Статья

Заметки о Батае

Заметки о Батае

Жорж Батай, известный французский писатель и философ, автор множества философских работ, таких, как «Проклятая часть», «Суверенность», «История эротизма», излагает одну из самых неоднозначных и шокирующих философских систем.

В основе «сакральной социологии» Батая – понятие «священного» или «сакрального», которое находится по ту сторону добра и зла и представляет собой избыточную энергию предельного.

Можно провести очевидные параллели между концепцией сакрального Жоржа Батая и понятием нуминозного, которое впервые ввел Рудольф Отто. Интересно проследить, как из робких тезисов Рудольфа Отто относительно несводимости религии к моральному и существованию в религии иррационального начала, чуждого назиданиям, которое именуется «нуминозным», через юнговскую «амбивалентность психического» и блистательные доказательства родства тьмы и света, предоставленные Мирчей Элеаде, рождаются откровенно провокационные тезисы Батая, приравнивающего Агиологию к Скатологии.

Но странное дело – великий разрушитель и создатель «Суммы Атеологии» (само название данной работы полемизирует с «Суммой Теологии» Фомы Аквинского) имеет куда больше параллелей с эзотеризмом. Это интуитивно понимали современники Батая – так, полемическая статья Сартра против Батая называется «Один современный мистик». Мистик помимо воли, Батай оказывается в ряду «возлюбленных богоборцев», ведущих свой духовный род, начиная с Иакова. Концепция «ничто», так очаровавшая Батая именно своим «переживанием ничтойности», намного ближе к апофатическому богословию средних веков и индийскому тантризму, чем к рациональному атеизму или диалектическому материализму.

И самым неожиданным сюрпризом оказывается изобилие параллелей между метафизикой Телемы и сакральной социологией Батая. Словно два зеркала, поставленные друг напротив друга, Кроули и Батай открывают великую бездну, врата к которой охраняемы доселе не подвергающимися сомнениями Табу.

Первое, на что стоит обратить внимание, – это непримиримый нонконфоримизм и того, и другого. Конечно, сам по себе нонконформизм ничего не доказывает, ибо мы знаем немало примеров, когда это всего лишь маска, посредством которой исконно невзрачная личность привлекает к себе внимания. Но здесь явно не тот случай. Кроули и Батай не просто нонконформисты, но, если угодно, нонконформисты среди нонконформистов, чей нонконформизм произрастает из концепции предельности. Очень показательно, что Андре Бретон, ставший своего рода иконой сюрреалистического движения и символом протеста, разорвал отношения с Батаем, опасаясь вторгаться в те запретные области, кои поэтизировал и анализировал Батай. И если занятие магией и оккультизмом в глазах большинства является признаком нонконформизма, то Кроули, несомненно, выходит далеко за границы даже изначально нонконформисткого сообщества оккультистов.

Для нас важно, что нонконформизм и инаковость того и другого проистекают из одного духовного источника, которое мы определим как «изобильность». Кроули и Батай – это герои изобилия, поэты предельной растраты, и в этом - причина разрыва между ними с одной стороны и эпохой пользы и накопления – с другой.

«Мы хотим бесконечную Молодость для расточительства, так же, как мы желаем бездонный запас денег не для хранения, а для растраты», – пишет Алистер Кроули, а затем добавляет: «Но человечество – в умеренном климате – не просит просто существовать; но требуетрадости;ирадость,физиологически выражаясь, состоит в расходе избыточной энергии».

Обращая свой взгляд на природу, Кроули видит в ней прежде всего «изобильность» и «растрату», когда из тысяч семян только одно становится деревом, а из миллионов сперматозоидов только один нужен для зачатия. Это «возвращение к природе» не просто далеко, но прямо противоположно сентиментальным экофеминистическим устремлениям, для коих природа – не более чем матка, в которую они мечтают спрятаться от невозможности соответствовать даже тому минимальному напряжению, которое требует культура.

Трата избытка и «изобильность», отличающие суверенное бытие от бытия рабского, – это центральное понятие, красной нитью проходящее через все работы Батая. Пойтлач, Оргия, Война или Жертвоприношение есть различные проявления этой изобильности, совершенно потеряннной в современной «культуре целесообразности», а суверенность – центральное понятие философии Батая, загнано в литературную резервацию.

