IZM – баннер

Shop.castalia баннер

Что такое Касталия?

     
«Касталия»
                – просветительский клуб и магазин книг. Мы переводим и издаём уникальные материалы в таких областях как: глубинная психология, юнгианство, оккультизм, таро, символизм в искусстве и культуре. Выпускаем видео лекции, проводим семинары. Подробнее...
Понедельник, 07 июня 2010 16:45

Карл Юнг Liber Novus, Liber Secundus Глава 21 Маг

Карл Юнг

Liber Novus,

Liber Secundus

Глава 21

Маг

[1]

[H1:139] {1} [1] После долгих поисков я нашел маленький домик в деревне, перед которым располагалась клумба с тюльпанами. Здесь ΘΙΛΗΜΟΝ [Филемон], маг, жил со своей женой ΒΑΥΚΙΣ [Бавкидой]. ΘΙΛΗΜΟΝ — один из тех магов, которым не удалось прогнать старость, и он проживает ее с достоинством. а его жена поступает так же. Их интересы, кажется, сузились и даже стали детскими. Они поливают свою клумбу с тюльпанами и рассказывают друг другу о недавно появившихся цветах. И их дни проходят в бледной нерешительной светотени, лишь слегка озабоченные тьмой, что ждет впереди.

Почему ΘΙΛΗΜΟΝ маг? Он наколдовал для себя бессмертие, жизнь по ту сторону? Он, вероятно, был магом лишь по профессии, а теперь ушел на пенсию и удалился от дел. Его страстность и творческий импульс истощились, и теперь он просто наслаждается заслуженным отдыхом, ни на что не способный, как и всякий старик, сажая тюльпаны и поливая свой небольшой сад. Магический жезл лежит в буфете вместе с шестой и седьмой книгами Моисея и мудростью ΕΡΜΗΣ ΤΡΙΣΜΕΓΙΣΤΥΣ [Гермеса Трисмегиста]. ΘΙΛΗΜΟΝ стар и стал несколько слабоумным. Он все еще бормочет магические заклинания для здоровья околдованного скота в обмен на немного денег или какой-нибудь дар для кухни. Но неизвестно, верны ли эти заклинания и понимает ли он их смысл. Также ясно, что едва ли имеет значение, что он бормочет, ведь скот может поправиться и самостоятельно. Вот выходит старый ΘΙΛΗΜΟΝ в сад, согнувшись, с лейкой в трясущейся руке. Бавкида стоит у кухонного окна и смотрит на него спокойно и бесстрастно. Она уже видела эту картину тысячи раз — каждый раз чуть слабее, немощнее, видя ее все хуже по мере того, как ее зрение ухудшалось.

Я стою у садовых ворот. Они не заметили постороннего. «ΘΙΛΗΜΟΝ, старый маг, как ты?» - обращаюсь я к нему. Он не слышит меня, видимо, глухой как пробка. Я иду за ним и беру за руку. Он поворачивается и приветствует меня неуклюже и трепеща. У него белая борода, тонкие седые волосы, морщинистое лицо, но что-то есть в этом лице. Его глаза серые, древние и что-то в них есть очень странное, иной сказал бы, живое. «Я в порядке, незнакомец», - говорит он, - «но что ты делаешь здесь?»

Я: «Люди говорили мне, что ты осведомлен в темном искусстве. Меня оно интересует. Ты расскажешь мне о нем?»

Θ: «Почему я должен тебе о нем рассказывать? Нечего рассказывать»

Я: «Не будь недоброжелательным, старик, я хочу учиться»

Θ: «Ты определенно более образован, чем я. Чему мне тебя научить?»

Я: «Не будь груб. Я точно не хочу становиться твоим противником. Мне лишь любопытно узнать известное тебе, а также магию, которой ты владеешь»

Θ: «Чего ты хочешь? В прошлом я помогал людям то там, то здесь, которые были больны или попадали в неприятности»

Я: «Что именно ты делал?»

Θ: «Ну, я делал это попросту сочувствием».

Я: «Старик, это слово звучит комично и туманно».

