Перевод

Логическая жизнь души

Вольфганг Гигерих

Логическая жизнь души

Глава 4

Юнгианцы: Иммунитет к Понятию и Утраченное Наследство

 

 

В своих «Воспоминаниях…» Юнг обсуждает глубокое влияние, которое оказала на него его встреча с Заратустрой Ницше. Здесь было увлечение, как с Фаустом Гёте, но оно сочеталось для Юнга с шоком, поскольку он ясно ощущал опасность, чувствуя, что было что-то неправильное («болезненное») в том, как тот же тип проблемы, с которым он, Юнг, изо всех сил боролся, появлялся в работе Ницше. Среди его знакомых он знал только двух, которые откровенно признавались в свое увлечением Ницше.

 

Все остальные были не столько ошеломлены феноменом Заратустры, сколько абсолютно невосприимчивым к нему72.

 

Это мой перевод. Перевод в «Воспоминаниях…» («Остальные мои друзья не были так ошеломлены феноменом Заратустры, как просто невосприимчивым к ее призыву»73) отменяют это высказывание, отвлекая наше внимание от самой работы до эффекта этой работы – ее «призыва». Но Юнг хочет сказать, что его знакомые были невосприимчивы к явлению и сути самого Заратустры. Речь идет о том характере работы, из-за которой она должна считаться одной из последних звеньев в aurea catena, и, кроме того, он говорит о том конкретном кризисе, в котором Юнг ощущал опус души в этой работе. Именно этот кризис глубоко тронул и расстроил его, в то время как другие даже не были в состоянии смущаться, не говоря уже о том, чтобы увлечься. Они не были взволнованны или затронуты ей, и, следовательно, просто не реагировали на нее. Это оставило их полностью холодными.

С этим утверждением Юнг указывает на пропасть, которая открывается между его опытом и опытом большинства других. Чувство, что эта пропасть сопровождает Юнга в его старости. Даже его ученики, по его мнению, не обязательно находились на этой (его) стороне пропасти. «Есть так много людей, которые... называют себя моими учениками» – читаем мы в одном месте74. «У меня так много моих учеников, которые выдумывают произвели всяческий мусор из того, что они взяли у меня. Я никогда не говорил, что я стою «бескомпромиссно» за Нойманном ... Должно быть очевидно, что у меня есть оговорки». В этих комментариях, написанных автору обзора «Глубинной психологии и новой этики» Неймана в 1949 году75, Юнг явно дистанцировался даже от столь выдающегося ученика, как Эрих Нойманн. То, что он думал о своих учениках, также можно почувствовать из следующего отрывка.

«...Я знаю из работы с моими пациентами, а также с учениками, насколько разумный разум нуждается в каком-то руководстве и как беспомощные люди в планировании и пресечении чудовищ в настоящее время и тем более в ближайшем будущем Нам ».76 «...Я знаю из работы с моими пациентами, а также с учениками, насколько современный ум нуждается в каком-то руководстве, и как беспомощны люди в столкновении и совладании с теми гнусностями, которые настоящее время и, тем более, ближайшее будущее представит нам ».76

Самые важные заявления встречаются в письмах 1960 года. «Быть известным, если не сказать «знаменитым» мало значит, когда человек понимает, что те, кто произносит мое имя, принципиально не знают, что все это значит»77. «Чтобы принципиально не знать, что все это значит», это примерно то же самое, что «быть невосприимчивым к этому». Вспоминая нашу историю в предыдущей главе о Торе и Утгарде-Локи, мы можем легко определить пропасть, которую Юнг описал как пропасть между Утгардом и Мидгардом. Те, кто не подозревает о том, что поставлено на карту, имеют свое психологическое и интеллектуальное место в Мидгарде; или, наоборот, быть прочно укорененными в перспективе Мидгарда неизбежно означает невосприимчивость к Понятию души.

В другом письме Юнг писал: «Поскольку так мало людей способны понимать более глубокие последствия нашей психологии, я лелеял очевидноя тщетную надежду, что Отец Виктор продолжит opus magnum. Но любопытный факт, что большинство умных людей, с которыми я познакомился и которые начали развивать необычное понимание, пришли к неожиданному, раннему концу. Похоже, что только те, кто относительно близок к смерти, являются серьезными или достаточно зрелыми, чтобы понять некоторые из основ психологии ... »78. Здесь может быть полезно обратиться к тому, что было сказано в главе I а): «психолог должен говорить как человек, который давно умер как личность-эго»; «психолог в психологе –это всегда частичные личности. Но это частичная личность должна быть фактическим автором психологический дискурса, и это должно быть «умерший»». Вполне возможно, что преждевременная смерть тем более вероятна, если не было сделано различие между психологом в психологе как частичной личностью и всей личностью эго (эмпирическим человеком). Если последний должен быть психологом с действительно исключительным пониманием «более глубоких последствий» психологии, близость к буквальной смерти может быть неизбежной. В конце концов, Юнг имел долгую жизнь, несмотря на его необычайную проницательность, но он также начал с различия между личностью № 1 и личностью № 2 (которая имела связь с подземным миром). Но умереть тем или иным образом кажется предпосылкой для занятий психологией, потому что в противном случае человек не является достаточно серьезным или зрелым, чтобы понять некоторые основы в нашей психологии.

 

 

  1. Полемика с общим положением дел в сегодняшнем конвенциональном Юнгианстве

 

Если оглядеться вокруг в сегодняшнем юнгианском мире, то создается сильное впечатление, что наследие Юнга было утрачено. Я знаю, что с этой оценкой и со следующей критикой состояния юнгианских дел я, вероятно, буду несправедлив ко многим людям, которые не думают, не чувствуют и не ведут себя, как предполагает моя критика. Я, конечно, не говорю о каждом отдельном юнгианце. Как я могу? Я не знаю большинства из них. Я говорю о доминирующей тенденции в том, что можно назвать «мейнстримом», или официальным юнгианством, во многих (не всех) странах, в профессиональных обществах и в публикациях. Я пытаюсь охарактеризовать известную позицию или стиль мышления, оставляя каждому читателю возможность самостоятельно решить, насколько и в какой степени приведенные здесь описания относятся к его или ее собственному мышлению, а также к профессиональной группе, к которой он или она принадлежит.

Юнг должен был заслуживать лучших наследников. Мало того, что среди них очень мало интеллектуалов (которые были бы настолько необходимы для того, чтобы теория снова ожила и получила дальнейшее развитие), юнгианцы сегодня все больше и больше ставят себя на противоположную сторону пропасти, братаясь с психологией здравого смысла, преобладающей в обществе. Они добровольно мирятся с концепцией психотерапии как научно обоснованного клинического предприятия, тем самым не оставляя никаких сомнений относительно их невосприимчивости к Идее души. Безусловно, многие идеи и темы Юнга все еще обсуждаются в некоторых кругах, его терминология по-прежнему используется, но только как контент или объект психологии (часто не более, чем какой-либо жаргон), а не как его горизонт и его организующее, формирующее и генерирующее ядро. Эквивалентом того, что для Юнга было логическим и временныЫм архе дела всей его жизни, горячей «первичной материей, которая вынудила его жизнь стать такой, какой она стала», и принуждало его работу быть выполняемой, как мы услышали в последней главе, представляется им, если вообще как-то представляется, лишь как украшение прагматической клинической деятельности, или как своего рода надстройка, предназначенная для воскресных лекций, а не логическое основание и каркас всей повседневной практики. Дом психологии – в Мидгарде, даже если некоторые вопросы Утгарда могут быть полезны для развития в этом Мидгардском положении, и психолог вышел из magnum opus (или никогда не имел к нему доступа).

Это напоминает мне чью-то оценку состояния юнгианской психологии. Он критиковал ведущиеся в некоторых странах разработки, направленные на то, чтобы установить подробные государственные законы, регулирующие подготовку и практику в области психотерапии и включение психотерапии в схемы медицинского страхования, разработки, поразительно отвечающие желанию поддержки со стороны многих юнгианцев, даже несмотря на то, что  юридическое определение психотерапии, по-видимому, влечет за собой бюрократизацию и технизацию психотерапии.

