Перевод

Логическая жизнь души

Вольвганг Гигерих

Логическая жизнь души

Глава 7.

Актеон и Артемида: Художественное представление понятия и (психо-) логическая интерпретация мифа.

Краткое изложение мифа об Актеоне уже было дано в предыдущей главе. Теперь мы хотим посвятить себя интерпретации этого мифа, который, как я утверждал, был мифом о Понятии. Это миф о Понятии, и как таковой – миф о понятии Истины – и понятии истинной психологии. Почему, я надеюсь, станет ясно из последующего обсуждения. Понятие Истины и истинной психологии представлено в образах охоты и дикой природы. Поскольку «интерпретация» истории означает «предоставление понятия об этой истории», интерпретация этого мифа сводится к тому, чтобы представить понятие об охоте и, в то же время, – понятие о Понятии.

В результате предыдущей критики имагинальной психологии и ее принципов интерпретации мы можем приступить к нашей интерпретации вооруженные пониманием что то, что сюжетно выглядит как разные события или этапы развития, должны будут (психо-) логически пониматься как такое множество различных определений или «моментов» одной и той же «истины», а в частном случае мифа об Актеоне эта «истина», которая повествовательно была переведена в драматическую историю, является конкретной истиной или понятием Понятия, Концепта – понятием самой Истины. Всего в этой истории есть шесть «моментов», требующих нашего внимания:

1. Охота. Охотник.

2. Вхождение в неизвестный лес. Дикая природа.

3. (Третий момент должен оставаться загадкой на данный момент, он будет раскрываться в ходе нашего обсуждения).

4. Созерцание обнаженной богини Артемиды.

5. Превращение в оленя, и, наконец,

6. Разрывание на части своими собственными охотничьими собаками.

Далее я хочу мыслить этот миф, останавливаться на его образах и преданно следовать за движением и взаимосвязью различных его моментов. Прояснить, что означает «мыслить миф», «останавливаться на его образах», можно было бы, взяв метафору из области орального поглощения (если такая аналогия может быть позволительна) и сказав, что это подобно тому, чтобы позволять каждому определению мифа таять во рту. При помощи этой метафоры я главным образом хочу подчеркнуть два аспекта. Во-первых, мыслить и постигать не подобно яростному разрушению каждого мотива, пережевывая его зубами. Это скорее похоже на то, чтобы дать ему раствориться самому по себе и тем самым открыть его собственный внутренний смысл. Во-вторых, в отличие от заглатывания пищи, «дать ей растаять во рту» подразумевает медленный процесс. Нет ни спешки, ни торопливого перескакивания от одного мотива к следующему, динамика сюжета истории не увлекает вас к ее финальному итогу. Каждый мотив или определение высоко ценятся сами по себе. Каждый имеет свою (логическую) жизнь и свой «конец» (finis, télos) внутри самого себя. Таким образом, каждый должен быть исчерпан, как бы то ни было, и если предполагается переход к следующему мотиву, он должен произойти в результате этого исчерпания, вследствие которого данное определение «естественно» открывается в следующее изнутри самого себя.

Мы будем исследовать один небольшой мы, и нам придется оставаться строго в пределах его узких границ. Но мы, со своей стороны, не будем подходить к этому процессу с узостью ума. Сосредоточившись исключительно на внутренней сложности нашей истории, мы привнесем в нее гораздо больший теоретический интерес. Один из вопросов, который будет направлять нас, поскольку он должен направлять всю психологическую, всю психотерапевтическую работу, есть фундаментальный вопрос о том, что такое психология, что такое душа.

Первое определение

Охотник, или интенциональность по отношению к Другому

Понятие – это душа в качестве (желания) познания, душа в том «архетипическом» моменте своего само-отношения, в котором она – душа – познает, узнает, осмысливает себя. Понятие или Концепт не следует путать с формально-логическим абстрактным понятием, которое статично и сопоставимо с простым ярлыком, который мы наклеиваем на вещи, поскольку оно имеет свой референт вне себя. Понятие как оно мыслится здесь, напротив, само по себе есть движение, движение души или ее способ найти и узнать себя. Поскольку душа – на пути к самой себе, ее пока еще нет здесь. По этой причине она не может понять, что то, к чему она стремиться, есть она «сама», есть ее собственное; она (пока) воображается как отдаленная цель, отстраненная от нее. Она выглядит как другое, как Другой, то, однако, к чему душа ощущает себя страстно притягиваемой или гонимой – обязательно так, поскольку, неведомо для нее самой, это (кажущееся) Другое есть она сама или ее истинная самость196, принадлежащее ей самой. Вот почему Актеон представлен как охотник. Первое определение понятия: разрешенная интенциональность, страстное желание найти неизвестного Другого197 (преследуемого зверя), достичь и схватить его, желание неустанно целиться и стрелять, попасть и пронзить – убить. Желание убить здесь –первая непосредственность абсолютной приверженности другому, стремления передать себя (все свое существо) ему в момент решающего контакта.

Второе определение

Первозданный лес, или открытие себя Инаковости

Но Актеон бесцельно блуждает (Овидий говорит «шагом бесцельным бредя») по «незнакомому лесу». Он не приступает к делу с какой-либо предвзятой идеей о добыче в своем обозе (какой она должна быть и где ее можно найти). Охотник еще не приблизился или еще не сосредоточился на чем-то конкретном. Хотя есть страстная приверженность и непоколебимая сосредоточенность на Другом (первое определение), что есть это Другое, а так же где и в качестве чего оно проявит себя, вовсе не является заранее позитивно предопределенным. Оно действительно неизвестно. Со стороны охотника существует полная открытость и восприимчивость к тому, какая дичь (если она на самом деле будет) представит себя. И сама идея как раз и заключается в том, что она должна представить себя сама. В противном случае, если бы Актеон предвидел то, что должно произойти, его вхождение в первозданный лес был бы обречено на провал: даже будучи буквально там, он, тем не менее, фактически окажется (или останется) в одомашненной, цивилизованной области, потому что контроль и предсказуемость – то, про что эта область в целом. «Понятие» не означает «убоя» «животного», которое (фактически или образно) уже огорожено или одомашнено, оно не означает концептуальное осмысление «заранее подготовленного» объекта. Для Актеона охота – это не просто практическая забота о том, чтобы добыть пищу, иметь успех, это также приключение, рискованное предприятие (от слова «advent!) истинной встречи, встречи с Другим, которое(-ый) свободно(-ден), является собственной субъектностью и имеет настоящий шанс. Только тогда это может быть встреча с Истиной как таковой, с собственной правдой души, пусть даже истиной в конкретном и непредсказуемом облике той или иной добычи.

* adventure (англ.) – приключение, происходящее от слова advent (англ.) – открытие, появление

В этом контексте заслуживает внимания то, что мы слышим о великих королевских охотничьих экспедициях облавного типа в Древнем Китае. Коментатор отрывка И-Цзин так говорит об этих охотах: «Когда затравливание завершалось и были готовы начать стрельбу, одна сторона ограждения, в которую загоняли дичь, оставлялась открытой и неохраняемой»198. Как сообщает нам текст самого И-Цзин, слуги короля затравливают дичь только с трех сторон, позволяя животному или птице, которая оказалась на этой неохраняемой стороне, уйти. Древние короли, очевидно, чувствовали потребность не в том, чтобы неизбежно окружить дичь, и это даже в таком типе охоты, которая проходила с загонщиками и вольером! Предполагалось, что у животных будет реальный шанс. Необходимо было сохранить некоторую открытость. Не было стремления к тотальной эффективности. Это поистине царское великодушие древних китайских царей проливает свет на «варварство» нашей технологической культуры с ее беспощадным культом «эффективности» (эксплуатация дождевых лесов, промышленный крупномасштабный чрезмерный лов рыбы в океанах, добыча тонны горной породы ради трех граммов золота, если привести лишь три вопиющих примера, к которым, конечно, в книге по психологии добавляется новый культ «эффективности» в психотерапии).

В нашем мифе нет лабораторной ситуации, в которой какое-то вещество неизбежно должно содержаться в пробирке или в которой подопытные животные специально разводились бы и беспомощно подвергались заранее подготовленному набору вопросов. Нет «гипотезы», подлежащей проверке. Здесь нет также охоты, в которой дичь загоняется в вольер, окруженная со всех сторон. Напротив, есть смелое вхождение в бесконечное пространство первозданного леса, вход «в нейтральную зону»199. Используя формулировки Юнга, мы можем сказать, что Актеон – это «человек ... который, движимый своим даймоном, выходит за пределы» сферы привычного и, таким образом, «действительно вступает в «нехоженые, девственные области», где нет намеченных путей, и никакое убежище не простирает свою защищающую крышу над его головой. Нет предписаний, чтобы направлять его, когда он сталкивается с непредвиденной ситуацией...»200. Такое рисковое предприятие равносильно смелому открытию себя для неизвестности и ее опасностей. Из-за этого риска Актеон не только фактически и буквально, но и по существу (логически) находится в дикой местности, пустоши, в бесконечности, в мире до того, как он был позитивизирован, определен и разделен.

Первозданная дикость – это не особое место. Это психологический способ бытия-в-мире или логический статус, в котором рассматриваются жизнь и мир. Она везде, где происходит неустанное раскрытие себя неизведанному в его бесконечности и с его непредсказуемостью. «Дикость» – это метафора логической негативности души. Актеон входит, так сказать, в сферу «пред-существования» в смысле, описанном в предыдущей главе.

По существу, Актеон является точной противоположностью домоседу из древней Исландской саги, с образа которого мы начали. Для Актеона войти в а первозданную дикую природу есть его природа. Чтобы побудить его к этому не потребовались бы язвительные замечания его матери.

Так за чем же охотится Актеон, когда охотится на какую-то дичь? Он охотится за логической жизнью души и негативностью логики. Это то, что наделяет охоту силой непреодолимого азарта. (Для некоторых людей охота в буквальном смысле до сих пор имеет эту непреодолимую силу, хотя они не ответят, «за сферой логической негативности», если их спросят, как в вопроснике, за чем они на самом деле охотятся). Если бы Актеон искал только что-то позитивное201, ему не нужно было проникать в область дикой природы. Он мог бы убить корову или козу. Первозданная дикость – это область логической негативности, так же, как и все позитивно данные вещи относятся к «одомашненной» сфере, которая является сферой позитивности (позитивная реальность, Realität).