Θ: «Почему так?»

Я: «Оно может значить, что ты помогал людям либо выражая сострадание, либо суеверными, сочувственными средствами».

Θ: «Ну, да, и тем, и другим».

Я: «И в этом вся твоя магия?»

Θ: «Было еще кое-что».

Я: «Так что это, скажи мне».

Θ: «Это не твое дело. Ты дерзок и надоедлив».

Я: «Пожалуйста, не воспринимай плохо мое любопытство. Недавно я слышал кое-что о магии, и это возбудило мой интерес к этой позабытой практике. А потом я пришел к тебе, потому что слышал, что ты понимаешь в черном искусстве. Если бы магии все еще учили в университете, я бы изучал ее там. Но последний магический колледж закрылся очень давно. Теперь ни один профессор ничего о ней не знает. Так что не будь чувствительным и скупым и расскажи мне немного о своем искусстве. В самом деле, ты ведь не хочешь унести эти тайны с собой в могилу, не так ли?»

Θ: «Ну, ты все равно лишь рассмеешься. Так зачем мне тебе что-то рассказывать? Пусть лучше все это будет похоронено вместе со мной. Это всегда можно открыть заново позднее. Это знание никогда не будет утрачено для человечества, ибо магия перерождается с каждым и в каждом из нас».

Я: «Что ты имеешь в виду? Ты считаешь, что магия действительно врождена человеку?»

Θ: «Если бы я мог, я бы, конечно, сказал, что да, это так. Но ты найдешь это смешным».

Я: «Нет, в этот раз я не засмеюсь, потому что я всегда удивлялся, что все люди во все времена и во всех местах имели одинаковые магические обычаи. Как ты видишь, я уже думал похожим образом».

Θ: «Что ты понимаешь под магией?»

Я: «Честно говоря, ничего или очень мало. Мне кажется, что магия — одно из бесполезных орудий людей, подчиненных природе. Я не нахожу в магии больше никакого реального смысла».

Θ: «Твои профессора, видимо, знают столько же».

Я: «Да, но что ты знаешь об этом?»

Θ: «Я бы предпочел не говорить».

Я: «Не будь столь скрытным, старик, или я решу, что ты знаешь не больше моего».

Θ: «Это как изволишь».

Я: «Твой ответ показывает, что ты определенно понимаешь в ней больше остальных».

Θ: «Потешный парень, какой же ты упрямый! Но что мне в тебе нравится, так это то, что твой разум тебя не удерживает».

Я: «Это действительно так. Когда я собираюсь нечто понять и познать, я оставляю свой так называемый разум дома и отдаю тому, что пытаюсь понять, дань сомнения. Я научился этому постепенно, потому что нынешний мир науки полон пугающих примеров противоположного».

Θ: «Тем самым ты приносишь себе большую пользу».

Я: «Надеюсь. Но давай не будем отдаляться от магии».

Θ: «Почему ты так озабочен познанием магии, если заявляешь, что оставил свой разум дома? Или ты не считаешь последовательность частью разума?»

Я: «Считаю — мне вижу, или, скорее, мне кажется, что ты весьма опытный софист, умело ведущий меня вокруг дома и обратно к двери».

Θ: «Тебе так кажется, потому что ты судишь все с точки зрения интеллекта. Если ты на время оставишь разум, ты также оставишь последовательность».

Я: «Это непростая проверка. Но если я хочу быть скольно-нибудь знающим, я, видимо, должен подчиниться твоей просьбе. Хорошо, я слушаю»,

Θ: «Что ты хочешь услышать?»

Я: «Не выпытывай. Я просто жду, пока ты что-то скажешь».

Θ: «А что, если я ничего не скажу?»

Я: «Ну, тогда я удалюсь несколько смущенным и буду думать, что ΘΙΛΗΜΟΝ — хитрая лиса, которой определенно есть чему меня научить».

Θ: «Этим, мальчик мой, ты уже узнал кое-что о магии».

Я: «Мне надо об этом подумать. Должен признать, это несколько неожиданно. Я считал магию чем-то другим».