 

Нужно признать, что большинство юнгианцев, если не все, сами являются всего лишь бюрократами с религиозным прикрытием «творения добра». Они не являются и не были связаны с обществом и даже еще меньше – с мышлением, Юнговской силой мысли и тем, чего она требует от преемников Юнга.

 

Вместо «бюрократы» во многих случаях можно было бы также сказать «технократы», если учесть, что помимо «аппаратной» технологии, использующей станки из стали или электронные устройства, существует также мягкая технология, которая использует психологические инструменты, такие как эмпатия, воображение и чувство, и если учесть также, что практика этой мягкой технологии часто мотивируется личным поиском со стороны этих чиновников или технократов того, что Гарретт Хардин назвал «эмоциональным убежищем», убежищем в тепле, безопасности и кажущейся религиозной торжественности космоса прекрасных, но уклончивых образов и мягких, неопределенных психологических концепций, предполагающих более возвышенный смысл жизни. Психология / психотерапия де-факто понимается как «управление личностным ростом» или «управление расстройствами». Это делает ее технологичной, и поэтому также психотерапевты обычно считают, что они являются представителями «помогающей профессии» и их основная точка зрения – клиническая, прагматичная. Вряд ли есть какая-либо публикация или лекция, в которой автор не чувствует необходимости основывать свои высказывания на материалах клинического случая, как если бы случаи могли доказать что-то, что еще не было присуще взгляду аналитика на терапию (Т. Кун говорил о «теоретической нагруженности научного наблюдения»). Настолько же отличная, насколько отлична форма административного и управленческого мышления, действующих в психотерапии, от управленческого мышления, необходимого в промышленности и правительстве, она, тем не менее, все такая же управленческая. Не только буквальные чиновники в профессиональных сообществах, но и любой, для кого в работе характерна ментальность консультативного кабинета, является, образно говоря, чиновником.

Таким образом, большую часть времени аналитическая психология и психотерапия не являются глубинно-психологическими. Совершаясь в Мидгарде, она работает горизонтально на поверхности. Не нужно обманываться: тот факт, что глубинные психологические инструменты (понятия и методы), как само собой разумеющееся, используются в аналитической психологии, не свидетельствует о существовании подлинной глубинной психологии. В этом отношении инструменты, которые вы используете в работе, не имеют никакого значения. Они могут быть аналитическими или бихевиористскими, или быть инструментами теории обучения, или всем, что у вас есть, все равно. Важно то, что во всех этих случаях вы в первую очередь работаете с «инструментами» для практической цели («излечение», «личный рост» и т.д.) И, следовательно, действуете в рамках «инструменталистского», прагматического склада ума и ради целей, которые в самом широком смысле служат «выживанию». В дополнение к их подлинным Утгардским значениям, существует также Мидгардский способ говорить о «бессознательном», даже о «коллективном бессознательном», «архетипическом» и, конечно же, также о Мидгардском значении «(юнговской) Самости», а также о «глубине», «подземном мире» и т.д. Никакой термин или образ, относящийся к Утгарду (то есть к логической негативности души), освобождается от поглощения в менталитете Мидгарда, даже сам «Утгард» и «логическая негативность».

Мидгард – это то, что есть всегда; это самое естественное. Перспектива Утгарда возникает только в той степени, в которой активно было преодолено значение Мидгарда; всегда должно быть постоянное приложение усилия для того, чтобы отвлечь душу от здравого смысла, для которого кошка – есть не что иное, как кошка. Архетипы и образы подземного мира превращаются в идеи горизонтальной поверхности в тот момент, когда они инструментализованы для какой-то внешней цели, такой как исцеление, саморазвитие или поиск смысла. Как вертикальные идеи, какими они являются по сути, они однако были переведены в чисто функциональные понятия в рамках горизонтальной прагматичной схемы соотношения между средствами и целью, причиной и следствием, болезнью и здоровьем, хорошим и плохим. Сами по себе как таковые эти используемые понятия и идеи мало что доказывают. Глубинная психология существует лишь, если ее мировоззрение не практично (прагматично), но теоретично (теоретично даже там, где она есть праксис).

Нельзя упрекнуть Юнгианцев в непонимании, что лучшим способом праксиса (лучшим способом послужить также клиенту) для психологии есть неотступная теоретическая целеустремленность, в соответсвии с Пифвгорейским пониманием, цитируемым ранее, что «все лучшее приходит с теоретическим замыслом». Как могло это понимание явиться к жизни, если Утгард неизведан, и человек невосприимчив к Понятию? Мидгардское видение легко можно понять из Утгарда, но если вы инвестируете в Мидгард, у вас нет шансов оценить теоретическую установку. Вам неизбежно придется принизить ее как «лишь теоретическую», как психологию башни из слоновой кости и как отвержение нужд пациентов.

Глубинная психология знает о подводных камнях отыгрывания и о необходимости «запоминания» («er-innern», интериоризации). Но она не принимает свое собственное лекарство. Почти истерическое волнение и мероприятия вокруг целого комплекса «контроля качества», «общего управления качеством», «исследования эффективности» показывают психологов в рабстве у (захваченных фантазией) отыгрывания. (Парадоксальным образом это есть отыгрывание на уровне теории, на уровне дисциплины). Управление качеством есть знак и прикрытие для базового дефицита, компенсация глубоко ощущаемой неполноценности и недостаточности – конечно, не личной недостаточности, но недостаточности психологии, недостаточности дисциплины. Как утверждал Юнг, комплекс неполноценности обычно указывает на настоящую неполноценность (даже если на ту неполноценность, вокруг которой вращаются проявления комплекса). Действительная структурная неполноценность данного рода психологии в том, что она не укоренена в Понятии души и отсюда отчуждена от своей истины, от статуса бескомпромиссно теоретической дисциплины. То, что не покоится в ее неотъемлемой истине, нуждается в защите за счет внешних поддержек и посредством постоянных усилий доказать его ценность с помощью всех видов технических маневров.

Слишком скромные требования предъявляются к определению психологии, определению ее задачи, концепции ее высшего назначения. Все это ужасно неопределенно и недооценено. В конечном итоге все это сводится к идее «ремонтного цеха». Психология не стремится к высшему и не сталкивается с «целым», равно как и не имеет представления о том, что это должно быть ее призванием. Она не несет «бремя человеческого разума», даже не видит, что может означать и к чему отсылает эта фраза. Она не занимает своего места прямо в центре сражения между прошлым и будущим. Вместо того, чтобы понимать себя снятой наукой, снятой религией, снятым Weltanschauung*, снятой  помогающей профессией, она предпочитает быть их неснятыми, непосредственными формами. Понимая себя как определенное поле (раздел) науки или медицины и видя своей первоочередной задачей совладание с психологическими расстройствами, она оседает в нише с уже прекрасно разделенной и позитивированной действительности. Таким образом, она просто хочет «построить маленький домик в пригороде», когда на самом деле она должна быть призвана, как говорил Юнг, выражаясь образно, «сновидеть далее [Христианский] миф», другими словами, взять на себя бытие действительным преемником исторического Христианства, или, в более общем плане, религии и метафизики в целом, и в своем стиле, своими средствами, и на своем логическом уровне представлять то, что в прежние времена было их задачей, и даже в более ранние эпохи – задачами шаманизма, мифологии и ритуала.

Подобно тому, как шаманизм, мифология и ритуальный способ бытия в мире в нашей части мира были заменены, возможно, 2500 лет назад, религией и метафизикой как новыми должностными лицами ведомства встречи с целым, так сегодня религия и метафизика вновь были заменены, и психология – новое должностное лицо. «Мы не можем продолжать мыслить в античном или средневековом стиле…»79: эти времена раз и навсегда ушли, а вместе с ними – модели мифологического многобожия, а также христианская метафизика. Сосредоточив внимание на онтических и позитивированных психологических условиях. Аналитическая психология довольствуется строительством маленького домика в пригороде, когда в дей-

 

* Мировоззрение (нем.)

