он снова волен всерьез отнести образы из так называемого бессознательного на совершенно новый уровень, а именно, по-настоящему логически (не только действительно эмпирически, что делают многие школы «психологии»), становясь таким образом психологом в истинном смысле – тем, чье мышление уходит корнями в Понятие о реальности души. Оно включает образы «и в частности (их) форму и содержание» как «заявление(-я)»54 души, как заявления, имеющие свое значение, свой «референт», их собственное внутреннее достоинство. Они не указывают на что-то другое, не являются результатом внешней причинности, словом, они не являются эпифеноменами. Они суть phainomena*.

Понятие о реальности души требует двойного отрицания, отрицания религиозной интерпретации образов как «голоса Бога» и отрицания сциентистской интерпретации образов как простого (вторичного) отражения так называемого реального жизненного опыта или вызванного процессами

*Феномены - явления; также необычные явления, редкие факты, то, что трудно постичь.

тела и тому подобного. Обе интерпретации позитивные (позитивистские). Реальность души, напротив, имеет логическое место в логическом негативизме, поскольку она является результатом отрицания двух форм позитивности. У нее нет внешнего референта. Она отображает саму себя.

Я сказал, что действительное принятие Юнгом реальности души происходит на совершенно новом уровне. Это, наконец, та точка, где мы можем дать хотя бы представление о том, что подразумевалось в нашем предыдущем утверждении, что мышление Юнга происходит на более высоком уровне рефлексии или в более высоком логическом состоянии сознания. Психология Юнга – это одновременно и снятая религия, и снятая наука. «Снятие» – это перевод гегелевского термина Aufhebung в трехчастном смысле: a) отрицание и отмена; b) спасение и сохранение; c) поднятие или подъем на новый уровень. Его психология является снятой (aufgehoben) религией, поскольку она отрицает непосредственную религиозную интерпретацию, с которой содержание внутреннего опыта является, но она также сохраняет религиозные содержания и атмосферу, однако только как «момент» нового Понятия реальности души. Это также сублимированная наука, поскольку она отрицает наивный позитивистский редуктивизм в научном подходе к психологическому, но при этом сохраняет критическую рациональность наук как «момент» своей собственной позиции, не регрессируя за интеллектуальными достижениями проекта под названием «Просвещение». Она может лишь сохранять свое положение в этом абсолютном противоречии между двумя противоположностями, позволяя своему сознанию переживать логическую революцию и катапультироваться на радикально более высокий или более глубокий логический уровень. Психология не есть поле в рамках науки и не нечто между наукой и религией. Она оставила как науку, так и религию ниже собя, и в то же время она включает их как снятые моменты внутри себя. Она – их преемница (так же, как машины, поезда, самолеты являются преемниками [снятых!] лошадей и конных экипажей в технической сфере. Характер снятия довольно хорошо проявляется в наших разговорах о «лошадиных силах» автомобилей).

Тот факт, что психология должна быть снятием религии и науки, также был в сфере осознанного понимания Юнга. Он прямо заявил, что психология «обречена на то, чтобы отменить себя как наука, и именно в этом она достигает своей научной цели»55. Эта идея предполагает, что психология должна быть дисциплиной, которая в пределах самой себя 1) зарождается в рамках фантазии о бытии наукой, 2) отталкивается от этого первоначального самоопределения как науки (отрицает его) и 3) в связи с этим не превращается в недиалектическую противоположность науки (в суеверия, субъективные убеждения и т.п.), а скорее осуществляет на более высоком плане то, чего предполагалось достичь в рамках ее первоначального интерпретации себя с точки зрения науки. Как снятая наука, психология в некотором роде логически выше и вне всех наук, а не является одним голосом в концерте всех наук, согласно общепринятой идее. Все науки в определенном смысле являются «снятыми моментами» внутри психологии, поскольку все научные исследования проистекают из душевной деятельности людей. Каждая наука изучает только отдельные «области» или «аспекты» реальности. Напротив, психология не имеет «преимущества «ограниченной сферы деятельности»»,« она должна «беспокоиться о том, что происходит в более широком мире»56: Идеи о мире, разработанные отдельными науками, не говоря уже о феномене научной позиции по отношению к миру и жизни в ее раздельной форме как таковой, потенциально все теперь являются предметом или объектом психологического осмысления. Это показывает, что психология находится на логически более высоком уровне рефлексии, подобно тому, как многоклеточный организм, возникший из «снятия» и интегрирования одноклеточных организмов, которые раньше были отдельными формами жизни, как «снятых моментов самого себя» (т.е. как свои собственные органы) находится логически выше (более сложный), чем одноклеточные организмы. Он логически выше, поскольку он не имеет независимого от интегрированных организмов существования, но является логической системой их организации. Система есть то, что ново. Согласно последним биологическим теориям, даже тип клетки, из которой состоят все ныне живущие клетки, возник из подчинения и включения некоторых более примитивных типов клеток в качестве его органов (например, митохондрий): органы нового типа клеточного организма – как снятые ранее независимые, но более примитивные организмы.