Диспозиция ясна: с одной стороны – изобильное, суверенное бытие, которое предлагает Батай и которое Кроули выводит на уровень откровения, возрождающее «славного» человека, и с другой стороны – умеренная и осторожная буржуазность, избегающая крайностей. С одной стороны – «чистая воля, не устремленная к цели» и предельная саморастрата в «излиянии крови в чашу Бабалон», с другой – жизнь ради будущего, идеал царства божьего, противостоящего царству мира сего.

Для Батая все, что связано с искусством, литературой поэзией, – это «превращение избыточной энергии в кипение жизни». Рабское бытие по Батаю всецело подчинено будущему, цели, перспективе: «При рабском бытии имеется в виду длительность, а настоящее используется ради будущего», рабский мир – это «мир, где операция подчинена ожидаемому результату», тогда как суверенное бытие – это «бытие мгновения».

«Суверенность – это ничто», – пишет Батай в другом месте, и здесь мы должны вспомнить, что центральное божество Телемы – Нюит, недвусмысленно соотносится с Ничто, ибо сказано «пусть не говорят о тебе нечто, но ничто». Разумеется, «ничто» философа и «ничто» метафизика – это различные категории, но сам Батай, применявший ряд йогических упражнений, использовал категорию «ничто» именно в метафизическом, предельном осмыслении, как опыт, о котором невозможны слова.

Жить суверенно по Батаю – это «не поддаваться смертной тревоге» и – внимание –ключ: «суверенный человек не поддается смерти в том смысле, что «не может умереть по-человечески»». Параллели с Книгой Закона очевидны – «кто живет долго, мечтая о смерти, тот царь среди царей». «Не раздумывай, о царь, над той ложью, что ты должен умереть; воистину ты не умрёшь, но будешь жить. Пусть теперь станет понятно: если распадётся тело Царя, он вовеки пребудет в чистом экстазе».

У человека есть лишь выбор между смертью богатой и нищей, между майской смертью и сумеречной ноябрьской. Вместо этого он стал спрашивать – «умирать или не умирать», обманывая себя призраками бессмертия».

Трудно отделаться от ощущения, что Батай был знаком с Книгой Закона. Даже само слово суверен до некоторой степени является синонимом слова «Царь» – а именно «цари земные» являются главными адресатами текста Книги Закона.

В суверенных культурах фактический царь естественно совпадал с царем по сути, тогда как остальные обретали суверенность через свою причастность к бытию царя. Однако в эпоху, когда во главу угла поставлены «рабские» ценности пользы и целесообразности, а суверенность выродилась в «разговор о суверенности», царь может быть только метафизическим нонконформистом.

Суверенностью, то есть категориями царя, по Батаю обладает, тот кто способен на «изобильную трату», будь даже это и нищий. В этом смысле евангельская притча о двух жертвователях имеет не назидательный, но суверенный смысл. Трата, «не устремленная к цели», находится в основе подлинной суверенности.

«Ужасные жертвы, – пишет Батай, – необходимы для счастливых трат. Во все времена у всех народов религиозные жертвы ведут от земных жертв – к солнечной расточительности». Солнце для Батая – главный и непререкаемый символ суверенного бытия, беспредельной и избыточной растраты энергии, точно так же, как земным воплощением солнечного начала является избыточность фаллоса. «Солнце любит исключительно Ночь и устремляет к земле свое светозарное насилие, отвратительный фалл, но оно оказывается неспособным достичь взгляда или ночи, хотя ночные притяжения земли постоянно стремятся к нечистотам солнечного луча».

Здесь – извечный парадокс света и тьмы. Солнечная полнота, неистовая изобильность бытия поет гимн ночи, нарушая представления о приличии, тогда как бледное, лунное бытие буржуа способно только умиляться солнышку и мечтать о «свете», боясь окончательно кануть лунной тенью, но, как сказал Кроули, «да не будет иного света, кроме последнего огня, что перемелет ваши кости в пепел».

Батай, несомненно, помогает лучше понять ту волю к изобильности, что лежит в основе телемитской метафизики. Ибо вне избыточности нет Телемы, а изобильность – суть то, что ищет экстатической траты.

эссе

Читайте также

похожие материалы

  class="castalia castalia-beige"