ствительности ей следовало бы подняться к и жить решительно на совершенно новом уровне самосознания, более высоком логическом статусе, в котором наука и медицина, конечно, не отсутствуют полностью, но являются не более чем снятыми моментами внутри нее.

Вероятно, самому Юнгу было не вполне понятно, что значит «сновидеть миф далее», если это верно понимать. Это не похоже на придумывание нового продолжения к телесериалу. Поскольку миф, который следует «сновидеть» далее, есть конкретный христианский миф, «сновидеть» его далее может означать лишь снятие мифического модуса и модуса «сновѝдения» мифа в общем. Одной из причин для этого является то, что в противном случае мы все равно пытаемся продолжать думать в античном или средневековом ключе. Кроме того, попытка Юнга представить нового догмата Assumptio Mariae* как шаг в процессе дальнейшего развития мифа несостоятельна.80 Однако Юнг был прав, предполагая, что дальнейшее развитие мифа должно начаться с того момента, когда Святой Дух передается апостолам.81 Это указывает на имманентную потребность христианского мифа быть смещенным в направлении духа – мысли. Святой Дух – неразвитый зародыш в христианском мифе и зародыш, чье развитие неизбежно вызовет разложение мифологической структуры и изобразительной формы представления сознания изнутри.

Отбор новых кандидатов для обучения аналитической психологии часто совпадает с ментальностью «маленького дома в пригороде». Сам тот факт, что во многих странах доступ к обучению ограничивается людьми с академическим образованием в области клинической психологии и медицины, предает Мидгард, логику здравого смысла: элемент «терапия» в психотерапии требует медицины, элемент «психо-» – психологии как основной области науки. Это бессмысленный буквализм. Первоочередной приоритет отдается совершенно экстернальным точкам зрения. Здесь нет

 

* Вознесение (Успение) Девы Марии

места для настоящих критериев, которые заслуживают первоочередной важности: потенциал кандидата быть в контакте со Змеем Мидгарда.

Таким образом, многие люди входят в это поле со скрытыми мотивами (некоторые из которых связаны с тем, что Хардин называл «эмоциональным прибежищем»):

  • они могут ощущать личную потребность помогать и исцелять, а также личное желание легко прийти к ощущению интимной близости с другими, используя возможности, предоставляемые аналитическим сеттингом,
  • они могут надеяться, что смогут использовать психологию Юнга как идеологический дом, «Weltanschauung», стабилизирующие их интеллектульно и отвлекающие их от их глубоко ощущаемого переживания сегодняшней духовной пустоты,
  • они могут хотеть удовлетворить свою потребность в эмоциональном утешении за потерю смысла, за изоляцию и оторванность современного человека от корней,
  • они могут желать обрести в Юнгианской психологии суррогатную религию или культ, обещающий спасение,
  • они могут хотеть баловаться символами, сказками и мифами и возвысится при помощи Юнговских слов силы («архетипы», «Самость», «индивидуация», «мандала», «целостность» и т.д.),
  • они могут хотеть воспользоваться тем фактом, что в психологии, кажется, всем позволено иметь (и публиковать) мнения о любых вещах, без какой-либо конкретной квалификации.

Это скрытые мотивы, потому что субъективные потребности заменяют собой одновременно и причастность и затронутость сущностью юнгианского наследия (Понятием, которое является его формирующим и генеративным ядром), и обязанность, которую оно обычно налагает на любого наследника, обязанность услышать вопрос эпохи и работать над ответом. Там, где мотивацией выступает личная потребность, психология неизбежно нигилистична, поскольку она не обусловлена наполняющей сутью и не корениться в Понятии. Наличие потребности как движущей силы есть свидетельство пустоты, дыры, которая желает быть заполненной. Психология становится своекорыстной, эгоцентричной. Единственная личная потребность, которая может быть легитимной мотивацией для входа в область психологии, – это снятая, отрицательная личная потребность: потребность в theoria, истине, прозрении. Эта потребность немедленно связывает с уровнем души, с Утгардом.

Я говорил ранее, что аналитическая психология ужасно неопределенна. Она регрессивна, редуктивна (несмотря на ее нерегрессивный, символистический метод интерпретации82), размещает себя на давно устаревшем уровне сознания – уровне сознания наук, религии и Weltanschauung и, конечно же, сознания человека на улице. Она хитрит. Но помимо регрессивности, она также угнетает. Создавая впечатление, что то, что она хочет и делает, заслуживает названия аналитической психологии и является адекватным восприятием юнгианского наследия, она угнетает импульс и обязательство, действительно присущие этому наследию, а именно стремление создать настоящую психологию и далее сновидеть миф, тем самым снимая науку и религию и продвигаясь к мышлению – мышлению как одновременно исконному компоненту психологии или души и как особой форме, в которой сегодня нужно постоянно воспринимать «великую загадку» и приближаться к ней (в отличие от форм былых времен – мифа, религии). Она скрывает тот факт, что существенного недостает, и уничтожает то, «чего сила мысли Юнга требует от его преемников».

Ментальность «маленького домика в пригороде» отображает мелкобуржуазный характер современной психологии. Существует также образ некоторых психологических публикаций, который не так уютен. Он лучше всего демонстрирует, где психологические публикации являются открытой «поп-психологией» и сводят психологические идеи до уровня товаров, которые нужно продавать на психо-рынке, чтобы удовлетворить личные потребности как авторов, так и общественности. Потребностями со стороны авторов, вероятно, являются стремление к популярности или славе, с одной стороны, и/ или к деньгам, с другой стороны. Личные потребности со стороны потребителей – это жадность до смысла, эмоционального прибежища, интеллектуальной стимуляции и идеологической поддержки, жажда доктрин или идей, обещающих спасение, и тому подобное. Большая часть психологической литературы и многие отчеты о случаях находятся на уровне набожных сектантских брошюр, даже если содержание совершенно иное. Так психология стала фальшивой и дешевой. Часто невозможно удержаться и не назвать подобные тексты психологическим китчем. Идеями Юнга и другими психологическими идеями злоупотребляют как легкодоступными товарами, чтобы отправить людей, как и с наркотиками, прямо в бессознательное состояние. Клинический ум, действующий в этой форме психологии, называет себя «постмодернистским», в этом он осознает сам себя83. Этот ум больше не имеет настоящей приверженности сути вне себя и усердно работает над тем, чтобы подчинить все в мире абсолютному правилу Денег, и над сведением всего к тому, что можно выразить в денежном выражении.

 

  1. Беспонятийная концепция психологии

 

Я заимствую термин «Безпонятийная концепция» у Гегеля, который часто использовал уничижительную фразу «begrifflose Vorstellung». Под этим заголовком я хочу обсудить несколько специфических особенностей аналитической психологии, которые, в частности, показывают, что она не корениться в и не порождена Понятием души. Эти особенности: 1) смешанная агрегация; 2) нейтрализация; 3) «эксцентричность»; 4) эклектизм.

 

  1. Смешанная агрегация наблюдений и идей

Адаптируя цитату из Ницше о классической филологии его времени (1869)84, можно сказать, что (так же, как и психология в целом, так в особенности) в первую очередь юнгианская психология определяется «отсутствием концептуального единства» в связи с «неорганической агрегацией абсолютно различных видов деятельности, связанных вместе не более чем названием «юнгианская психология»». Эта неорганическая агрегация еще более заметна в отношении идей и наблюдений психологии. Аналитическая психология, кажется, в значительной степени находится в состоянии, сопоставимом с археологией начала XIX века, когда отдельные артефакты коллекционировались просто из-за их любопытности или эстетической ценности, или ботаникой до Линнея, когда растения просто коллекционировались без какой-либо органической системы. Каждый объект мог быть рассмотрен лишь сам по себе, и коллекция была похожа на набор кирпичей, каждый из которых сохранил свою отдельность. Их окаменевшая самоидентификация, отделяющая одного от другого, еще не растворилась, чтобы открыть их отношения и внутреннюю связанность, порожденную единым принципом. Это объясняется тем, что называется «внешним отражением». Человек смотрит на предметы снаружи, из-за чего они кажутся отдельными, замкнутыми в себе вещами и, в этом смысле, «мертвыми».