Понимание теоретической приверженности психологии Юнга поднимает весьма дискуссионный вопрос о соотношении «клинического» и «символического» подходов в юнгианской терапии или психологии, и современное осмыслении контраста между алхимией и химией с точки зрения истории Утгарда-Локи проливает свет на этот вопрос. Во-первых, мы должны понять, что термины «клинический» и «символический» не могут адекватно выразить проблему, которая поставлена здесь на карту. В определенном смысле символическая позиция также всегда является клинической. И специфически клиническая позиция в психологии никоим образом не исключает обширной работы с символами, мифами, живописью и т. д. Мы должны заменить эти термины двумя другими: «технологическая» психология / психотерапия против «теоретической». Психотерапия, которая заслуживает предиката «теоретический», посвящена Змею. Даже когда сидишь в «клинической» атмосфере консультационного кабинета и концентрируешься на этом реальном, эмпирическом пациенте, она тем не менее сама достигается, и сама затрагивает то, чем пациент и кабинет не являются: их «большего», их логического негативизма, змея, опоясывающего мир. Консультативный кабинет в этом случае находится в Утгарде, а не в Мидгарде; аналитик должен войти в кабинет как Тор, неспособный поднять кошку с земли. В этой неудаче в поднятии кошки терапия обоснована, если она – «теоретическая».

Выражаясь логически, терапия должна осмыслять «сингулярное» как «универсальное», но также и «универсальное» в «сингулярном», как это делал Тор (который, разумеется, сознательно не сосредоточился на «универсальном», но был фактически в контакте с ним). Приключение Тора – это образ конкретного, диалектического единства «сингулярного» и «универсального» именно потому, что он сознательно не осознает «универсального», а лишь ощущает его присутствие «на собственной шкуре». Если бы он напрямую осознал, что имеет дело со Змеем Мидгарда, он мог бы вообще отказаться от «сингулярного» в пользу универсального; он мог исключительно и абстрактно сосредоточиться на Змее и забыть о «кошке» (через которую Змей Мидгарда был единственно доступен в эмпирической реальности).

То, что «постижение сингулярного как универсального» может означать для терапии, ясно объясняется комментариями Юнга о его отце, протестантском священнике, которого он помнил как страдальца. Юнг пишет о нем в связи с его собственными психологическими исследованиями христианского символизма: «На самом деле мой отец никогда не интересовался териоморфным символизмом Христа. С другой стороны, он буквально прожил вплоть до своей смерти страдания, предсказанные и обещанные Христом, даже не осознавая, что это было следствием imitatio Christi*». (Это отсутствие понимания делает его ситуацию отличной от ситуации Тора, который, в конце концов, становится сознательным). Юнг продолжает: «Он рассматривал свои страдания как личный недуг [= как лишь «сингулярное»], о котором вы могли бы спросить совета врача [= на техническом уровне]; он не полагал это как страдания христианина вообще [= логически «универсальное»]»57. Юнг сетует, что его отец не смог увидеть в своем частном, единичном случае всеобщую проблему или даже лучше: увидеть себя, рядового человека, каким он был, как «христианина вообще»! С нашим образом из библейской притчи о царском бракосочетании мы можем сказать, что Юнг с грустью и критически отмечал, что его отец отка-

* подражание Христу

зался надевать свое «свадебное одеяние» ([страдания] Христианского Человека как такового) и настаивал на том, чтобы оставаться в своей уличной одежде (своем единичном личном и эмпирическом страдании). Отец советовался с врачами. Если мы сделаем выводы из анализа Юнга, мы не можем предположить, что его отец мог бы поступить лучше, чем обратиться к (юнгианскому) психотерапевту. Речь здесь идет не о переходе от соматического (или физического) к психосоматическому (или психологическому). Это не смещение перспективы или парадигмы или корневой метафоры, не изменение области специальности. Недостаточно ни рассматривать идею психики или души и образ преисподней как конститутивные идеи психологии вместо «фактической реальности», ни переходить от «внешнего» к «внутреннему». Заявление Юнга требует чего-то совсем иного и гораздо более радикального. Именно навязывание представляет понятие, например, его настоящего отца, как «христианина в целом». Именно навязывание представляет понятие, например, его настоящего отца, как «христианина в целом».