Первые два определения Понятия, которые мы обнаруживаем в этом мифе, противоречивы: абсолютная направленность и желание достичь цели и убить, с одной стороны; восприимчивость, отсутствие цели и незащищенность – с другой. Но эти два определения являются неотъемлемыми частями этого единого понятия «охота». Позиция, представленная в образе Актеона – охотника – не является ни позицией «настигания Другого», ни позицией «разоблачения себя для него» как для того, что могло бы выйти на тебя из любой точки пространства первозданной дикости, окружающей тебя. Нет, это противоречивое единство, заключающееся в том, чтобы одновременно приближаться к Другому, окружать его и быть окруженным им со всех сторон. Это нападение, даже убийство Другого, которое тем не менее оставляет Другого совершенно свободным и нетронутым (как станет понятно далее). Помыслить это абсолютное противоречие – задача, которую ставит перед нами начало этого мифа.

Теперь на самом деле наступает черед обсуждения третьего определения. Но по причинам, которые станут ясны, третье определение нам придется обсудить лишь после четвертого.

Четвертое определение

Эпифания обнаженной Артемиды,

Или откровение сокровенной истины Другого

Понятие – это не только намерение, желание, стремление к познанию, но и исполнение этого намерения: фактическое познание или явление Истины. Другими словами, Понятие является противоречивым единством стремления и его выполнения, это незавершенный поиск и завершающее открытие. Актеон в его бесцельных блужданиях в бесконечном лесу внезапно обнаруживает обнаженную богиню.

Это важнейший момент. С самого начала мы должны понимать, что наш миф противоречит таким разным позициям, как позиция Лакана, который учил, что есть желание, но это желание является принципиально и необходимо неосуществимым, и позиция Юнга и Хиллмана, которые утверждали, что цель важна лишь как идея, в то время как действительно важным является способ. Наш миф документально подтверждает, что удовлетворение, осуществление возможно, что оно существует. Расширив эту идею, можно даже сказать, что цель важна лишь в той мере, в какой она действительно достигнута.

Первым вопросом для нас в целях психологического прочтения этой истории является вопрос «кем» является Актеон, «кем» является Богиня? То есть, кто встречает кого? Вопрос о том, кем является Актеон, должен был быть рассмотрен выше под заголовком первого определения. Но мы приняли Актеона просто как данность. Причина того, что мы поднимаем этот вопрос и отвечаем на него только сейчас, заключается в том, что кто есть Актеон не может быть отделено от того, кто есть Артемида. Они взаимно определяют друг друга. Так кто кого встречает? Ответ таков: здесь душа встречает саму себя как искомого Другого. Она как охотник встречает и осмысливает себя как обнаженную истину (Артемида в своей девственности), как лишенную покрывала статую в Саисе*, как абсолютную истину, как кантианскую «вещь-в-себе» (в отличие от «внешнего облика»).

* «лишенная покрывала статуя в Саисе» (the unveiled statue at Sais) – аллюзия к стихотворению Ф.Шиллера «Das verschleierte Bild zu Sais» («The Veiled Statue at Sais»), в котором говорится о юноше, что, желая познать Истину, сорвал покрывало со статуи богини Изиды в Саисе.

Для нас Актеон и Артемида не являются на самом деле двумя отдельными и очень разными (действительно противоположными) существами, мужчиной и женщиной, человеком и богиней. Оба вместе они есть душа, одна и та же душа202, которая здесь, однако, раскрывается в сизигии противоположностей, чтобы осознать себя как Понятие. Душа едина не в том же смысле, в котором мы привыкли воображать себе вещи как нечто Единое. Она не есть двуединство, но не есть и множество. Она есть самотождественность203. И таким образом она есть, как мы подчеркивали ранее, единство единства и различия, или (логическая) жизнь. Наш миф – это один из архетипических моментов в логической жизни души, один момент в «твореньи, перетвореньи, вечного духа вечном развлеченьи» (поскольку Юнг неоднократно выражал это формулировкой, взятой у Гете204), которую можно было бы назвать «моментом Истины». Во всех этих таких разных мифах и архетипических образах душа говорит о самой себе, как Юнг сказал там же. Все они показывают одно и то же: природу души. Мифы не говорят об уже позитивированных и разделенных областях человеческой жизни, о нашей сексуальности, комплексе власти, человеческих взаимоотношениях и т.д. Душа тавтологически говорит о себе, о своей собственной (тождественной) природе. Она отображает логику своей природы как души, или психологию.

Но поскольку душа не есть своего рода «вещь», нечто позитивное, но есть логическая жизнь, она должна проявлять свою полную природу во многих мифах и образах, каждый из которых представляет ту же природу души, какой она являет себя в другом из моментов её логической жизни, и с точки зрения одного из этих моментов. Любой «архетипический момент» жизни души отображает всю правду о природе души, но только так, как она освещается с точки зрения этого конкретного момента. «Момент Истины» – это тот архетипический момент, который (помимо того, чтобы показать всю правду о душе) также показывает эту истину с конкретной точки зрения души как абсолютной Истины или фактического, исполненного познания – Понятия. У души есть много других моментов, исходя из которых можно изобразить всю правду о ее природе. Наряду с

  • открытием себя как абсолютной истины (Актеон и Артемида),

  • она также похищает себя, унося в глубины подземного мира (Гадес и Кора),

  • преследует себя в саморефлексии своей инстинктивной природы (Пан и его нимфы),

  • заманивает себя в свою собственную глубину (рыбак и русалка),

  • добровольно привязывает себя к мачте корабля, чтобы пережить себя как абсолютно непреодолимое, завораживающее очарование (Одиссей и Сирены),

  • выставляет себя как монстра, которого нужно преодолеть, чтобы бросить самой себе вызов в развитии героической воли и одержании победы над собой (подвиги Геракла),

  • наслаждается вечной иерогамией с самой собой (Уран и Гея),

  • чествует свою собственную само-совершенность (божественная пара, например, Зевс и Гера),

  • блаженствует в своей собственной комплементарности (красавица и воин, Афродита и Арес),

  • вступает в кровосмесительную, запретную связь с самой собой и тем самым открывает для себя измерение трансцендентности (mysterium coniunctionis, рождение души-ребенка в Rosarium),

  • оплодотворяет, зачинает и воспроизводит саму себя (например, Зевс и Семела / Даная / Алкмена),

  • яростно возбуждает себя и проникает в себя (Посейдон и Гея),

  • теряет и вновь обретает себя, но лишь как безвозвратно для себя утраченную, другими словами, как снятую (поэт Орфей и Эвридика),

  • сталкивает себя со своей собственной снятостью и выбивает себя из собственной невинной самодостаточности (Синяя Борода и его жена),

и так далее.

Мы говорили, что миф об Актеоне – это миф о «моменте Истины». По обе стороны у нас душа. Душа в человеческом облике охотника встречает саму себя, душу как божественную обнаженную Истину. Таким образом, это миф, который закладывает понятие истинной психологии. Здесь мы, наконец, настигли то, что выше было простым утверждением о мифе об Актеоне. Психология есть постижение душой самой себя. Более конкретно, встреча души с самой собой или познание самой себя как обнаженной Истины в ее «девственности» (т.е. как таковой для самой себя, до любого рода запутывания или переплетения с чем-либо еще, и отдельно от любых предубеждений или предрассудков). Бытие «обнаженным» присуще понятию Девы (а также жизни в раю или сфере «пред-существования») быть «голым». Лишь после падения Адаму и Еву понадобилась одежда. Актеон – это образ души как человеческой психологии205, как эмпирическое желание узнать правду о себе, и как теория о себе, которую она фактически смогла развить к настоящему моменту в реальной жизни. Однако Актеон, охотник, является образом души не как любой психологической теории. Это такого рода theoria, которая без каких-либо оговорок и систематических ограничений (таких, как те ограничения, которые должны гарантировать «научный объективизм»), подвергает себя à corps perdu* беспощадной дикости своего объекта исследования (т. е. всему, чем может быть конкретное проявление души, теорией которого она является в каждом конкретном случае). Именно душа как theoria о самой себе, из-за этого безжалостного саморазоблачения и благодаря дерзновенному вхождению в девственный лес, фактически видит саму душу в ее чистоте и божественности, тем самым становясь свершенной, или истинной, психологией, или отвечающей понятию о себе. Поскольку душа есть самотождественность, она сама по себе является единством самой себя и (психологической) theoria о себе. Душа – не просто объект психологического исследования! Она не есть лишь половина самой себя! Она – и то, и другое одновременно: то, что знает (или желает знать), и то, что должно быть познано. Ее познание самой себя не является второстепенным дополнением, которое следует за явлением, за ее существованием и сущностью. Она существует лишь как ее собственное познание себя («душа всегда мыслит»). В царстве души то, что приходит позже (гистерон), идет певым (протерон): лишь познание душой самой себя ведет к ее существованию как к существованию того, что должно быть познано.

* опрометью, без оглядки, очертя голову, всецело (фр.)

Почему психология человека представлена в образе охоты? Поскольку психология находится в поисках души, она охотится за истиной души. Изначально она еще не достигнута. Психология начинается с незнания того, что она должна знать. Он начинается с позитивности повседневной жизни, в основном связанной с прагматичными вопросами и проблемами выживания в самом широком смысле этого слова, с того, что алхимия называет unio naturalis, и должна прокладывать себе путь оттуда от эмпирического и каузалистического подхода через воображаемый (альбедо) к психологии, которая знает душу. Психология должна покинуть «цивилизованную сферу» позитивного и «естественного» (в психологическом, алхимическом смысле этого слова) и войти в дикую логическую негативность души.