Пока это так, человек не нашел к ним подхода, не проник в них, чтобы суметь увидеть их изнутри («внутреннее, или имманентное отражение»), человек не смог поместить дух и жизнь в их множество. Это, однако, есть то, что сумел сделать Линней относительно растений. После него они логически «ожили», стали «одушевленными», потому что взамен их отдельной самоидентификации лишь в них самих они теперь имеют общую душу (здесь: принцип организации) в них, создающую их всех и дающую каждому свое место и идентичность внутри целостной системы.

В аналитической психологии «линнеевская» степень понимания, похоже, не была достигнута. К работам Юнга и его учениям все еще подходят с позиции внешнего отражения. В книгах и статьях о психологии Юнга все те разнообразные вещи, которые он говорил на различные темы, например, об архетипах, неврозах, индивидуации и так далее, помещаются вместе, как отдельные биты информации, каждый из которых подобен одному кирпичику. Стиль изложения носит описательный характер, просто перефразируя, цитируя и сообщая, какие разные мнения Юнг высказывал на различные темы. Редко делается попытка реконструкции – попытка показать, как все отдельные утверждения связаны друг с другом и обусловливаются одним порождающим принципом. В ситуации с описаниями случаев чаще всего делается попытка представить более широкую картину, из которой все детали случая получают свое место и конкретное значение, но отдельные «факты» или «события» тем не менее, все еще сохраняют свою застывшую самоидентификацию.

Содержания психологии подобны строительным кирпичам, когда идеи, например Юнга, воспринимаются как «куски информации», «гипотезы», «суждения» или «мнения» на различные темы, и когда его работа рассматривается лишь как текст. «Информация» и «мнения», выраженные в образе нашей истории о Торе в Утгарде, являются «кошкой», которая всего лишь «кошка» и ее можно легко поднять. Но этот образ не отображает еще одного важного аспекта проблемы. Информация и мнения существуют как множественное число. Они являются результатом распада живого единства работы. Переходя от Утгарда к Юнговскому образу лавы, мы можем сказать, что то, что для Юнга было Одним твердым, выкристаллизовавшемся камнем, который нужно было обрабатывать (потому что для него он оставался связан с потоком лавы, из которого он произошел и который был его «душой»), было разбито на множество отдельных самоидентичных кусков (куски информации), в конечном счете – на бездушные обломки. Эти отдельные куски необходимо снова расплавить, чтобы они утратили свой твердый каменный характер и отделенность друг от друга и вновь вернулись в состояние жидкого базальта. Только такое разжижение возвратит им жизнь, душу и дух, которые, в свою очередь, восстановят их внутреннее единство.

Мы никогда не должны забывать, что именно эта жидкая субстанция была упорядочивающим, формирующим и порождающим ядром работы Юнга. Поскольку именно эта первичная материя вынуждала Работу быть сделанной, обязательство также приводит к тому, что читатель должен воссоздать работу Юнга как таковую. Однако эта реконструкция не является однонаправленной. Мы должны повторно ретранслировать фактический текст обратно в ту первичную материю, из которой Юнг создал его, а затем возродить из него буквальный текст. Это двойное перемещение вдоль вертикальной оси, соединяющей исходный поверхностный текст через его собственную скрытую глубину или центр с реконструированным поверхностным текстом совершенно необходимо. Ибо это то, что «понимать» («отдавать должное») означает или подразумевает. «Понимание» тела мысли включает (1) способность делать различение внутри текста между буквальными формулировками (аспект «кошки») и жидким базальтом (аспект Змея Мидгарда), который породил эти формулировки, и (2) сложным логическим движением ретрансляции одного в другое и регенерации второго в первое. Поскольку эти два движения в противоположных направлениях должны выполняться мгновенно (одновременно), а не одно за другим, можно понять, какие логические требования предъявляются к тому, кто желает понять. Нужно иметь способность мыслить о сжиженном и «рекристализованном» состояниях одновременно. Каждое отдельное утверждение должно быть способным, подобно кошке Тора, представлять всего «Змея Мидгарда». Оно должно иметь изначальный поток лавы внутри себя.

Как вертикальное перемещение в собственную глубину поверхности и обратно, в горизонтальной ориентации оно остается в одной и той же точке. Никакое сравнение с тем, что находится слева или справа от него, не требуется и не допускается.

Мы можем прийти к той же идее также и с другой точки зрения. Это открытие герменевтики, что  чтобы действительно понять текст или тело мысли, нужно воспринять его изнутри и на его собственных условиях. Это означает, что нужно проникнуть в его центр и твердо закрепиться в это (его) центре (пусть даже только «экспериментально» и на протяжении герменевтических усилий), чтобы интерпретировать все детали учения с позиции этого центра как сердца, организующего живое целое исследуемого тела мысли. Это означает, что вместо того, чтобы смотреть со своей собственной позиции (наших собственных убеждений, ожиданий, предрассудков, потребностей) на нечто видимое, например, психологию Юнга, «с внешней стороны», на ее периферию, (то есть множество отдельных утверждений, принятых как таковых), мы должны отложить свою собственные убеждения и, оставив ее в стороне на данный момент, переместиться в центр нашего объекта исследования, отдаваясь ему, чтобы взглянуть на его периферийные утверждения «сзади», как это было (имманентное отражение). Настоящее понимание предполагает любовь, отказ от собственной субъективности; не любовь как чувство или эмоцию, но логическую любовь. Если нам не удастся (по крайней мере, экспериментально) отдать себя вдохновляющему ядру той работы, которую мы рассматриваем, не сможем ее даже критиковать. Критика просто пройдет мимо нее. Это будет критика нашей собственной противоположности, нашей собственного отвергнутого двойника.

Есть еще один способ постановки проблемы, а именно с точки зрения двух личностей в одном человеке. Если то, что я сказал о Юнге, верно, тогда мы должны проникнуть через текстовую поверхность, написанную Юнгом как эго-личностью, чтобы коснуться истинного мыслителя «на уровне Самости» как фактического автора работы Юнга. Только таким образом мы сможем увидеть, как этот центр генерировал отдельные фактические утверждения и ре-генерировал и реконструировал их в нашем собственном сознании.

Что есть центр или сердце тела мысли? Это Понятие, из которого оно живет. Понятие – это его животворящая душа, ее организующее, генеративное ядро; это огненная жидкая лава, точно так же, как огненная жидкая лава есть Понятие, «ничто, кроме» понятия (не буквальный базальт). Но поскольку это душа тела мысли, она сама не представлена ни как буквальная (явная) концепция или утверждение, ни как «содержание». Ее можно вывести лишь из ее очевидных утверждений. И сердце философии или психологии может быть выведено только из его фактических утверждений в той мере, в которой мы в то же время можем ре-генерировать эти высказывания из выведенного центра (герменевтический круг).

В связи с тем, что нам нужно попасть в ее «душу», если мы хотим отдать должное психологии Юнга (или любому телу мысли), подход к ней должен быть душевным (и вдохновленным [логической] любовью) для начала. Только душа (как орган нашего приближения) может попасть в душу произведения, то есть в Понятие, которое его вдохновляет. И по той же причине мы можем сказать, напротив, что подход, когда субъект воздерживается от отказа от себя в «сути дела» и потому может воспринимать тело труда лишь периферически в качестве конгломерата разных мнений, является бездушным подходом. Как стороннее или внешнее отражение, так и уклончивое представление разных утверждений – две стороны одной и той же монеты, и обе они генерируются путем само-сохранения со стороны субъекта. Если мы, субъект, не отдаем себя объекту исследования, этот объект исследования распадается на обломки отдельных бездушных абстракций. В отсутствие неустанного само-пожертвования и самоотдачи на уровне методологической позиции человека как толкователя данной теории в этой теории нет души.