Θ: «Ну, это показывает, насколько мало ты знаешь о ней и насколько неверно твое мнение».

Я: «Если это действительно, хотя это и так, я должен признать, что подходил к проблеме совершенно неверно. Из того, что ты говоришь, я заключаю, что эти темы не следуют обыденному пониманию».

Θ: «Как и магия».

Я: «Но ты меня совсем не отпугнул; напротив, я жажду слушать еще больше. То, что я знаю сейчас, в сущности, негативно».

Θ: «И так ты осознал вторую главную вещь. Прежде всего, ты должен знать, что магия — это отрицание всего, что можно знать».

Я: «И это, мой дорогой ΘΙΛΗΜΟΝ, знание, которое трудно переварить и которое причиняет немалую боль. Отрицание всего, что можно знать? Я полагаю, ты имеешь в виду, что ее нельзя познать, не так ли? Это превыше моего понимания».

Θ: «И это третье, что ты должен отметить как важнейшее: а именно, что тебе нечего пниманить».

Я: «Ну, должен признать, это ново и странно. То есть в магии совершенно нечего понимать?»

Θ: «Именно. Магия — это как раз все то, что ускользает от понимания».

Я: «Но как же тогда дьявол может быть тем, кто учит магии?»

Θ: «Магии нельзя ни научить, ни научиться. То, что ты пытаешься научиться магии — глупо».

Я: «Тогда магия ни что иное, как обман».

Θ: «Осторожно — ты снова стал мыслить».

Я: «Трудно существовать без разума».

Θ: «Именно такова магия».

Я: «Ну, в таком случае это тяжелый труд. Я заключаю, что для умения неизбежным условием является разучиться разуму».

Θ: «Боюсь, что так».

Я: «О боги, это серьезно».

Θ: «Не так серьезно, как ты думаешь. Разум приходит в упадок с возрастом, ведь он важное дополнение тех стремлений, что гораздо сильнее в юности, чем в старости. Ты когда-нибудь видел юных магов?»

Я: «Нет, маги общеизвестно стары».

Θ: «Видишь, я прав».

Я: «Тогда перспективы адепта плохи. Он должен ждать до старости, прежде чем испытает тайны магии».

Θ: «Если он оставит разум до этого, то сможет пережить нечто полезное и раньше»,

Я: «Это кажется мне опасным экспериментом. Нельзя отбросить рассудок без дальнейших проблем».

Θ: «Но и магом просто так не станешь».

Я: «Ты расставляешь проклятые ловушки».

Θ: «Чего ты хочешь? Такова магия».

Я: «Старый дьявол, ты заставляешь меня завидовать безрассудной старости».

Θ: «Ну-ну, юноша, который хочет стать стариком. И зачем? Он хочет научиться магии, но не осмеливается, чтобы сохранить свою юность».

Я: «Ты расставил ужасные сети, старый охотник».

Θ: «Возможно, тебе стоит обождать несколько лет с магией, пока волосы не поседеют и разум слегка ослабеет».

Я: «Я не хочу выслушивать твои насмешки. Глупым образом я попался в твои сети. Я не могу тебя понять».

Θ: «Но глупость может быть продвижением по пути магии».

Я: «Кстати говоря, чего ты вообще намереваешься достичь при помощи магии?»

Θ: «Я жив, как ты видишь».

Я: «Другие старики тоже живые».

Θ: «Да, но ты видел, как они живут?»

Я: «Ну, признаться, это не такое уж приятное зрелище. Вообще-то время и на тебе оставило свои следы».

Θ: «Я знаю».

Я: «Так в чем твое преимущество?»

Θ: «Оно не бросается в глаза».

Я: «Какое преимущество не бросается в глаза?»

Θ: «Я называю его магией».

Я: «Ты движешься по порочному кругу, дьявол тебя побери».

Θ: «Ну, это еще одно преимущество магии: со мной даже дьявол не совладает. Ты начинаешь понимать магию, так что я могу предположить, что ты для нее хорошо подходишь».

Я: «Спасибо тебе, ΘΙΛΗΜΟΝ, этого достаточно; я сбит с толку. Прощай!»