Следствием этого утверждения является то, что человеческая психология не является деятельностью эго. Она не есть также эго-психология. Это работа самой души, душа в поисках себя и открытии себя в своей безжалостной истине206. Как сказал Юнг, «в любой психологической дискуссии мы ничего не говорим о психике ... психика всегда (в немецком варианте Юнга «unvermeidlicherweise» = «неизбежно», «неминуемо» говорит о себе»207. Согласно этому утверждению, даже эго-психология и научная психология «неизбежно» есть рассказ души о себе. Но, конечно же, существует большая разница между психологией, понимаемой как речь научного эго о душе, и психологией, которая осознает себя как рассказ души о самой себе. В первом случае эго, которое является лишь станцией на уроборическом пути саморефлексии души или рупором для ее монолога, для lógos tēs psychēs pros hautén (Платон208), ошибочно209 принимает себя за независимый конечный пункт во «взаимосвязи между субъектом и объектом», воображаемой как буквальная двойственность. Однако последняя форма психологии, т.е. поиск самой души и открытие себя в своей собственной безжалостной истине, может произойти только тогда, если и когда человеческие психологические начинания таковы, что они действительно вступают в первозданную дикость. В самом устройстве своей логики психология должна быть «диким психоанализом». Она не может быть истолкована как наука, т. е. прирученная, цивилизованная – взирающая из-за забора (из безопасности и защищенности, которые дает эта позиция) на огороженной территории предопределенной конечной реальности, называемой «человеческой психикой». Ее место – область предсуществования, а не сфера эмпирического времени.

Когда психология перемещается в дикую местность, и что это за дикость? Я должен дать два ответа на этот вопрос.

Первая: когда она не хочет быть «объективной» теорией «о» психологической реальности, а скорее теорией, которая безоговорочно раскрывает себя своему предмету – душе (какой она предстает, будь то в великих архетипических свидетельствах души в нашей традиции или в какой-либо конкретной жизненной ситуации); когда, отказываясь от своей авторской позиции, она как субъект безоговорочно подвергает себя своему объекту (своему предмету) как действительно неизвестному и со всеми дилеммами и противоречиями, в которые понятие этого предмета может вовлечь нас, со своим смущающим «метафизическим» измерением, своей опасной близостью к суеверию и «оккультизму», своей «безумной» диалектикой – то есть, когда она подчиняется абсолютной негативности своего собственного предмета изучения. В случае мифа об Актеоне психология находится в дикой местности, когда позволяет Актеону быть (образом) психологии (а не личности), которая идет в лес.

Если бы Актеон не был самой душой, которая в качестве человеческой психологии приближается к себе как Истине (или открывая себя непредсказуемой истине своего понятия), тогда, очевидно, не было бы психологии, которая входит в дикую местность, но тогда не было бы никакой дикости вообще. Ибо, если бы Актеон рассматривался просто как личность, он бы, конечно же, рискнул отправиться в дикий лес; но эта «дикость» – не настоящая дикость. Она была бы лишь такого рода «дикостью», для которой он использовался бы как подставное лицо для того, чтобы манекен, чтобы отправить его вперед, в то время как психология могла бы спокойно оставаться позади и просто наблюдать и записывать то, что он испытывает там. Дикая природа не является заданным местом. Она является таковой только если и когда психология полностью (со всеми ее скрытыми лежащими в основе предположениями, с ее неявным самоопределением и самим понятием души и т.д.) подвергает себя процессу радикального самопознания, которому в принципе должно быть позволено свергнуть любое или все эти предположения. Без всяких исключений. Нет никакой дикости, если сама идея души и психологии не поставлена постоянно на карту в каждой конкретной психологической проблеме, которая обсуждается. До тех пор, пока психология (ее логическая конституция) содержится отдельно от нее (что происходит, когда она понимается как антропологическая наука), она ipso facto остается (или скорее: учреждает себя в качестве) прирученной сферы, в качестве уже «огороженной» психологии, что является терминологическим противоречием. Как понимал Юнг, у нее не может быть «ограниченной области работы»210. Дикость подразумевает: никаких на всякий случай спущенных собак, которые могли бы даже напасть на своего хозяина. В городе и в городских парках собак нужно держать на поводке.

Психология, которая держит психологические явления «привязанными» к человеку в качестве «его психологии», находится на поводке у этого человека как личности. В качестве патологических и деструктивных, какими эти психологические явления могут быть для эмпирического человека, тем не менее им никогда не разрешалось поворачиваться против его онтологического статуса как личности (субъекта) и разрывать его на части, потому что его личность выступает по определению нетронутым вмещающим сосудом для иначе, вероятно, бурного, может быть, даже разрушительного процесса. Сама психология также защищена от того, чтобы быть разодранной на части своим предметом изучения, от того, чтобы быть разлагаемой (снятой) душой как логической негативностью или «предсуществованием», поскольку она задумана как нетронутый сосуд для «психологической реальности». Точно так же психология, которая хочет быть наукой, поставила себя неприкосновенной в своем фундаментальном логическом статусе, несмотря на всю свою открытость к новым эмпирическим данным в реализации своего научного метода.

Если бы мы нам нужно было описать в алхимических терминах, что означает дикость, мы должны были сказать, что сам artifex* входит в алхимический сосуд. Преодолено разделение между сосудом (выражаясь психологически: одновременно им самим как сосудом, так и полем психологии как сосудом), с одной стороны, и тем, что находится внутри сосуда, с другой. Prima materia втягивает сам сосуд в процесс разложения и испарения, которые, как изначально считалось, он должен вмещать в себя любой ценой. Сосуд поддается. Различие между мной и «моим процессом», «моим развитием», «моими личными проблемами» аннулировано. Устраняется размежевание между психологией как полем и «психологией людей», изучаемой в этой области. Психология снимает себя как «непосредственную психологию» (как изучение «психологии людей») и, тем самым, располагается в ее arché. Ибо arché – начало – психологии есть ее снятие саой себя, снятие идеи «существующего бытия», другими словами, «антропологических предрассудков».

*творец, мастер

Понятие психологии как исследования того, что происходит в людях, не позволяет психологии быть «диким» психоанализом. Вот почему мне пришлось наброситься на персоналистическую интерпретацию Актеона. Она принижает и уменьшает этот миф. Она подрывает саму его цель. Он все еще повествует о дикой природе, но только во многом так же, как мы можем смотреть натуралистические фильмы о хищных животных по телевизору с безопасного расстояния кресла в гостиной. Это не настоящие присутствие дикости, это не более чем ее фантом или игрушечная версия. Дикость на самом деле присутствует только тогда, когда мы – испытуемый субъект – полностью подвержены ее действию. Нет, не мы как люди, но сама наша психология, наше понятие психологии. Это просто не работает. Миф об Актеоне не допускает персоналистической интерпретации Актеона. «Дикая природа», «обнаженная Богиня», «отвязанные собаки» требуют отсутствия сдерживания. Они требуют осознания того, что то, что входит в первичный лес, является психологией как тотальностью, а не просто абстрактным человеком, который обладает психологией или «создает» психологию (будь то в качестве хобби или профессии). В противном случае мы придем к идее «загнанной в угол» или «прирученной дикости» – идеи, которая, если ее принять всерьез, неизбежно приведет к самоуничтожению.

Второй ответ на вопрос об образе дикой природы, в равной степени, если не более, важный, чем первый, заключается в том, что психология проникает в первозданную дикость в тот момент, когда она, без всякого сомнения, принимает вопрос об истине. В тот самый момент, когда она готова честно столкнуться с этим вопросом, она покидает безопасные границы огороженного цивилизованного мира и нарушает неписанный закон современности, который запрещает вопрос об итстине под видом всякого рода методологических предостережений и предупреждений против человеческого гибриса*. Но то, что представляет собой скромное понимание наших «человеческих ограничений» и «конечной природы человеческого существования», в действительности является заповедью. Это запрет покинуть огороженное царство «человеческого, слишком человеческого». Отправиться в дикую природу означает оставить позади «человеческое, слишком человеческое» и догму о простой конечной природе человека. Это означает не что иное, как проникновение в «бесконечность», «в вечность», в сферу абсолюта. Это означает встретиться с «целым» или смотреть на жизнь и проживать ее как «цельный человек». Какой еще смысл мог бы иметь термин «дикость»? Опьянения? Употребления наркотиков? Бешенства или любой другой буквальной дикости?

* Ги́брис, хю́брис (др.-греч. ὕβρις – дерзость) – высокомерие, гордыня, спесь, гипертрофированное самолюбие.

Любое другое движение, которое на самом деле не переходит в бесконечность, на самом деле не покидает одомашненный мир. Догма единственной конечной природы нашего существования – это забор, который мы рисуем вокруг себя, и, прячась за ним, мы создаем логически (не обязательно фактически) безопасную и комфортную сферу обычной жизни, которая по определению защищена от дикой природы. Истина, абсолют, бесконечность: здесь начинается необузданное, необработанное. Вот где пролегает наш рубеж. Чтобы отправиться в дикую природу, мне не нужно идти в тропический лес Бразилии, покорять самые высокие горы или заниматься банджи-джампингом. Мне не нужно присоединяться к эзотеризму Нью Эйджа. Мне не нужно употреблять психоделики. Я могу оставаться там, где я есть, в моей реальной ситуации. Все сказанное мной, что я мог бы сделать, никогда не вывело бы меня из этого мира, о котором было справедливо сказано «граница закрыта»*. Она закрывается все плотней и плотней с каждым днем. И такой предельный, поразительный опыт только способствует ее дальнейшему закрытию. Но пока граница закрывается, открывается наша новая, современная граница.

* «Теория границы» («тезис фронтира», англ. Frontier Thesis) — идея, выдвинутая в 1890-х годах американским историком Фредериком Тёрнером, которая объясняла особенности развития Соединённых Штатов взаимодействием с фронтиром (границей американских поселений). Таким образом Тёрнер пытался доказать самобытность социальных институтов США и объяснял разнообразие внутри американской нации различиями подобного взаимодействия.