Но опять же, душа теории – это Понятие или Идея, раскрывающая теорию. Психологическая теория – особый случай. Психология – это единственная дисциплина, в которой животворящей душой теории является Понятие души и где то, что является понятием o, само по себе есть не что иное, как Понятие. Ибо душа есть Понятие. Это не понятие эмпирического «фактора» или «факта», названого «душа». Душа не существует (вовне, в «реальности»), она не является сущностью, не нечто онтологическое. Она – лишь (лишь?) логическое, «просто» Понятие, мысль, слово (но слово не просто как flatus vocis*). Слово «душа» – не знак, имеющий означаемое. Оно не относится ни к чему вне себя, только к понятию или мысли, которое оно означает внутри себя или утверждает и посредством себя. Все науки, напротив, одушевлены понятием чего-то Другого. Они ориентированы на внешний объект или референт. Это и есть причина их фундаментального отчуждения, но также и то, что наделяет их знание надежностью и безопасностью, которые может предоставить позитивность. Психология не (или не должна быть) отчуждена от самой себя. Она абсолютно идентична (состоит из внутренней идентичности, какой она есть). Эта неотъемлемая идентичность вновь есть то, что демонстрирует сам факт и причину нахождения психологии в логически более высоком статусе по сравнению с науками.

 

  1. Нейтрализация

Под заголовком «смешанная агрегация» мы коснулись внутренней связи друг с другом индивидуального понимания или гипотез, составляющих юнгианскую психологию, и мы рассматривали эту проблему с точки зрения противопоставления жидкого потока лавы и кристаллизовавшихся разрозненных камней. Юнговский образ потока лавы, застывающего в камень, имеет еще один аспект в дополнение к жидкости в противовес твердости: он также говорил о (жидком) базальте, что подразумевает в качестве противоположности остывший камень. В настоящем разделе («Нейтрализация») мы рассмотрим вопрос температуры.

Здесь я начну с конкретного примера. В статье «Аналитическая психология в эпоху технологии» Умберто Галимберти85 поднял вопрос о том, может ли наше традиционное понимание человеческого существования, коренящееся на самом деле в классической древности, справедливо отно-

 

 

* колебание голоса

ситься к человеческому бытию в наш технологичный и (пост-) индустриальный век. Его высокого уровня фундаментальные размышления отображают истинный смысл исторического измерения души. Радикальный анализ Галимберти (в лучшем смысле этого слова) сталкивает нас с соображениями, которые ставят под вопрос сами основы психотерапии. Х.-Дж. Вильке, редактор «Аналитической психологии», опубликовавший этот перевод в своем журнале, почувствовал необходимость сопроводить статью критическим ответом. Эта конкретная проблема, а также достоинства отдельных аргументов, используемых с обеих сторон, не могут быть для нас здесь темой обсуждения. В контексте моего обсуждения беспонятийной концепции психологии меня интересуют лишь два стиля мышления, отображаемых в сопоставлении выдержек Галимберти и Вильке.

Похвалив некоторые формулировки Галимберти как «приятные» или «поэтически красивые», Вильке последовательно пытается разрядить конфликты, с которыми Галимберти сталкивает своих читателей. Ссылаясь на «нормальную ситуацию» (normale Problemlage) и «средние условия жизни», и явно имея «да, но» позицию в качестве своего принципа, он «релятивизирует» или, как я бы сказал, нейтрализует, все антиномии. Например, для него символы не только вскрывают рациональный порядок, как показал Галимберти, но и обеспечивают ориентацию, значимо дополняющую рациональный порядок и практическое использование для выживания; наука (в отличие от мира символов) не только исключает всякую двусмысленность, но и все более и более становится символической, метафорической формой выражения; в отличие от полной функционализации личности, постулируемой Галимберти как характерной для технологического века, Вильке настаивает на том, что из-за взаимозависимости индивида и коллектива ни у кого нет даже наименьшего шанса стать абсолютизированным; и так далее.

Как я уже сказал, тема и суть аргументов здесь не поставлены под вопрос, как и их важность. Меня интересуют лишь два разных уровня речи, разные горизонты, отображаемые в этих двух текстах. Эти два горизонта и обязательства связаны с различием между огненным базальтом и остывшим камнем.

Вильке, можно сказать, говорит как прагматичный эмпирик; он проявляет себя в отношении к нормальным, повседневным условиям жизни, к реальности здравого смысла и к практическим проблемам выживания, как к горизонту и стандарту его опыта. Этой характеристикой я не хочу утверждать, что в этом горизонте не было бы места для таких тем, как символическое, трансцендентное, божественное, юнгианская Самость и т.д. Ни в коем случае. Я имею в виду, что (психо-) логическое основание, из которого, или горизонт, в пределах которого он теоретически подходит даже к таким темам, является прагматичным. В этом кругозоре его взгляды, вероятно, неоспоримы. Он не спорит как мыслитель, не предан онятию. Его уровень – уровень уже выкристаллизовавшихся, остывших кусков горной породы, то есть уже сформированных вещей, как мы воспринимаем их в Мидгарде. Философски говоря, это уровень онтических, эмпирических явлений.

С его «да, но» подходом он пытается априори погасить любой возможный огонь. Опасные наблюдения, представленные Галимберти, категорически не отрицаются, но обезвреживаются, противопоставляясь противоположному наблюдению. Большое затруднение, которое может прийти к нам, «разбавлено». Оно есть, но на самом деле не так уж ужасно. Это уравновешивание помогает стабилизировать принципиальную мысль на горизонтальной поверхности Земли. Человек смотрит немного влево и немного вправо и, следовательно, может чувствовать себя свободным от необходимости смотреть в вертикальном направлении глубины. А сверху, лево плюс право или плюс и минус дают в сумме ноль: результат – умеренная температура, при которой можно построить маленький домик в пригороде.

Когда Вильке утверждает, в противовес Галимберти, что из-за взаимозависимости личности и коллектива ни один из полюсов этих противоположностей не имеет даже наименьшего шанса стать абсолютизированным, он уже движется в полностью позитивированной сфере «проблем», которые есть у людей или общества, в то время как Галимберти пытается противостоять реальной проблеме сегодняшней западной души. Вильке вынужден толковать то, что говорит Галимберти, как выражение культурного пессимизма, которому он, Вильке, противостоит своим утверждением, что балансу противоположностей никогда ничто по-настоящему не угрожает; все остается более или менее одинаковым в более широких масштабах, поэтому мы должны сделать вывод, что статья Галимберти в глазах Вильке есть своего рода ложная тревога. Вильке представляет собой своего рода политику психологического умиротворения: нам не нужно идти на «войну»; конечно, есть проблемы и конфликты, но все, чего они требуют от нас, – это «компромиссов»; «мир» (здесь: наше умиротворение) можно сохранить; ничего радикального не случилось. Никакой реальный, непреодолимый конфликт на онтологическом или логическом уровне не открылся, и нет необходимости делать какой-либо принципиальный вывод, который мог бы причинить страдание. Не жарко, не холодно; нет однозначного «да», нет однозначного «нет». Предпочтение здесь, по-видимому, отдается сопоставлению теплого «да» и холодного «нет» таким образом, что одно отменяет другое. Человек желает равновесия, в конечном счете, энтропии. Но тоже не слишком сильно.

Следовательно, никто не повержен воздействию ветра истории. Психология не должна занять свое место на поле битвы прямо между фронтом прошлого и фронтом будущим; ей не нужно помещать себя между молотом и наковальней. Все, что нужно делать психологии, – это беспокоиться о личных расстройствах и трудностях людей. Великая участь человеческой души, бремя истории не должны быть в поле ее зрения и, следовательно, не могут налагать на нас обязательства. Мы остаемся «свободными». Мы убегаем от неустанного подчинения, которое потребовала бы эта мысль. Эмпирически говоря, личные страдания людей могут быть ужасными. Но, как кажется, мы, люди, устроены таким образом, что мы можем сравнительно легко справляться с эмпирическими проблемами по сравнению с невыносимым страхом, который вызывает угроза логическому устройству действительности и воздействия ветра истории. Как бы ни были болезненны личные обстоятельства, эмпирически говоря, онтологически или логически они суть «удобные» проблемы, потому что они только личные и эмпирические (онтические), и прекрасно вписываются в маленький домик в пригороде.