Я покидаю маленький сад и иду по улице. Люди вокруг стоят группами и украдкой посматривают на меня. Я слышу, как они шепчут за спиной: «Смотри, вот он идет, ученик старого ΘΙΛΗΜΟΝ'а. Он долго разговаривал со стариком. Он чему-то научился. Он знает тайны. Вот бы я умел делать то, что умеет он». «Замолчите, проклятые дураки», - хочу заорать я, но не могу, потому что и сам не знаю, научился ли чему-то. И поскольку я молчу, они еще больше убеждаются, что я овладел у ΘΙΛΗΜΟΝ тайными искусствами.

[2] [H1 142] Ошибочно считать, что есть магические практики, которым можно научиться. Магию понять нельзя. Понять можно только то, что согласуется с разумом. Магия согласуется с неразумностью, которую не понять. Мир согласуется не только с разумом, но и с неразумностью. Но как разум используют для того, чтобы понять мир, и то, что разумно в нем, достигает разума, так и недостаток понимания также согласуется с неразумностью.

Эта встреча магическая и ускользает от понимания. Магическое понимание — это то, что называют непостижимым. Все, что действует магически, непостижимо, и непостижимое часто действует магически. Непостижимые действия называют магическими. Магическое всегда окружает меня, всегда затрагивает меня. Оно открывает пространства без дверей и ведет ко входу, где нет выхода. Магическое и доброе, и злое, но и не доброе и не злое. Магия опасна, потому что согласующееся с неразумностью сбивает с толку, очаровывает и возбуждает; и я всегда первая жертва.

Где обитает разум, магия не нужна. Потому нашему времени больше не нужна магия. Только неразумным нужна она, чтобы восполнить нехватку разума. Но крайне неразумно сводить вместе разум с магией, потому что они не имеют друг к другу никакого отношения. Оба портятся, оказавшись рядом. Таким образом, те, кому недостает разума, впадают в излишества и равнодушие. Рациональный человек этого времени потому никогда не использует магию.

Но все иначе для того, кто открыл хаос в себе. Нам нужна магия, чтобы получить или призвать посланца, и сообщение с непостижимым. Мы осознали, что мир включает в себя не только разум, но и неразумие; и мы также поняли, что на нашем пути нужны не только разум, но и неразумие. Это различие произвольно и зависит от уровня постижения. Но можно быть уверенным, что большая часть мира ускользает от нашего понимания. Мы должны одинаково ценить непостижимое и неразумное, хотя они не обязательно равны в себе; часть непостижимого, однако, только сейчас непостижима, а завтра может оказаться согласованной с разумом. Но пока ее не понимают, она остается неразумной. В той мере, в какой непостижимое согласуется с разумом, о нем можно успешно думать; но в той мере, в какой оно неразумно, чтобы открыть его, нужны магические практики.

Практика магии состоит в том, чтобы непостижимым образом делать то, что непонятно, понятным. Магический путь не произволен, ведь так он был бы понятным, он восходит из непостижимых оснований. Кроме того, неверно говорить об основаниях, ведь основания согласуются с разумом. Но и нельзя говорить о безосновательности, ведь вряд ли можно сказать об этом что-то еще. Магический путь исходит сам по себе. Если открыть хаос, появляется также и магия.

Можно учить пути, который ведет к хаосу, но нельзя научить магии. О ней можно только молчать, и это будет лучшим обучением. Это сбивает с толку, но такова магия. Где разум устанавливает порядок и ясность, магия вызывает беспорядок и недостаток ясности. Для перевода непонимаемого в понятное действительно нужен разум, ведь понятное можно создать только с помощью разума. Никто не может сказать, как использовать разум, но он возникает, как только пытаются объяснить, что означает открытие хаоса.