Я сказал, что есть два ответа на вопрос о том, как и когда психология переходит в дикую природу. Возможно, это только один ответ, второй содержит первый в себе. В тот момент, когда мы позволяем себе столкнуться с вопросом об истине, больше не остается места для психологизма, для той редуктивной, прирученной «психологии», которая изучает чувства людей, идеи, образы и т.д. В тот момент, когда мы обеспокоены истиной этих чувств, идей, фантазий, образов (таких, как образ Бога), в лес отправляется не просто Актеон (или вы, или я) как человек. Это наша психология как таковая, ее логика, подчиняется своим собственным неотъемлемым потребностям и сложностям собственной внутренней сущности. Коррелятом* абсолютной истине может быть только нечто, что само по себе прежде всего ноэтично – сама психология, а не человеческая личность.

* коррелят, соотносительное понятие – понятие, неизбежно предполагающее существование другого понятия («родители» – «дети», «учитель» – «ученик»).

В дикости человек встречается с абсолютная Истина, но изначально сама Истина, наоборот, превращает сферу, в которую сначала входить человек, в первозданную дикость. Абсолютность Истины или целостность «целого» – это то, что составляет «дикость». Поскольку истина не относительна, здесь нет удержания, нет ничего позитивного, к чему она была бы надежно прикреплена, с чем бы она соотносилась. Она есть чистая негативность. Как я уже отмечал, это дикая местность не является каким-то конкретным географическим местом, находящимся где-то. Она – любое место, если, и только если к нему приближаются в духе бескомпромиссной приверженности поиску Истины. Это область предсуществования. «Дикая местноть – там, где я, как адепт, как сознание, как моя психологическая теория, очертя голову вхожу в реторту.

Этот образ полезен. Он демонстрирует, что дикая местность – не буквальная дикая местность, не находится буквально «снаружи» забора, не буквальное бесконечное пространство вовне. Мне не нужно покидать консультационную комнату и выходить через дверь в общественный мир. Нет необходимости в подростковом разбиении сосудов*. Дикая природа (сфера того, что не огорожено) находится только внутри ограды, внутри сосуда, но, конечно, только если я неустанно подвергаю свое онтологическое самоопределение и само понятие о себе как о существующем человеке этому «внутри». Бесконечность можно найти только в пределах судна. Это противоречие отражает логическую негативность дикого, свойство Перевернутого Мира, характерное для того измерения, которое мы зовем душой. Дикая местность является специфичной, определенной, здесь и сейчас, этим моментом, этой ситуацией (ключевое слово «каждый»). Это не смутная общность и уклончивая абстракция бесконечного простора вокруг сосуда или вокруг нас, пока мы всматриваемся в сосуд. Образ «всего вокруг нас», который действительно является неотъемлемым для дикой природы, является результатом нашего активного логического шага подчинения себя, т.е. самого понятия о себе, безоговорочно наличной ситуации. Это не описание пространственного состояния. Дикость является этим только в той мере и до тех пор, в какой мере и до каких пор, пока она порождается. Ее Бытие имеет природу Становления211. Она психологическая или логическая с самого начала. Дикость должна быть помыслена. Ее нельзя «воспринять» или «вообразить».

* «Разбиение сосудов» (Швират ха-келим, ивр. ‏שבירת הכלים‏‎) – понятие в каббале: предшествующая появлению мира космическая катастрофа.

Какова связь между Истиной и дикой местностью? Является ли истина чем-то в дополнение к первозданной природе, что, однако, можно найти в ней, как можно найти деревья, оленей и озера? Нет, Истина является синонимом первозданной дикой местности. Она есть дикая местность, однако не как пустая, неисполненная, потенциальная, но достигнутая, осознанная, исполненная дикая местность. Нам следует помыслить тождественность и различность первобытного леса и Артемиды. Истина или дикая пустынь есть единство самого себя как бесконечного пространства, окружающего Актеона со всех сторон (Инаковость) и самого себя как этого Другого, как четко определенного визави («объекта» восприятия). Артемида есть аморфная дикость сама по себе, но сконденсированная в конкретную форму и облик. Она есть воплощение дикости. Она – внутреннее скрытое свершение, внутренняя истина первозданной дикости, откровение (для Актеона, для того, кто действительно отважился ступить в первозданный лес) того, чем первозданная дикость, увиденная изнутри, истинно является. Чтобы увидеть какую-либо реальность или явление изнутри и в его собственной внутренней правде, вы должны логически отважиться углубиться в него без оглядки, тем самым позволяя ему стать диким.

Можно сказать, что разница между дикой местностью как пространством и обнаженной Артемидой заключается в следующем: пока дикая местность появляется только как бесконечное пространство вокруг вас, которому вы предоставлены, вы все равно видите его как-то извне! Как это ни парадоксально, вы не внутри него, несмотря на то, что (казалось бы) отважились войти в него, и окружены им со всех сторон. Дикая природа, как необъятность, как бесконечная стена Инаковости, по-прежнему является абстракцией. Это простое (недиалектическое) отрицание позитивной, окультуренной сферы. Это еще не негативное, детерминированное ничто (Гегель) огражденной области (отрицание отрицания). Вы положительно покинули сферу позитивности и положительно (физически или воображаемо) вошли в дикую область, но вы все еще видите ее с точки зрения позитивности, которую вы принесли с собой в предполагаемую дикую природу. Когда вы действительно в дикой местности, она проявляет себя также как Артемида. Артемида – не что иное, как дальнейшее определение понятия «дикая природа», раскрытие ее внутреннего образа или тайны. Артемида: а) убивающая охотница, безжалостная «природа», б) непорочная Дева, первозданная, абсолютная и в) разоблаченная. Душа проявляет себя как пустошь (открытое пространство), когда речь идет о безоговорочном подчинении себя ей. Дикая природа – это образ, который подчеркивает, что душа есть бесконечность и все вокруг нас. И что она есть бесконечно непознанная и беспощадная реальность. Пока душа проявляет себя в этой форме, она нуждается в том, чтобы мы подвергались ее воздействию еще более полно, более негативно. Артемида, безусловно, настолько же дикая, безжалостная и девственная, как и первозданный лес. Как Богиня, она обладает такой же бесконечностью. Но она есть образ для души как познаваемой и известной, как открытой, с точными контурами, с лицом и именем; она является образом для души, представляя ее в ее истине с тем же (то есть точно соответствующим) недостатком осторожности, что и у того, кто вторгся в дикую природу. В той степени, в какой я узнал неприкрытую Истину, я могу рассказать о степени безусловности, которой я подвергался (понятие «я») в дикой местности212. Всеохватывающая дикая пустошь, широкая и бескрайняя, является по-прежнему позитивным образом логической негативности души. Или иначе: ее логическая негативность все еще воображаема позитивно. Артемида, напротив, является внутренним секретом этой негативности, тайной, посредством которой негативность является абсолютной, а не просто обычным простым отрицанием: не чем-то вроде Небытия экзистенциалистской мысли (недиалектическая противоположность Бытию). Артемида – позитивный лик этой негативности. Но это позитивное лицо не является ни «другой стороной той же монеты», ни противоположностью негативности. Это, как я уже сказал, ее внутренняя тайна, скрытая глубина или ядро логического негатива, которая показывает, когда (и только когда) отрицательность стала абсолютной: когда она больше не «проецируется» «ввовне» в объект как ее обширность и безликость, ее всеохватывающая Инаковость, но когда она также понимается субъектом как отрицание его способа восприятия или воображения негативного. Артемида – это негативное переживание негативного, абсолютно-негативное «Er-innerung» (интериоризация213) дикой природы. В Артемиде негативность, если она проникла достаточно глубоко (т. е. абсолютно), проявляет себя как само по себе не только ничто, пустоту, отсутствие очертаний. Это то, что делает ее абсолютным (абсолютным негативом), обусловленным противоположностью отрицательности и положительности. Тот факт, что Артемида является позитивной глубиной абсолютного негатива, не означает, что она будет менее негативной, чем дикое, или не будет негативной.

Точно так же вхождение в дикое пространство не может быть простым, позитивным вхождением. Оно также должно быть снятым вхождением, абсолютно негативным открытием себя дикой природе, иначе оно не приведет в первую очередь в дикую первозданность. Другими словами, это должно быть вторжением в первозданность, что само по себе, как вторжение, снова подвергается воздействию дикой природы (ее собственной ужасной бесконечности, негативности).

Для Канта вещь-в-себе не может быть познана. Он ограничил понятие знания или познания только миром как проявленным, вследствие чего понятие познания уже не означает истинного познания или знания истины. Таким образом, кантианское понятие понятия не может быть понятием Понятия психологии. Психология не должна отказываться от понятия голой правды. И она не должна сводить Истину к простому идеалу, к которому можно стремиться, но которого никогда нельзя достичь, – то, что подразумевал Юнг, когда высказал мысль, подтвержденную Хиллманом, что цель имеет значение лишь как идея, но путь – то, что действительно важно. Такая почти попперианская точка зрения означает измену по отношению к психологии и предательство души. Я настаиваю на том, что душа желает познать себя и что она не удовлетворена стремлением к этому самопознанию, но нуждается в реальной, свершившейся встрече с обнаженной истиной.

Наша психология настолько выродилась, что заменила знание этой потребности души ошибочной и в то же время преувеличенной идеей, что мы должны познать самих себя214. Самих себя как людей, окультуренных, позитивированных. Нарциссическое самонаблюдение и самоанализ. Это способ избавиться от души, обмануть ее, представив ей что-то, что только кажется тем, что ей действительно нужно, а именно «самопознанием», но что на самом деле предоставляет нечто иное, потому что эго узурпирует место, которое на самом деле должно принадлежать душе (как субъекту, так и объекту самопознания), так что душа остается мерзнуть снаружи. Это хитрая уловка: вы сохраняете идею самопознания, но заставляете «я» ссылаться на «само себя» вместо (познания) души (самой себя).

Истина изначально вытеснена.