Галимберти, с его тезисами о полной функционализации в технологическом обществе, говорит именно об этом другом измерении, уровне второго порядка, а именно (психо-) логическом статусе, в котором эти онтические (эмпирические, уровня первого порядка) индивиды, со всеми своими чувства, состояниями и поведением, находятся. Галимберти, можно сказать, говорит о фундаментальном изменении логической конституции истины, идентичности, порядка, ничто из которого не является эмпирическим, потому что их нельзя наблюдать как эмпирические факты, их можно только мыслить. Но таковы объекты собственно психологии. Истинное исследование психологии не есть эмпирические (наблюдаемые) люди и их внутренние состояния. Это неосязаемая душа этих людей, то есть логическое состояние, в котором они, их фантазии и поведение находятся, что доступно лишь для логического анализа и абстрактного мышления.

Я говорил о нейтрализации горячего и холодного за счет компенсации одного другим. Этот обезвреженный мир представляет собой сферу остывшей породы, которая была разбита на осколки. Мы должны понимать, что менталитет здравого смысла не следует отождествлять с холодным полюсом в противопоставлении огненного базальта выкристаллизовавшемуся камню, потому что камень всегда будет подвергнут плавлению свежей огненной лавой. Тем не менее, сама точка зрения позиции здравого смысла, раз и навсегда, защищает от такой возможности. Лучшая защита – «одомашнить» огненный элемент и уделить ему такое же внимание, а не избегать его вообще.

Необходимо, напротив, сохранить напряженность этого противоречия. Как и выше, в пункте под названием «агрегация», я не выбрал однонаправленное движение в глубину, так и здесь я не ратую однобоко только за горячий полюс. Различие и сознательно сохраняемое расстояние между огненным и холодным внутри их единства – то, что потребуется. Психология будет тем, что разделяет противоположности и, в то же время, объединяет их, подвергая себя их напряжению и существуя в качестве этого напряжения.

В разделе под заголовком «агрегация» мы видели, что требованием для адекватного восприятия работы Юнга является реконструкция и регенерация, в которых противоречивые действия solutio и coagulatio, сжижения и затвердевания суть одно. Здесь, в сфере вопроса о температуре первичной материи, можно сказать, что существует двойная задача. Первая задача – проникнуть в его вопрос-и-ответ. Но этого недостаточно; проникновение в вопрос, над которым он бился, и в ответ, который он дал, приведет нас лишь к тому моменту, когда мы можем быть верными учениками, применять его учение и передавать его другим. Мы все равно останемся в теплом, нейтральном пространстве, где мы получим нашу психологию из вторых рук, как такое большое количество воззрений, высказанных Юнгом, и нам не нужно самим вставать между линиями сражения прошлого и будущего, в жар вопроса, поставленного перед нами. Вторая задача, следовательно, состоит в том, чтобы перейти туда, где ответ Юнга, последнее открытие его психологической проницательности и нынешнего этапа, на котором появилась aurea catena, становится нашим новым жарким вопросом, над которым мы или наша психология должны биться. Только когда его видение вещей стало для нас новой великой загадкой, его психология жива в нашей и возможна непрерывная прогрессия проблемы души в смысле aurea catena.

Это также то, как сам Юнг относился к работе более старшего психолога, оказавшего на него наибольшее влияние, – Фрейда. «В ретроспективе я могу сказать, что я один логически развивал две проблемы, которые больше всего интересовали Фрейда: проблема «архаичных следов»и сексуальности»86. «Я оказался единственным из его наследников, кто провел некоторые дальнейшие исследования в соответствии с тем, что он интуитивно предвидел»87. Юнг не прислушивался к ответам, которые мастер дал в своем буквальном тексте и в качестве его явной доктрины. Юнг прислушивался к тому, что вдохновило и подтолкнуло работу Фрейда сзади, на самом деле. И то, чего он достиг в соответствии со своей собственной оценкой, было связано с sinngemäß weiterführen («логически рассматривать или развивать дальше»), чтобы сделать явным то, что было лишь догадкой, скрытой в ясном учении Фрейда.

 

  1. «Эксцентричность» собственной точки зрения

 

В двух предыдущих рубриках мы рассмотрели состояние юнгианской психологии с точки зрения двух противоположностей, связанных с образом изменения первичной материи от пламенного жидкого базальта до кристаллизованного камня (жидкость против твердого, горячего против холодного). Теперь мы подходим к совершенно другому вопросу, вопросу о том, как психология получает обоснованность или значимость для своих идей. Каково их происхождение и что дает им силу убеждения? Существует два принципиально разных понятия о том, как доказать значимость.

То, что я говорил о внешнем отражении в моем обсуждении «смешанной агрегации», также можно было бы включить в настоящую рубрику «эксцентричность», термин, используемый здесь в буквальном смысле, как точка зрения, находящаяся вне центра. Но то, что я хочу обсудить здесь, есть другой, хотя и связанный с этим, предмет. Для юнгианцев, как и для большинства других психологов, главной задачей является факты клинического наблюдения как источника влияния, а не Понятия. Очевидно, что это «эксцентрично» в том смысле, который дан, и непсихологично. Таким образом, великое различение в психологии отбрасывается, а именно, что душа психологии как тела знания есть Понятие о самой душе. Сама психология – это не просто поле исследования, которое должно, как и все поля, обрабатываться с точки зрения имманентного отражения (но ipso facto также может быть обработано из внешнего отражения). К психологии нельзя подходить в ключе внешнего отражения без психологии, ipso facto само-аннигилирующеся. Ее предмет или коренная метафора – душа – определяется как внутреннее отражение. Внутреннее отражение в психологии больше, чем методологический способ, с помощью которого мы можем подойти к ее предмету. Оно уже «объективно» присуще самому предмету. Единственный выбор заключается в том, хотим ли мы заниматься психологией или нет, хотим ли мы отдать должное нашему объекту исследования, душе (или психологической реальности) или хотим ли мы его обойти.

С эксцентричной точки зрения сознание добровольно предает себя в пользу того, что по определению чуждо ей, – внешних фактов, доступных только посредством эмпирического наблюдения, а психологически это означает произвольный случайный материал без внутренней связи с «сутью дела». Затем психология пытается присвоить статус «центра» чему-то, что находится вне центра, и, таким образом, она побеждает себя, отвернувшись от себя. Чувствуя необходимость отказаться от Понятия как единственного основания, он пытается цепляться за что-то твердое вне себя, как скала, чтобы построить на ней свой дом. Она хочет прикрепиться к чему-то надежному и позитивному, основываясь на внешних фактах, которые существуют независимо от и до самой психологии, забывая, что психология состоит из того факта, что она не может этого сделать. В противоположность всем наукам, психология не имеет и не может иметь архимедову точку вне себя (что является ее исключительным отличием и причиной того, что она находится в логически более высоком состоянии сознания, чем науки). Пытаясь цепляться за жесткие факты эмпирического наблюдения, так называемая психология конкурирует с науками и притворяется, что, в конце концов, может иметь архимедову точку вне себя. Мечта об архимедовой точке вовне есть мечта о том, чтобы быть способной держаться за горизонтальную ориентацию и не переходить вертикально во внутреннюю бездну самого слова «душа».