Но это не может, согласно нашей библейской притче, на самом деле, представлять собой смену одежды; такое простое изменение (обмен) остается недиалектичным. То, что требуется от психологии (если это будет настоящая психология), является еще более сложным, чем переход от частного человека к Человеку в целом; это скорее логический переход от абстрактного (только частного) индивида к конкретному индивиду в качестве «существующего Концепта» (Гегель); к конкретному индивиду, который как «единичный» и «реальный» («эмпирический») индивид является «универсальным» и «идеальным» антропосом (здесь: христианином или Христом в целом), – или который, если снова вернуться к притче, как облачен в свою уличную одежду, также одет и в свою «свадебную одежду» (отсюда видно, как образ в качестве образа не способен оправдать то, что на самом деле было задумано).

Конкретный индивид (индивид, воспринятый по-настоящему психологически) является (это то, к чему ведет Юнг, не формулируя этого четко подобным образом) единством различий и единством «единичного человека» и «универсального Христа». Невозможно уже представить себе нечто настолько сложное и противоречивое. Это требует мышления и диалектической логики. Это требует «силы мысли» Юнга или силы Тора, чтобы удерживать сингулярное (кошку Тора) и универсальное (его Змея Мидгарда) действительно вместе, то есть фактически иметь одно в другом, без потери различий. Это диалектическое единство и различие – то, что составляет психологию. Это то, что подразумевается под «реальностью души». Душа не есть «вещь» (будь она в нас или в мире), не область, не архетипическая проекция. Это абстрактное логическое соотношение, вместе с присущими ему противоречиями, между «сингулярным» и «универсальным», которое описано здесь и которое существует только для мышления. Но, как с грустью заметил Юнг по поводу своего отца, «в религиозных вопросах он ненавидел любое мышление», и, таким образом, он был не способен осознанно и концептуально осмыслить «Послания к Галатам» 2:20: «И уже не я живу, но живет во мне Христос»59. Юнг говорит в отношении него о sacrificium intellectus*и, цитируя Матфея 19:11, намекает, что он рассматривает это как (мы должны сказать: логическую) самокастрацию. Психология или психотерапия, если она действительно хочет быть психологической, должна научиться делать этот логический переход к «существующему Концепту» и, тем самым, прекратить интеллектуальную самокастрацию психологии. Вход в психологию происходит через логическую революцию и является посвящением в диалектическую логику.

Терапия становится технологической (даже если она работает с эмпатией, с символами, образными интерпретациями и образными техни-

* жертвоприношение интеллекта

ками), как только ее логическим горизонтом становится пациент, который мыслится как «этот человек», ничего более, кроме этого логически сингулярного человека. Как mutatis mutandis* в химии, человек затем анализирует его личные чувства, факты его детской биографии, психические механизмы, возникающие в нем, реакции переноса и контрпереноса и т.д., как горизонт определяет эту работу. Здесь человек неизбежно перемещается горизонтально по плоской поверхности Земли, даже если он думает о различиях между сознанием и бессознательным, эго и Самости и продолжает использовать идею «глубины» и индивидуации в Юнговском смысле. Как показывают примеры анатомии, молекулярной биологии и ядерной физики, существует также «поверхностная, или внешняя, глубина». Такие науки продвигаются все «глубже» в скрытые секреты тела или природы, но они никогда не покидают поверхности. Термин «глубина» неоднозначен. Его значение определяется ориентацией – горизонтальной или вертикальной. Существует «Мидгард» или позитивная версия глубины («моя внутренняя сторона», «царство коллективного бессознательного»), и есть версия глубины «Утгард», которая относится к расстоянию-в-единстве, в пределах одного и того же феномена, простирающаяся от сингулярного к универсальному. Или «глубина» относится к логическому негативизму жизни души (согласно которому страдание эмпирического человека является страданием Христианина как такового). Символы, сказки, мифы и образы Богов могут также сыграть свою роль в Мидгарде, хотя их законное место – Утгард (как мифологическое название логического негативизма).