Психология должна быть когнитивной психологией в доселе неслыханном смысле. Мы могли бы также сказать, что она должна быть теоретической психологией. Я настаиваю: психология – это дисциплина истины, невзирая на Юнга, который часто, не всегда, гордился своим кантианским эмпирико-скептическим самоограничением (самокастрацией?) психологии по отношению к «метафизической» истине (даже в то время как в отношении Бога он лично ощущал и изредка признавал, что он не верил, но знал); и невзирая на Хиллмана, который открыто заявлял, что психология, «таким образом, не является дисциплиной истины»215.

Только как психология «с истиной» психология может получить статус теоретической дисциплины. И только как теоретическая наука она может пребывать в дикой природе. Без этого, она неизбежно есть простая техника, нечто, что вы совершаете (действие!) для достижения практических результатов, несмотря на все оговорки. В главе 4 выше я процитировал утверждение

Нужно признать, что большинство юнгианцев, если не все, сами являются всего лишь бюрократами с религиозным прикрытием «творения добра». Они не являются и не были связаны с обществом и даже еще меньше – с мышлением, Юнговской силой мысли и тем, чего она требует от преемников Юнга.

Без вопроса об истине юнгианская психология вынуждена была извратиться до площадки для игр управленческого ума, прагматиков, простых администраторов психических расстройств или психического «роста» (пусть даже и под религиозным или гуманитарным прикрытием, или, если уж на то пошло, даже с «поэтическим» прикрытием). Без приверженности идее истины как стандарту, «сила мысли» есть бессмысленная фраза. А без нее у психологии нет шансов.

Хиллман, конечно, прав, что психология не является дисциплиной истины в том же смысле, в каком наука, богословие или метафизическая философия являются таковыми (или традиционно понимались в качестве таковых). Это особенно верно, потому что наука в действительности не стремится к истине, и даже не стремится к корректности, ее целью является лишь надежность и предсказуемость (что есть нечто совершенно иное)216, и поскольку теология, хоть и ориентирована на истину, на самом деле не желает связываться с ней посредством знания, но лишь через веру, а это означает, что она не желает вступать в первозданную дикость. Таким образом, одна дисциплина отказалась от понятия истины, другая отказалась от модуса, в котором только есть истина. И официальный, не частный, Юнг тоже робко оперировал мысленным сохранением. Он говорил, что психология должна иметь дело только с образом Бога в душе, а не с Богом как реальностью. Это отговорка. Более частным или косвенным образом, однако, Юнг знал о gnôsis toû theoû, познании Бога. И каким был бы статус «Индивидуации», если бы она была лишена понятия «Истина»? Она могла бы быть лишь фиктивной или игрушечной индивидуацией на игровой площадке «нашего внутреннего», нашей субъективности, и это несмотря на все образы из нашего коллективного бессознательного, возникающие в ходе процесса индивидуации.

Архетипическая психология очень критически относится к позиции Канта. Но ее собственное отвержение истины как таковой показывает, что она все еще находится на том же основании, что и Кант, и разделяет его допущения. Она лишь отменяет выводы, сделанные из этих допущений. Таким образом, кантианский уровень осмысления остается верным и для архетипической психологии. Кант показал, что на его уровне осмысления и с его понятием истины не может быть никакого знания о сущностных вопросах (для Канта это Бог, свобода и бессмертие). Имагинальная психология соглашается, только вместо того, чтобы отвергнуть все представления о Боге как о «восторге» (Schwärmerei) и дисциплинировать себя ограниченным эмпирическим знанием, как это сделал Кант, она просто исключает идею знания217 и истины как стандарта вообще и, следовательно, снова вольна говорить о Боге. Она не говорит только о Едином Боге нашей традиции (монотеистически), она даже не стесняется говорить обо всех богах «политеистической психологии». Только разве что, теперь ее Боги есть лишь «имагинальные», «фикции», «как–если–бы», «боги типа виртуальной реальности», поскольку понятие истины устранено с систематическим намерением.

Но что есть боги, если они лишены истины? В «Пересмотре психологии» Хиллман сказал: «Теология воспринимает Богов буквально, а мы [архетипические психологи] этого не делаем». В теологии «верят в» богов, в архетипической психологии «боги воображаемы», они есть «метафоры для видов переживаний»218, как мы уже слышали в главе 5 выше. Разумеется, воспринимать что-то буквально значит грешить против духа, а принимать буквально Бога, в частности, граничит с богохульством. Бог не является позитивностью. Но разве «воображать богов» лучше? Или это не намного уступает тому, чтобы понимать Бога буквально, веруя в него? Не нужно защищать форму веры в Бога, чтобы думать, что Боги как «метафоры для видов переживания» – это ни к чему не обязывающая, уклончивая идея о Богах, соответствующая «постмодернистской» ментальности телевизионной эпохи, ментальности моргающего последнего человека Ницше. В традиционной буквальной вере, какой бы ошибочной она ни была, сохранилась, по крайней мере, оставшаяся реальность и истина Бога. Когда вы просто хотите «вообразить» богов, вы можете получить богатые образы, но вы утратили последние остатки понятия реальных богов. Теперь вы используете только слово Боги и, конечно же, ауру, которую это слово по-прежнему дает. (С другой стороны, кажется, Юнг сделал решающий шаг за пределы теологии, в тот единственный раз, когда он однажды сказал о своем отношении к Богу «я не верю, я знаю»).

Архетипическая психология была права в желании преодолеть позитивность (буквальное). Но полностью устранив вопрос об истине, она просто избежала позитивного (буквального) понятия истины. Это слишком просто, слишком дешево. И самое главное, она не достигает того, чего должна была достичь. Вместо того, чтобы преодолевать позитивность концепции истины, она упрочивает ее, потому что, просто отбрасывая истину, она откладывает ее и, таким образом, оставляет нетронутым ошибочный логический статус, в котором остается в силе популярная идея истины. Ум больше не использует концепцию истины, но невольно все еще осведомлен о ее старом, ошибочном «определении». То, что потребовалось бы вместо позитивного устранения истины как таковой (т.е. ее простого, недиалектического отрицания), есть (конечно, гораздо более сложное и тонкое) алхимическое разложение (т.е. негативное отрицание, отрицание отрицания219) ее старого понятия, которое характеризуется его позитивностью, и ipso facto* развитие не позитивного, негативного понятия истины. Проблема не в том, что в психологии фигурирует истина. Проблема заключается в том безумном позитивистском представлении, которое мы обычно имеем об истине («научная истина», «догма» и т.д.).

* ipso facto (лат.) – в силу этого, тем самым

Когда Готтольд Эфраим Лессинг однажды заявил202, что если бы ему был предложен выбор между тем, чтобы обладать всей полнотой истины или быть привитым бесконечным и по существу ведущим к ошибкам стремлением к истине, он бы выбрал последнее, он, конечно, отверг, неподвижный и закрытый вариант в пользу открытого. Тем не менее, оба варианта его выбора уже находятся на позитивной стороне реального выбора между позитивностью или негативностью концепции истины. Нескончаемый поиск истины столь же позитивен, как и идея обладания правдой о жизни. Представляя нам идею этого выбора, Лессинг заставляет нас поверить, что его второй вариант – настоящее открытие, настоящий прорыв сквозь огражденную область (церковный догматизм, в его дни), тогда как этот вариант, будучи не более чем простым отрицанием догматизма, есть окончательное внедрение психологического существования в огражденную область. Вместо того, чтобы действительно открывать путь в дикую природу, он закрывает разум для самой идеи возможного проникновения в дикую природу, именно потому, что с его позитивистской и нигилистической заменой прорыва сквозь ограждение, этот вариант дает иллюзорное впечатление, что предлагает истинное открытие. Точнее, однако, неправильно утверждать, что создается впечатление, что он предлагает истинное открытие. Впечатление, которое он создает, есть не более чем впечатление от предложения идеи работы ради открытия, которое по определению никогда не может быть совершено. Идея бесконечного поиска истины подобна тому, чтобы мучить заключенного идеей свободы, наказывая ему начать скрести стену тюрьмы, которая а) ведет единственно к внутреннему двору тюрьмы и, таким образом, в самый центр тюремного заключения, а не на свободу, и б) настолько толстая и твердая, что работа по созданию в ней прохода не может быть закончена.

Мой ответ на полное неприятие истины в архетипической психологии состоит в том, чтобы утверждать, что никто не освобождается от необходимости дать свой ответ на вопрос об истинности идей и образов души. Недостаточно иметь, принимать и работать над идеями и образами. Вопрос об истине не академичен. Он не имеет ничего общего с догмами и доктринами (которые являются защитой от истины, установлениями, призванными сделать движение в дикою природу ненужным); он не имеет никакого отношения к так называемой «истине» утверждений. Вся идея «истины» содержания сознания должна быть отвергнута. Истина в нашем контексте не есть нечто позитивное, ни даже нечто, подобное так называемым «вечным истинам» (которые на самом деле суть застывшие прежние истины более ранних состояний мира). Истина есть форма бытия в мире в негативе, состояние существования в его отрицании. Она не есть то, что можно «принять» или в чем можно «усомниться». Поскольку там, где мы чувствуем, что должны принять (согласиться) или усомниться, мы, очевидно, находимся в огороженном пространстве окультуренной сферы и по-прежнему озабочены позитивным «содержанием».

Даже обнаженная Богиня в нашем мифе не является образом истины. Это было бы слишком позитивно. Скорее, истина – это событие, когда мы видим обнаженную Артемиду в ее дикой первозданности, это единство ее самой и моей открытости ей, столкновение между мной и самой Истиной. Другими словами, Истина не есть лишь она сама!221 Ее логическая «структура» более сложная. Истина не существует «вовне» как объект, который нужно открыть, и не находится «субъективно» «во мне», она не является и формальным отношением (уравниванием) между моей мыслью и объективной реальностью; Истина – лишь в моем вхождении в дикую первозданность, в сферу предсуществования и изначальных начал, или в моем безоговорочном столкновении с «целым».