Но нет никакой внешней опоры, где психология может быстро развиваться. «У каждой другой науки есть, так сказать, внешняя сторона; дело обстоит иначе с психологией, объект которой является предметом всех наук»88. Психология имеет только свою собственную внутренность. Психология есть лишь ее безусловное самоотвержение в собственном внутреннем бездонном море. Корабли плавают в окружающем их океане; психология также должна быть кораблем и позволять себе нести то, что, как ей известно, является не твердой почвой, на которую можно встать, но нестабильным элементом, «слабым, как вода». Различие с буквальными морскими судами заключается в том, что корабль, называемый «Психология» имеет океан, по которому плавает, внутри себя как внутреннюю бесконечность и отрицательность собственного Понятия. Настолько «безумно» обстоят дела в психологии. Понимание того, что нечто а) базируется исключительно на основе бездны, которую оно б) вмещает в себя, предъявляет высокие требования к своей логической изощренности. Здесь нет внешнего основания, и нет оснований, которые имели бы фрейдистское основополагающее свойство. Душа (которая является фактическим основанием психологии) не имеет ничего реального, это «просто» Понятие, которое есть в психологии, которое «слабо, как вода», и не есть понятие о чем-то реальном. Это понятие как сама по себе реальность – «сущее Понятие», которое существует только в том случае, если оно неуклонно и по-настоящему мыслится, не желая каких-либо позитивных оснований через что-либо фактическое. Он существует в той мере, в какой Концепту или Понятию позволено иметь свою единственную основу в себе, в негативности ее внутренней бесконечности.

Эмпирико-клинический подход следует совершенно неверным путем и занимается систематическим отчуждение от самого себя. Он обращается непосредственно к «внешним» фактам, доступным посредством научных и клинических наблюдений. Психология должна превратиться не только интроспективно в буквальное «внутри», но и к тем же внешним фактам, к которым обращаются все различные науки, но посредством себя через свой центр, свое собственное Понятие. Чтобы психологически увидеть жизнь, она должна противостоять соблазну немедленно принять грубые факты, полученные эмпирическим наблюдением, настолько же, насколько это уместно. Она всегда должна оставаться внутри себя, в пределах собственного Понятия. Она не должна прибегать к «теоретическому» отыгрыванию. Ее динамика должна быть связана с абсолютным негативным Er-innerung (Гегель), абсолютным негативным «воспоминанием», отражением, интериоризацией самой себя в самое себя. Не с целью аутистической или нарциссической интроспекции89, но с целью приближения к явлениям мира, видя их и его лишь как отражение в зеркале отрицательности ее Понятия о душе, как Персей мог себе позволить видеть Медузу только с помощью своего зеркала. Без этого зеркала позитивность фактов превращает зрителя в камень, то есть в ученого (так же, как и, наоборот, видение ученого неизбежно превращает реальность в позитивные, подобные камням факты), а психология становится невозможной. Если вообще должна быть психология, она должна восстановить мир внешних фактов, как уже отраженный, снятый, внутри своего собственного Понятия о душе, а не где-то там вовне. Внешний мир, факты реальности представляют психологический интерес лишь в той мере, в какой они появляются, воссоздаются или реконструируются на собственной основе психологии и в радикально новом статусе логической негативности души. Для обыденного сознания, как и для наук, они были в состоянии позитивности.

Эмпирическое наблюдение внешнего мира в сравнении с интроспекцией себя (того, что происходит внутри себя) не являются альтернативами. Оба метода предоставляют данные, одинаково внешние по отношению к психологии, и не достаточные для того, чтобы составлять ее. Психология возникает, когда есть ум, который при изучении (внутреннего или внешнего) мира может оставаться внутри себя (внутри ума и его Понятия, а не в частной субъективности фантазий или чувств человека). Она должна быть в состоянии безжалостно удерживать свое положение в бездонной и бесконечной черной дыре, которой является ее конститутивная внутренняя идентичность (душа психологии = Понятие о душе), и видеть все, что должно быть увидено (внешние факты также, как факты, полученные благодаря интроспекции) исключительно в пределах этого зеркала. Психология – это дисциплина внутреннего уклада. Но эта внутренность не во мне, не в вас, не в ком-либо еще, также не в глубине любой вещи. Она в самом ее (психологии) собственном Понятии, которое, как мы уже говорили, не является понятием о чем-то, но ее собственным Понятием о себе. Психология должна позволить себе неуклонно впадать в мысль о том, что она есть, и использовать глубину этой мысли в качестве своего зеркала для отражения любого ее предмета в каждом случае. Душа или «внутренность» ее объектов не в самих объектах. Она находится в ее, психологии, собственном Понятии, во внутренней бесконечности его абсолютной отрицательной интериоризации или внутренней бесконечности ее зеркала. Но внутри «субъективности» своего собственного Понятия она обладает объективностью реальности (в смысле Wirklichkeit*, а не Realität**).

Несомненно, этот диалектический способ взглянуть наружу, заглянув внутрь90 предполагает более высокую степень логической дифференциации, чем это необходимо для наук, и чем мы обычно привыкли.

 

 

* действительность (нем.)

** реальность (нем.)

В зеркале мы видим все наоборот. Мир, рассматриваемый психологически, – это мир вверх дном или мир наизнанку, «перевернутый мир» Гегеля.

В этом смысле психология должна быть спекулятивной. Не может быть эмпирического исследования души, в том же смысле, в котором действительно возможно то, что А.С. Майер назвал «Die Empirie des Unbewußten» (эмпирической феноменологией бессознательного). Что касается бессознательного, то существуют «внешние» эмпирические данные, которые можно наблюдать, такие как оговорки по Фрейду, сновидения и т.д. Сновидения сами по себе не являются психологическим материалом. Они становятся таковым, если рассматривать их в зеркало внутреннего Понятия психологии. Поэтому психологические знания не могут использоваться прагматически как инструмент в том же смысле, в котором научное знание имеет свойство инструмента. Психология проклята (если называть это так) быть теоретической.

 

  1. Эклектическая фантазия полноты

 

«Эксцентричность», которая только что обсуждалась, касалась вопроса опоры, фундамента, источника обоснованности. Теперь мы должны взглянуть на психологию с противоположным вопросом, вопросом о ее telos, или предназначении, а более конкретно, с вопросом, как она может достичь своей полноты и совершенства. В то время как вопрос о фундаменте, относился к основанию любых индивидуальных убеждений аналитической психологии, здесь следует рассмотреть отношение работы Юнга в целом к другим психологиям.

Иногда от юнгианцев можно услышать вопросы, подобно следующему: «Чего не хватает в работе Юнга, что обязательно должно быть дополнено и развито дальше?» Частые ответы включают: «внимание к психологическому развитию эго (раннее детство до середины жизни)» и «микроанализ процесса взаимодействия в аналитической практике». В предыдущей главе я упомянул мнение Мюррея Стайна относительно Юнга. Вот еще цитаты из его статьи. «... Юнг больше не единственная ориентирующая фигура. ... человек цитирует Юнга и ... [элизия Стайна] Винникотта, Кохута, Якобсон, Кляйн и даже Фрейда. Но, по крайней мере, теперь есть коллекция знаковых фигур, и среди них Юнг, возможно, как primus inter pares*, но, несомненно, окруженный еще совсем недавно абсолютно чуждых имен»91. «Думаю, следующий этап будет более глубоким. Мы будем благословлены: будет иметь место аккомодация, а не ассимиляция. Мы исчезнем, и этот процесс повлияет на нашу область в ядре и ничего не оставит без изменений. Новая область родится из пепла старой, и ее именем будет ... [элизия Стайна], кто знает?»92

Чувство, выражающее себя в таких убеждениях, заключается в том, что психология Юнга несовершенна, и что нужно обратиться к другим психологическим авторам или школам, чтобы дополнить то, что отсутствует. Кроме того, и это относится, в частности, к Стайну, аналитическая психология Юнга рассматривается как не имеющая будущего, жизни сама по себе. Говортся, что единственное реальное будущее – это необходимость исчезнуть и освободить место для чего-то совершенно нового, нового даже вплоть до самого имени нового явления. Эта позиция прямо противоположна той, что я изложил выше, где утверждаю, что необходима реконструкция или регенерация психологической работы Юнга из его источника в огненном потоке жидкой лавы. Там, где я хочу вернуться к источнику и центру, здесь план состоит в том, чтобы отказаться от старого здания и начать, основываясь на совершенно новом (еще не разработанном) проекте, собирать новый из разных «камней», лежащих вокруг во всем разнообразии психологических школ.