Я исследовал термины «клиническое» в сравнении с «символическим». После обсуждения некоторых аспектов этой проблемы, мы могли бы оставить эти термины, при условии принятия «клинического» как сокращенного названия «Мидгардский горизонт» (для позиции, воспринимающей консультативную комнату в ее позитивности, и абстракт-

* с учетом соответствующих различий

ного индивида с его внутренним пространством, его личным или коллективным бессознательным в качестве своего горизонта), и «символического» как сокращенного названия позиции, укоренненной в Утгарде, где Тор способен удержать сингулярное и универсальное вместе.

Выше я сказал, что психология Юнга – это снятая религия и снятая наука. Здесь мы должны добавить, что это также снятая медицина. Не просто с точки зрения «помогающей профессии», клинической в этом смысле. Терапевт – не целитель, его работа – не «лечение» (по-немецки Behandlung, в котором содержится «рука»). Исцеление и помощь – не более, но и не менее, чем снятые моменты в этой совершенно ином, новом явлении, называемом психологией или психотерапией. Тем самым психология (терапия) не является «практической», но это также не «просто теория», не просто интеллектуализм. Это снятый praxis, который есть то же, что есть мысль или theoria в высшем смысле.

С точки зрения теоретической ориентации мы точно не отдаем должное пациенту, если рассматриваем его, то есть пациента, в его позитивности, как истинного пациента терапии. Кто есть истинный пациент? Это prima materia, это Бог или Боги, «страдания христианского антропоса в целом», «истина» эпохи, логика нашего способа бытия-в-мире, как они разыгрываются посредством жизни единичного пациента в консультативном кабинете, как и через нашу реальную социальную жизнь в мире. Prima materia есть различие-в-единстве между сингулярным и универсальным. Египетские пирамиды, греческие храмы, средневековые соборы были работой терапии. «Религии – это психотерапевтические системы в прямом смысле этого слова и в самом грандиозном масштабе. Они выражают весь спектр проблемы психического в могущественных образах; они являются признанием и распознаванием души и, в то же время, раскрытием природы души»60. Построить надежный и обязательный дом для Бога, для Осириса, для души мертвого фараона означало дать реальное пространство негативизму логической жизни души, тогда как самостноцентрические усилия в своем собственном психологическом развитии (даже если это стремление к развитию Самости в себе), поскольку они остаются неизбежно субъективным предприятием, никогда не могут иметь такой же обоснованности.

 

46 C.G. Jung, Memories, p. 199.

47 C.G. Jung, Erinnerungen, p. 203. Мой перевод. (В.Гигерих)

48 C.G. Jung, Memories, p. 48.

49 C.G. Jung, Memories, p. 192.

50 C.G. Jung, Memories, p. 327.

51 C.G. Jung, Erinnerungen, p. 330. Мой перевод и курсив. (В.Гигерих)

52 Cf. e.g. Aristotle, Politics, VII, 3,1325 b 14-1326 a 22.

53 Herbert Pietshmann, Phanomenologie der Naturwissenschaft. Wissenstheoretische und philosophische Probleme der Physik. Berlin et al. (Springer) 1996, chapter 8.3 «Die Sicherheit der Naturgesetze». Previously in: Eranos 55-1986, Frankfurt/M. (Insel) 1988, p. 85 f. («Die Sicherheit der N aturgesetze - Polaritat von Mensch und Kosmos»).

54 C.G. Jung, CW 9/1 § 384.

55 C.G. Jung, CW 8 § 429. «... обречена отменять себя как науку» : на немецком: «muB sich als Wissenschaft selber aufheben": снимать себя.

56 C.G. Jung, CW 9/1 § 112. «В более широком мире»: потенциально со всем в мире.

57 C.G. Jung , Memories, p. 215. «Христиане в целом»: «des christlichen Menschen iiberhaupt».

58 Мы могли бы почти сказать, что душа – это «как» в «его страданиях как христианина в целом».

59 Там же. «Но не я (живу)» – это отрицание единичного, только частного индивида. «живет во мне Христос» – это свидетельствует о присутствии всеобщего. «Я живу» – это свидетельствует о том, что эмпирическая личность до сих пор там и не была оставлен в пользу (тогда еще только абстракции) универсального (которое можно продемонстрировать в виде психоза).

60 C.G. Jung, CW 10, § 367.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская культурология
  class="castalia castalia-beige"