Истину должно вечно порождать и подтверждать заново! Она не лежит где-то, чтобы быть найденной кем-то, кто об нее споткнется. Она психо-логична по сути. Верно понятая, она есть не что иное, как та неизбежная точка, где мы призваны, чтобы откликнуться, где мы должны совершить свои (реальные, то есть логические) инвестиции и принять свои обязательства, и единственный момент, когда душа желает и может стать реальной. Истина судьбоносна. «Die Geisterwelt ist nicht verschlossen; / Dein Sinn ist zu, dein Herz ist tot! / Auf bade, Schüler, unverdrossen / die ird ’sche Brust im Morgenrot. («Мир духов рядом, дверь не на запоре, / Но сам ты слеп, и все в тебе мертво. / Умойся в утренней заре, как в море, / Очнись, вот этот мир, войди в него»)222. Именно конечное и земное есть то, что должно неустанно погружать себя в бесконечность божественной aurora consurgens*. Дерзость, поругание – то, что подразумевает психологический проект (opus) соединения противоположностей. Любой, у кого есть немного здравого смысла, скажет, что это безумие.

* Аurora consurgens (лат.) «Восходящая Аврора», или «Восходящая Заря»: алхимический трактат XV века

Обязательство, о котором я говорю, не следует путать с той приверженностью или решением, которых требовали экзистенциалисты. Это логическое обязательство, а не эмпирический, эмоциональный, «психологический» акт (или установка). Выражаясь алхимически, мы можем сказать, что это обязательство «в Mercurio», или, вслед за Юнгом, «в глубине души». Вот почему оно не является вопросом желания. Дело в истине, в познании истины и в том, чтобы позволить себе быть определенным ею как собственным télos (в ониансовском* смысле: «ободок», «повязка», возложенная на человека, подобно королевской короне, ободку раба, венку победителя или поэта, обязывая его Необходимостью его статуса223).

* Онианс, Ричард Брокстон (1899 - 1986) – классицист и преподаватель латыни в Лондонском университете.

Уклонение от вопроса об истине можно рассматривать как защиту, как попытку оставаться вдали от души, держаться подальше от нее как от безжалостной дикой природы и, вместо этого, ограничивать себя воображением вещей и представлением всего политеистического столпотворения образов. Разумеется, такой вид воображения должен оцениваться как своего рода подглядывание в царство «предсуществования», но только с безопасной стороны страны эго. Психология в таком случае присоединяется к мейнстриму нашей цивилизации, движущейся в Киберпространство и мир мультимедиа. Но я полагаю, что душа не позволит нам выйти сухими из воды. Если мы не желаем платить полную цену, которую она требует от нас, отвечая на истину наших фантазий, тем самым поднимая их до уровня знания и Понятия, реальность может потребовать от нас гораздо более высокую цену. Он научит нас (и уже учит), какова цена исключения вопроса об истине!

Ницше призывал нас «жить опасно» и «иметь хаос в себе». Но, будучи одним из величайших разрушителей понятия истины, он не смог увидеть и сказать, что именно то, чего он требовал, зависит от нашей полной приверженности истине. Вот где настоящая опасность и настоящий «хаос» (дикость).

Если человек не сталкивался с истиной, все это значит, что человек еще не вступил в дикую природу. Это не значит, что он побывал там, и она просто не показала себя ему. Первый советский космонавт, побывавший в космосе, вернувшись на Землю сообщил человечеству, что он нигде не обнаружил там признаков Бога. Он полагал, что он побывал там, где Бог, если бы он существовал, должен был бы быть виден: на небесах. Но, несмотря на то, что он вошел в космическое пространство, он все еще был на этой земле, в позитивной реальности. Ни один космический корабль не сможет доставить вас на небеса, в царство предсуществования, в дикую природу. И это потому, что космический корабль переносит вас в позитивном смысле, в то время как Бог должен переживаться в негативном. Как мы говорили выше, вход в дикость сам по себе должен быть снятым или абсолютно негативным вхождением. Бог не может быть воспринят. Даже подлинные видения Бога не является позитивным видением или воображением. Они являются отрицаниями такого видения (снятым восприятием).

Юнг чувствовал эту проблему. Вот почему он предупреждал о чисто эстетической реакции на образы. Но его ошибка заключалась в том, что в ответ на эту проблему он требовал этического ответа на образы. Это решение должно потерпеть неудачу. Это категорическая ошибка, смешение измерения человеческой жизни и поведения (где этика имеет свое законное место) с измерением «предсуществующей» логической жизни души, которая требует (психо-) логического и «метафизического» ответа на вопрос об истине. «Этика образа», если эта фраза вообще имеет смысл, будет состоять только из одного единственного законного императива: «удовлетворите образ (и душу в целом) своим убедительным ответом на вопрос о его (ее) истине» (а не нашей «этике»).

Даже если я не могу принять решение Юнга, он заслуживает полного признания за то, что сохранил знания об этой существенной проблеме, предложив свое (ошибочное) решение. Его глубокий страх оказаться в роли «метафизика» и его желание быть признанным эмпириком не позволили ему понять, что сам его выбор в пользу этики, в котором он должен был столкнуться с вопросом истины, был «неэтичным» с точки зрения души, выступая против его собственное прозрения о том, что образ имеет все, что ему необходимо, в самом себе. Сама суть этического ответа ответа Юнга на образы заключается в том, что она направлена на внешнее приложение «послания» образа (как эго понимает его) к поведению, тем самым лишая сам образ его самодостаточности и автономности, что также включало бы в себя его собственную внутренне присущую ему мотивирующую силу.

Я сказал, что истина – это тот момент, когда мы призываемы откликнуться и бросить вызов – глубине каждой конкретной реальной ситуации, в которой мы оказались, душе, образу, в котором проявляется душа. Каждая реальная ситуация, каждое сновидение, каждый образ приходит к нам с вызовом, чтобы мы сказали ему: «Вот и все!», «hiс Rhodus, hiс salta!*» 224 «Вот и все!» подразумевает двойное присутствие: 1. «Я здесь», как бы прибыл на службу и безоговорочно рискую собой. 2. Данная ситуация, в которой я нахожусь, обладает, независимо от своих характеристик, всем для нее необходимым (и, следовательно, также потенциалом для ее реализации) внутри самой себя225. Здесь и сейчас, в этой моей жизни, в этом мире, должно быть место совершенной реализации. Этот действительное мое настоящее – мой единственный настоящий вход в мой рай и мой ад. Без альтернатив, без выхода. Именно это отношение открывает для меня дикость и открывает меня до «целого человека» и для встречи с Истиной как внутренней сущностью дикой природы.

* В басне Эзопа «Хвастливый пятиборец» некий человек, вернувшись на родину после длительного путешествия, хвастается, что на острове Родосе он совершил такой прыжок, который никто из местных жителей не мог повторить, и что правдивость его слов мог бы подтвердить любой родосец. На это один из слушателей говорит: «Если все, что ты сказал - правда, то свидетели не нужны. Здесь Родос, здесь и прыгай».

В психологии Юнга есть одно место, где выражается мысль о том, что нам нужно откликаться и активно входить в образ. Это место – активное воображение. Благодаря своему активному воображению Юнг снова сохранил знания о важной необходимости живой души, даже когда он снова ее уничтожил тем, как он ее истолковал. Наш вхождение в образ в активном воображении есть эмпирическое вхождение. Это психологическая техника. Таким образом, необходимость нашего вхождения все еще отыгрывается вовне через буквальное поведение (буквальное, несмотря на то, что это поведение в области воображения). Она не «запомнена» (er-innert, вспомнена на родной для души почве и в этом смысле «интериоризирована»). Истинно психологический способ нашего вхождения, однако, который может быть только логическим для того, чтобы внести свой вклад в вопрос об истине образа (прежде всего в образ Бога), обычно не встречается в официальных работах Юнга. Юнг даже приложил большие усилия, чтобы гарантировать, что его речь о Божьем образе в душе не будет восприниматься как попытка доказать существование Бога.

Именно в эту эпоху именно психологии предстоит решать задачу предоставления прибежища настоящему присутствию понятия истины. Все остальное, похоже, отказалось от истины – науки, естественно и по определению, но и теология, персоналистическая психология, эзотеризм Нью Эйдж, постмодернизм, фундаментализм, даже искусство и философия, каждое по-своему и по-разному. Поскольку распад всех ценностей и снижение социальной сплоченности болезненно ощущаются в нашем современном мире, обычно, как правило, нет лучшего ответа на этот распад, чем на одно из двух. Либо человек ищет убежища в реакционных фундаменталистских взглядах, поддерживая те или эти безжизненные догмы, заменяя свою прежнюю живую истину собственным субъективным фанатизмом, или пытается оживить философскую дисциплину этики и создать все новые институты для этических исследований, не понимая, что этика бесполезна, если она не подкрепляется и не разрешается реальным ответом на вопрос об истине, в конечном счете, доказательством существования Бога (при условии, что «доказательство» здесь не воспринимается в смысле формального аргумента, который был бы несоизмеримым). Но этот век не хочет истины. Помимо быстрой прибыли, она хочет лавину: информации, образов, возбуждения, чувств, событий и, конечно же, автоматизированных процессов. Наша эпоха систематически «деконструирует» всю нашу метафизическую («логоцентрическую») традицию и наше культурное наследие, когда она счастливо переходит в «виртуальную реальность», которая является реальностью, которая абсолютно ограждена, потому что она абсолютно свободна от истины.

Фрейд, как пишет Юнг226, боялся «черного прилива грязи» оккультизма и хотел сделать догму из своей сексуальной теории «непоколебимым оплотом» против этого прилива. Сегодня, когда «черный поток грязи» уже не оккультизм, но информационное общество, направляющееся в «Виртуальную реальность», мы сталкиваемся с полной противоположностью: «черный поток грязи» сам по себе является защитой против того, что отвратительно больше всего сегодня – Истины. Отсутствие истины в современном мире является свидетельством того, что человек скрылся от этого мира (даже фактически все еще там пребывая). Он больше не хочет показывать присутствие. Он остается вне этого. Он хочет жить, как если бы его на самом деле здесь не было227. Он определил себя как отсутствующего и хочет приобрести знание как заочное (объективизм наук и онтологизм в философии являются признаками абсентеизма в нас, людях). Человек вычитал себя из своего представления о жизни и реальности. Когда жизнь или судьба стучат в его дверь, он говорит: «Никого нет дома». Сегодня нет никого, кто мог бы сказать его (или нашему коллективной) реальной ситуации: «Вот и все!», «Вот где Истина, в которой Бог должен проявить себя». Вместо этого человек мечтает о лучших альтернативах тому, что является актуальным, и тяготеет к утопиям, или осуждает все, кроме нигилистической или агностической позиции, как наивную иллюзию или мистификацию. Современный человек даже поднял свое самоутверждение от своего представления о жизни и реальности до статуса теории, а именно – в своем идеологическом отказе от того, что называется «этноцентризмом» или «евроцентризмом», что является явным признанием его решения о принципиальном утверждении себя в «эксцентричности».