Эти взгляды являются явным симптомом того, что я назвал беспонятийной концепцией психологии. Такие авторы не рассматривают работу Юнга как произведение, органическое целое, организованное и порожденное Понятием

* «Первый среди равных» (лат.)

как его внутренней душой, но лишь как текст или даже как скопление разных воззрений. Не видя его как произведение, они не могут понять, что оно содержит все, что ему необходимо, в себе, и что ipso facto является совершенным и полным в смысле целостности (несмотря на всевозможные несоответствия и недостатки в фактической формулировке его основного Понятия). Не нужно ничего извне. Его жизнь и будущее находятся именно в его «прошлом» как его внутренней глубине: в его источнике, в его первичной материи, которая вынудила его быть созданным как раскрытие Понятия, и которая остается его формирующей душой. Но эклектический ум не обходится погружением в глубину одной теории в смысле «абсолютно негативной интернационализации». Он остается на поверхностном плане и перемещается горизонтально среди всех разнообразных теорий, сравнивая и исследуя их по достоинствам или недостаткам их индивидуальных выводов.

Юнгианцы, которые хотят дополнить предположительно несовершенную юнгианскую психологию элементами из других теорий (например, теориями Мелани Клейн, Кохута), рассматривают работу Юнга словно в сравнении с библиотекой (его индивидуальные идеи и теоретические утверждения, заменяющие библиотечные книги по этой аналогии). Библиотека – это почти «идея» (например, идея мира) в кантовском смысле из-за ее основной незавершенности; вы всегда можете добавить еще один том, так же как и при подсчете, вы всегда можете добавить еще один номер, даже не дойдя до конца. Но эта незавершенность никогда не выходит за пределы эмпирического пространства. Несовершенство или «бесконечность» практичны, а не логичны. Напротив, произведение искусства можно сравнить с тем, как был определен символ (например, Гете и, аналогично, Юнг). Это изображение поистине бесконечного и, как такового, «живого» Понятия. Поскольку Понятие является живым и порождающим, оно никогда не может быть полностью осмысленно, как может быть осмысленна определенная позитивная концепция (например, понятие трехколесного велосипеда). Но обратным этому есть то, что каждая часть всей работы вдохновлена и анимирована Понятием. Вот почему фрагментированное или незавершенное произведение искусства имеет свое собственное совершенство, поскольку «целое» Понятие действительно присутствует не только в работе как в целом (так же, как понятие трехколесного велосипеда находится в реальном трехколесном велосипеде как в целом), но и в каждой части (в то время как части трехколесного велосипеда суть то, чем они являются, только до тех пор, пока они интегрированы в целый трехколесный велосипед, по отдельности они – бесполезные куски металлического изделия).

Это нормально – хотеть другую психологию. Вы можете подвергнуть психологию Юнга имманентной критике. Или вы можете даже ненавидеть и отвергать его. Почему нет? Но подрывать нынешнюю психологию, тайно переосмысливая «жанр», к которому она относится, и так сказать, «говорить» об этом, говорит о недостатке интеллектуальной честности или чувствительности. Кажется бестактным не почтить в своем методологическом отношении эту работу (как и любую другую великую работу) как Гештальт, как опус, другими словами, как своего рода «субъективность» или «личность», неприкосновенность которой нужно уважать, как неприкосновенность людей, так же, как кажется бестактным имплантировать готические шпили на греческие храмы (хотя, конечно же, у греческих храмов вообще «отсутствуют» шпили!). Хотеть «завершить» психологию Юнга, добавив к ее теории новые части о психологическом развитии эго в раннем детстве и о микроанализе процесса взаимодействия в аналитической практике, редукционно: категория более высокого порядка или логически более сложная (работа) сводится к более простой (сборник идей, нуждающихся в новых дополнениях). И это не психологично, поскольку психология зависит от безусловного (методологического) отказа от внутренней глубины и отрицательности собственного Понятия. Логический статус труда Юнга, конечно, не относится к произведению искусства. Но, как и работа любого великого мыслителя, она имеет свой рабочий характер (и, следовательно, свою внутреннюю завершенность или целостность), как и произведения искусства. Наука может по праву представить себя как проект строительства великого здания, к которому каждый ученый и каждое поколение ученых добавляют один или несколько камней, не ожидая когда-либо завершения строительства. В то время как у нас есть бесконечное количество камней, которые вместе составляют одно незавершенное здание науки как таковое, произведение искусства является исключительным и априорно завершенным само по себе. Но искусство как таковое «платит» за эту самодостаточность каждой работы, тем, что состоит из бесчисленного множества произведений искусства. Психология отличается от бесконечного проекта науки, проводимого армией исследователей, и от бесконечного количества уникальных и независимых произведений искусства. Подобно алхимии, она имеет общее с наукой в том, что это есть один и тот же опус, один ляпис, над которым работают все психологи. Но с искусством она разделяет отсутствие кумулятивного аспекта; каждый психолог работает из своей собственной ответственности и из своего личного непосредственного доступа к глубине Понятия, что придает психологическому опусу его априорную полноту. Как и в христианском учении, один Дух и одно Тело распределяются среди Многих, поэтому единство и различие в лавовом потоке и камне психологии всегда одно, но появляется у многих людей и в каждом случае в уникальной форме. Идея aurea catena – это представление этого единства и различия. Поскольку искусство и наука являются противоположностями в этом контексте, то, что разделяет психология с одной, отличает ее от другой. Есть еще одна особенность психологии, которая отделяет ее от обоих сразу. Это ее абсолютная негативность. Произведение искусства, хотя само по себе является абсолютно негативным, тем не менее чувственно и, следовательно, позитивно присутствует. В психологической работе иначе. Как живое понимание, оно существует только в уме, как процесс мышления или понимания. Алхимический ляпис, камень Юнга, который необходимо обработать, не имеет чувственного присутствия, это всего лишь понятие, лишь логическая форма ума. У науки тоже нет чувственного присутствия, но знание, которого она достигает, находится в статусе позитивности, так что, хотя она существует только в уме, она также по существу позитивна. Благодаря абсолютизированной негативной интериоризации внутрь себя, психология существует только в ее исчезновении и в виде текучести двустороннего движения между потоком лавы и камнем. Психология объединяет в себе то, что негативно как в искусстве, так и в науке, а также отбрасывает то, что позитивно. Даже если кто-то подходит к своей работе, как к имеющей в самой себе все, что ей нужно, в одном смысле она, тем не менее, нуждается в завершении. Чтобы понять, что это за смысл, я просто должен вернуться к тому, что было сказано о том, что «Где был образ (или утверждение позитивного факта), там должна быть мысль».  То, что все еще неявно, должно быть сделано явным. По словам Юнга, он должно быть «завершено» («völlig» gemacht). Это чувство завершения не нуждается в каком-либо взгляде вправо или влево, чтобы увидеть, чему учат и что делают в других школах. Работа по завершению не требует ничего, кроме как полностью полагаться на то, чтобы даже отказаться от себя, чтобы в психологии было все, что ей нужно в самой себе. Только эта «психологическая вера»93 делает возможной абсолютно-негативную интериоризацию во внутренний источник психологии, бесконечность и абсолютную негативность Понятия, из которого черпается то, что должно быть сделано явным. Все это здесь. У психологии есть источник, из которого она может черпать свою жизненную силу и творчество внутри себя. Наша задача – все больше и больше полировать «зеркало» внутренней негативности психологии и, таким образом, превращать ее, как Концепцию, в понимание большей реальности (Wirklichkeit) и сделать ее более понимающей реальность (более интенсивно, более душевно).

Мне кажется, что при нынешнем положении дел в конвенциональном юнгианстве настоящий объект психологии даже не может быть замечен. То, как устроена психология, несоизмеримо с ее собственным предметом.

юнгианская культурология
  class="castalia castalia-beige"