Этот абсентеизм проявляется даже на эмпирически-фактическом уровне, в коллективном поведении, например, в крахе образования из-за того, что взрослые избегают отстаивать любые принципы по отношению к своим детям, или в уклончивых реакциях Запада на зверства в бывшей Югославии, или в очевидном недоверии Запада к своим собственным заявленным ценностям, о чем свидетельствует его позиция по отношению к Китаю, которая может быть обобщена новым девизом Запада: «экономика на первом месте». Этот девиз – единственная реальная вера сегодня.

Истина, напротив, это мир или жизнь, какой она на самом деле является, плюс решительное присутствие человека,его преданный вход в жизнь и логическое самовыражение. В былые времена это вхождение и окончательные инвестиции в жизнь происходили главным образом через институты жертвенных бойней и обрядов посвящения (а также через ритуальные действия в целом). Это были главные способы истинно (не субъективно и эмоционально, а «объективно», т. е. логически) посвятить себя жизни и, таким образом, генерировать и подтверждать истину. «Виртуальная реальность», с другой стороны, является провозглашением независимости от необходимости принимать вызов, от необходимости порождать истину. Наш отстранил Актеона. Теперь он может, регрессируя до позиции пребывания дома в древнеисландской саге, с которой я открыл эту книгу, торчать дома и посвятить себя своим фантазиям, не выходя в бесконечное пространство дикости. Но поскольку это был его единственный raison d'etre, его неспособность выполнить свою вечную задачу больше не равносильна его полному упразднению и, наряду с ним, упразднению Артемиды, как, на самом деле, и всего этого мифа. Однако, если один миф, особенно такой миф – миф о встрече души с ее истиной, - систематически абортируется, миф или мифология как таковая также абортируются. Именно поэтому у нас сегодня есть «виртуальная реальность». И именно поэтому также те Боги и мифы, которых создает архетипическая психология, в значительной степени поддельные. Невозможно вообще изгнать понятие истины из психологии, тем самым нарушая вечное движение души в дикую природу, чтобы встретить себя как абсолютную истину, и все еще законно говорить о Боге или Богах. Вы, тем самым, лишаетесь этой привилегии. Без понятия Истины образы неизбежно становятся просто «образами», несмотря на все сознательные опровержения.

«Имагинальное» – это компромиссное образование. Серьезно воспринимая образы и выдумки, имагинальная психология делает то, что выходит за пределы нормального научного, позитивистского понимания мира. Но к тому времени, воздерживаясь от поднятия вопроса об истине, она демонстрирует, что в конце концов принимает саму предпосылку этого понимания. Она не совсем серьезно относится к собственным намерениям и не идет до конца к итоговым последствиям своего подхода. Теперь кажется, что де-факто она никогда не стремилась к полноценной революции, а лишь к небольшому раздражению логики, определяющей наше современное бытие-в-мире. Разумеется, имагинальное есть дикое, но только та ее часть, которая видна с этой, безопасной стороны забора. Она есть негатив, но только как проецируемый «наружу», как объекты (образы, которые нужно увидеть); это не абсолютная негативность. Архетипическая психология продвинулась лишь к простому отрицанию позитивности. Но простое отрицание связано с тем, что оно отрицает. Невольно, несмотря на то, а, скорее, через свою войну против позитивности (которую она атакует под ярлыком «буквализм»), она сохраняет и даже защищает ее. Настаивая на метафорическом и имагинальном, архетипическая психология обещает преодолеть позитивность и предлагает или предполагает логическую негативность, но не осознает этого. Негативность, которой она достигает, ограничивается риторикой и субъективным пониманием человека. Он не переносится в объективную логическую форму своего отношения к действительности. Вам снова и снова приходится прилагать личные усилия, чтобы не поддаваться буквализму (позитивности), потому что фундаментального снятия состояния сознания (отрицание отрицания) удалось избежать. Если бы произошла такая трансмутация сознания, от образного к мысленному, то в этом личном усилии не было бы необходимости. Вещи и события, подобные переживаниям сознания, появятся как те, которые находятся в состоянии логического негатива, независимо от того, как я субъективно их рассматриваю.

Человек сбежал из этого мира. Что это значит? Пренебрегая всей метафизикой и, как он ее называет, «логоцентризмом» нашей традиции, и гордясь своим безобидным реализмом и просто-конечным характером своего существования, он на самом деле живет над этим миром, в самом “метафизическом за его пределами”, который он обманчиво презирает. Он не верит в потустороннее. Но запредельное (или в метафизика) – место, где он на самом деле живет. Фактически, отрицая запредельное, он ipso facto ассимилируется с ним (и с его миром вместе с ним), не имея возможности отличить себя от него. И все его старания, похоже, направлены на цель все более и более вникать в буквально запредельную, абсолютно абстрактную, виртуальную, как бы «реальность», лишенную всей правды, но ipso facto также лишенной любой «почвы» и временности. Даже в то время как, фактически, конечно, все еще живущий в этом мире, психологически или логически человек пытается прочно и, возможно, необратимо, заключить себя в этом запредельно (то есть в этом мире как в другом, за пределами). Все техническое развитие, в конечном счете, должно служить цели объективного расширения и укрепления стен этого запредельного, в котором он установил и закопал себя сам. В богословии и философии (особенно в этом столетии) было много сказано о deus absconditus, скрытом Боге, в отличие от откровенного Бога. Можно сказать, что предельной формой deus absconditus является Бог, о котором сказано «Бог мертв». Но, возможно, deus absconditus – больше артефакт, чем подлинный опыт. Может быть, идея deus absconditus – это не более чем зеркальный образ homo absconditus. Возможно, этот образ Бога – образ, в котором современный человек может узнать самого себя, может узнать свое самоопределение, логический статус, в котором он утвердился, а именно, как оторванный в глубине своего Бытия от мира, даже еще будучи очевидно живущим в этом мире. Может быть, высказывание «Бог мертв» говорит вовсе не о Боге, а о человеке? О человеке, который «мертв» (Гюнтер Андерс говорил об Antiquiertheit des Menschen*), потому что он поступился своей человечностью и вместо этого определил себя как «функционера» в буквальном смысле, как функционирующую машину (даже если она очень сложная), и потому он, кажется, видит свою высшую цель в том, чтобы все больше ассимилировать себя с машинами, роботами и автоматами, которыми он себя окружает? И может ли быть, что «Бог мертв», таким образом, – не теоретическое понимание или тезис, а непроизвольное самовыражение?

* Antiquiertheit des Menschen (нем.) – устарелость человека

Гераклит сказал physis kryptesthai philei (fr. 123 Diels) – «природа любит прятаться». Было много интерпретаций того, что имел в виду Гераклит228. Но если этот фрагмент взять в смысле идеи Хайдеггера о сокрытии, в нашем контексте мы должны спросить: действительно ли природа любит прятаться? Действительно ли это так, действительно ли physis (который Хайдеггер переводит как: самоцветущее появление, разворачивающееся), внутри и в самом своем проявлении также скрывает себя? Если мы прислушаемся к нашему мифу, разве она (природа) не очень хочет наоборот показать себя абсолютно неприкрытой229? Является ли теория его сокрытия, возможно, просто отражением позиции homo absconditus (которая, конечно, может быть датирована еще началом греческой философии, то есть когда ритуальный способ бытия в мире, который характеризоался инициациями и жертвенными убийствами, был заменен принципиально новым230)?

Миф об Актеоне показывает непосредственное отношение (и непосредственность отношения) души к истине. Душа и истина взаимосвязаны. Как вода для рыб, так и истина является родным элементом для души. Наш миф (который в конце концов является свидетельством души, самовыражением ее в одном из ее архетипических «моментов») настаивает на стремлении души к абсолютной Истине и на фактическом удовлетворении этого страстного стремления, то есть на фактическом столкновении с абсолютной истиной. Артемида в нашем мифе – это своего рода кантианский нумен как феномен, вещь-в-себе как явление. (Конечно, она может быть этим беспрепятственным откровением nuda veritas только потому, что она – абсолютная негативность, и потому что откровение тоже само по себе является негативным, или снятым, откровением.)

С точки зрения этого мифа любая психология, которая падает ниже или, с систематическим осознанием, располагает себя ниже уровня этого (принадлежащего душе231) стандарта, не является психологией «с душой» и, следовательно, не является истинной психологией. И наши психологии, наряду с нашей культурой в целом, опустились ниже этого стандарта. Для них не истина, но человек должен быть «элементом», в котором живет душа. Человек как эго, как личность, его сознание (и бессознательное), является контейнером, в котором душа была благополучно заключена в тюрьму. Внутри этой тюрьмы она может время от времени дичать, даже сойти с ума; это может вызвать все виды болезненных расстройств и даже привести человека к самоубийству, но (психо-) логически оно содержится, поскольку оно находится внутри личности. Понятие личности – это забор, который должен держать подальше дикую природу и ее Истину. Открытых просторов дикости быть не должно. Истины не должно быть. Абсолютной истины боятся, как дьявола, настолько, что мы даже не знаем, что ее боятся. И то, что душа логически содержится, является, очевидно, единственной вещью, которая сегодня принимается во внимание. То, что она никоим образом не содержится эмпирически, для сравнения, большого значения не имеет. Мы всегда готовы терпеть большие трудности и страдания на эмпирическом уровне, если наша логическая цель будет достигнута, если наши принципы сохранятся232. Но «мы» и «наш» в предыдущем предложении не относятся к нам как личности эго. Наши конечные цели на самом деле не «наши». Реальные решения и реальное действие происходят на уровне логики души «за нашей спиной», а не на эмпирическом уровне нашего поведения и чувства. И интересы, которые мы преследуем, не являются нашими личными и практическими жизненными интересами, поскольку мы заблуждаемся. Мы являемся полем действия или проявления интересов, которые не обязательно обладают нашим лучшим значением.

Homo absconditus может, конечно, утверждать, что «обнаженная истина» – то, что находится на другой стороне «барьера через ментальный мир», так что «невозможно даже для самого смелого полета спекуляций»233 когда-либо достичь ее. Простое представление идеи «обнаженной Истины» было бы самонадеянным. Но «обнаженная Истина» – ни за пределами какого-либо барьера, ни за пределами человеческого опыта. Если должен быть такой барьер, то Истина, о которой я говорил, была бы на этой, нашей стороне. Это имманентная глубина человеческого опыта. Вместо того, чтобы уходить в какое-то невероятно отдаленное место, нам нужно глубже проникнуть в реальность. В идее непреодолимого барьера, за пределами которого могла бы лежать Истина, homo absconditus может узнать самого себя, свое собственное стремление к эпистемологически сбежать из глубины здесь и сейчас и его ориентацию на запредельное.

Моя критика, конечно, не в том, что психология не смогла увидеть абсолютную истину так, как Актеон. Как это возможно было бы осуществить на практике в условиях этого «метафизического» аноректичного века234 – открытый вопрос. Моя критика заключается в том, что психология умышленно и с методологической сознательностью избавлялась от всего этого измерения и создавала догму об изгнании Истины из теории, вместо того, чтобы сохранять вопрос об истине живым или, по крайней мере, иметь место, открытое для него. Нет необходимости говорить, что это относится к современной психологии, а не только к юнгианской и архетипической психологии. (Само собой разумеется, это также относится к современности, как таковой). Современная психология (во всех ее различных брендах) – это изучение мыслей, чувств, переживаний и образов, явно не относящихся к вопросу о том, верны они или нет. Заключение в скобки вопроса об истине является основополагающей частью современной психологии. Например, Зевс становится психологическим явлением, если он воспринимается как простая религиозная идея или религиозное чувство, верование в психике людей, комплекс, независимо от того, является ли он истинным.

Абсолютная абстракция вопроса об истине – это инструмент, с помощью которого Зевс может быть лишен своего статуса истинного Бога и переведен в его новый статус как репрезентация эго, простая идея или образ Бога в «психике» («в» этом предательстве Зевс теперь огорожен, инкапсулирован, лишен силы и больше не является Богом в дикой природе или абсолюте, в «нехоженых областях», где нет намеченных путей и защищающей крыши над нашими головами). Точно так же вся реальность переводится в «содержание сознания». Таким образом, подобная психология есть кастрация действительных явлений. Теперь можно подумать, что архетипическая психология находится в другом положении. Он точно не видит в Зевсе или в любом другом Боге простого содержания сознания; они являются образами, которые превосходят сознание и, как принадлежащие «имагинальному», имеют онтологический статус. Тем не менее, настаивание после этого на идее, что образ (или имагинальное в целом в смысле Корбина) есть психологическая реальностьне «простой» образ «в нас») и заявление, что психологическая реальность первична, не может отменить эту кастрацию, потому что эта кастрация произошла до этого заявления и остается основой для него. Это заявление приходит слишком поздно; то, что оно пытается предотвратить, уже давно является фактом. Конкретное определение в «качестве психологической реальности» только подтверждает кастрацию. Имагинальное никогда не сможет избавиться от своего происхождения от психологического «представления» (того, что эго представляет самому себе), если оно снова не вернется к вопросу об истине. (И чтобы было ясно, что у меня нет ностальгического проекта возвращения или возрождения старых Богов в смысле «ренессанса», я хочу подчеркнуть, что эти прежние Боги никогда больше не могут стать точкой сосредоточения абсолютной Истины, и как таковые – открытием в дикую природу для нас. Мы не должны обесценивать их как суеверия «все еще невежественных народов». Мы можем почитать их как абсолютную Истину, как она проявляла себя в прежние века и для соответствующего логического уровня сознания, абсолютную Истину жизни, как она в действительности проживалась в те времена в тех реальных социальных, политических, культурных условиях жизни. Но мы должны знать, что они для нас суть исторические формы Истины и что наш предел пролегает где-то в другом месте.)

Мы могли бы также сказать, что исключение вопроса об истине является инструментом, позволяющим создавать психологию как науку о психологиях людей. Эта формулировка позволяет нам увидеть, что психология, как изучение психологии (людей), остается в пределах уже окультуренного, «приготовленного», обработанного и огороженного, в рамках границ свернутого исторического прошлого души. Изучение психологии (людей) всегда исторично, поскольку психология людей есть свернутое и застывшее прошлое души. Любая тема души, свободная от вопроса об истине, является ipso facto только исторической, сопоставимой с тем, что в искусстве представляет собой неоготика (или любая другая имитация прежних стилей искусства).

Психологическое настоящее (место, где происходит действие) может быть определено как любой вопрос или ситуация, сопровождающиеся настоятельным призывом к нам прийти к строгому обязательству в отношении его истины. Подобно тому, как Актеон столкнулся с обнаженной истиной, углубившись в нетронутый и бесконечный дикий лес, так и наоборот, наше признание и честность в вопросе истины немедленно восстановит психологию в бесконечной дикости и поместит нас в настоящее. Там она будет сталкиваться не с психологией людей (уже одетой душой), но с необработанной жизнью самой души, ее логикой.

Область психологии в целом можно рассматривать как один огромный защитный механизм. Заключая феномены в людях, в их сознании или их бессознательном, психология защищает нас от динамита, которым были бы явления, если бы они были свободны и получили возможность разворачиваться в бесконечном пространстве дикой природы.

Утверждение, что нужно выбирать между душевностью или истиной (и логикой), является ложной альтернативой. Тот факт, что имагинальная психология, по-видимому, задала этот выбор, показывает, что она по-прежнему связана и задается абстрактным концептом или понятием (например, кантианским) (в смысле формальной логики), пусть даже и будучи его противником и посредством реактивного образования по отношению к нему. Установление души и истины в качестве альтернатив освобождают вас от задачи задавать и отвечать на обязательный вопрос, каким образом понятие логики, понятие истины может стать душевным. Истина просто оставлена за рамками психологии. Психология не должна учитывать ее. Таким образом, обыденному, нерефлективному, непсихологическое понятие истины разрешено оставаться у власти. И это означает, что бесспорная непсихологическая идея истины невольно управляет психологией, что, в свою очередь, подразумевает, что эта психология (психология, бессознательно управляемая непсихологическим понятием истины) не может быть истинной психологией. Психология должна взять ответственность за понятие истины.

Но миф об Актеоне также показывает, что понятие истины не может быть наивным (бездумным, то есть только воображаемым), в котором истина есть, как в науке, религии и народной мысли, простая, недиалектическая противоположность простым явлениям, лжи или вымыслам, поскольку для явлений души вымыслы, ошибки и ложь могут быть одной из форм, в которых проявляется истина. Это абсолютная Истина (истина, свободная от разницы между правдой и вымыслом). Поскольку Артемида является воплощением дикой природы и остается девственно нетронутой, Истина, которую она представляет, не может быть четко определена как та или иная «позитивная истина». Какую истину она представляет, категорически остается открытым. Она может быть познана, но лишь тем, кто действительно безоглядно вступает в дикую природу. Но даже там, где было приобретено это знание, сохраняется таинственный характер Истины. Таким образом, миф показывает, что понятие истины души не является столь же легкомысленной абстрактной истиной высказываний, суждений или научных гипотез, ни истиной догм и доктрин или какой-либо другой формы позитивистского фундаменталистского понимания истины. У нее нет множественного числа (как в «вечных истинах»). Опять же, это абсолютная истина, но теперь в смысле истины Абсолюта (где снова «абсолютное» не должно восприниматься абстрактно или позитивно). Это истина как абсолютная негативность и как реальная, живая, сокровенная встреча и событие. Непредвиденна, «свежая», девственная, девственная, нетронутая. Откровение.

Я сказал, что душа и истина – корреляты. Для нас это означает (помимо теоретической необходимости признания Истины как элемента души), что пребывать в душе или преуспеть в истинном восприятии психологически равносильно хождению по ковру истины (см. Холдерлин) или «купанию» в элементе, названном истиной, подобно страстно искомому алхимиками элексиру жизни – aqua permanens.

Оглядываясь назад на отказ Хиллмана видеть в психологии дисциплину истины, мы можем предположить, что это было связано с тем, что ему не было доступно понятие истины как логической негативности (абсолютной негативности). Если истина означает позитивные истины, догматические истины, научные «истины», то он был прав в стремлении развеять понятие истины в психологии. Несмотря на то, что его акцент на имагинальном можно рассматривать как попытку преодолеть позитивность (которая входит в его теорию под ярлыком «буквализма»), он, похоже, придерживался позитивного («буквального») представления об истине. Вероятно, это было связано с тем, что он основывал свою психологию на воображении. Имагинальная психология позволяет, как я уже упоминал, дебуквализацию всего ее конкретного содержания, но не своей логики, к которой принадлежит понятие истины. Выше в главе 5 мы увидели, что имагинальный подход неизбежно, даже вопреки себе, утверждает то, что он представляет.

В связи с этим Хиллман следует духу эпохи. Постмодернистская философия также отвергает метафизику и представления об истине, бесконечности, вечности, абсолюте по той же причине: во-первых, истина была позитивирована и воображаема (vorgestellt) как «нечто», что можно где-то обнаружить (прозрение, результат), а затем атакует истину, не замечая, что, нападая на нее, это ложное представление подтверждается. Атака фактически направлена против самого себя, своего собственного заблуждения.

Теперь следует обсуждение «третьего определения», которое было отложено выше.

юнгианская культурология
  class="castalia castalia-beige"