Магия — это способ существования. Если некто приложил все усилия, чтобы править колесницей, а затем заметил, что ею на самом деле правит более великий другой, появляется магическая практика. Нельзя сказать, каково будет воздействие магии, и никто не может знать этого заранее, потому что магия — это беззаконие, которое происходит без всякик правил и по случайности, так сказать. Но условием является то, что ее полностью принимают и не отвергают, чтобы посвятить все росту древа. Тупость тоже часть этого, она свойственна каждому, а также безвкусие, которое, возможно, является величайшей несуразицей.

Потому определенное одиночество и изоляция являются неизбежными условиями хорошего существования для одного и для всех остальных, иначе невозможно в достаточной мере быть самим собой. Неизбежна некоторая замедленность жизни, вроде остановки. Неуверенность в такой жизни может быть величайшим бременем, но я еще могу соединить две конфликтующие силы в моей душе и содержать их в подлинном браке до конца моей жизни, ибо мага зовут ΘΙΛΗΜΟΝ и жена его ΒΑΥΚΙΣ. Я содержу вместе то, что Христос держал отдельно и, следуя его примеру, остальные, ведь чем сильнее одна часть моего существа стремится к добру, тем дальше другая продвигается в Ад.

Когда месяц Близнецов закончился, люди сказали своим теням: «Ты есть я», ибо их дух уже вился вокруг как вторая личность. Так два стали одним, и с этим столкновением разразилось ужасное, а именно тот всплеск сознания, который называют культурой и который длился вплоть до времени Христа. Но рыба указала тот момент, когда бывшее единым раскололось, согласно вечному закону противоположностей, на преисподнюю и высший мир. Если сила роста заканчивается, соединенное распадается на противоположности. Христос послал то, что внизу, в Ад, потому что оно стремилось к добру. Так должно было быть. Но разделенное не может оставаться разделенным вечно. Оно будет соединено снова, и месяц рыбы скоро закончится. Мы полагаем и понимаем, что для роста нужно и то, и другое, и потому держим доброе и злое рядом. Поскольку мы знаем, что погрузиться слишком глубоко в доброе то же, что погрузиться в злое, мы держим их вместе.

Но так мы теряем направление, и вещи больше не текут с гор в долину, а тихо растут из долины в горы. То, что мы больше не можем предотвратить или спрятать — это наш плод. Текущий поток становится озером и океаном, из которого нет истока, если только его воды не поднимутся паром до небес и не выпадут дождем. Хотя море — место смерти, это также место восхождения. Таков ΘΙΛΗΜΟΝ, укаживающий за своим садом. Наши руки были связаны, и каждый должен тихо сидеть на своем месте. Он невидимо поднимается и выпадает дождем в далеких землях. Вода на земле — не облако, могущее пролиться дождем. Только беременные могут рожать, а не те, кому только предстоит зачать.

[H1 146] Но на какую тайну ты намекаешь мне своим именем, о, ΘΙΛΗΜΟΝ? Воистину, ты влюбленный, однажды принявший Богов, странствовавших по земле, когда все остальные отказали им в крове. Ты тот, кто, сам того не подозревая, дал приют богам, и они отблагодарили тебя, превратив дом в золотой храм, а всех остальных уничтожил потоп. Когда вырвался хаос, ты остался в живых. Ты служил в святилище, когда люди втуне взывали к богам. Воистину, виживает влюбленный. Почему мы не видели этого? И когда же раскрыли себя боги? Именно тогда, когда ΒΑΥΚΙΣ решила приготовить уважаемым гостям единственного гуся, благословенная глупость: животное улетело к богам, которые раскрыли себя своим бедным хозяевам, отдавшим им последнее. Так я увидел, что любящий выживает, и он тот, кто, сам того не ведая, дает приют богам.

Воистину, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, я не видел, что твоя лачуга — храм, и что ты, ΘΙΛΗΜΟΝ, и ΒΑΥΚΙΣ служите в святилище. Эта магическая сила не позволит ни научить себе, ни научиться. Ее или имеешь, или нет. Теперь я знаю твою последнюю тайну: ты влюбленный. Тебе удалось соединить разъединенное, то есть связать Верх и Низ. Разве мы не знали этого уже давно? Да, мы знали, нет, мы не знали. Это всегда было так, и в то же время никогда так не было. Почему я должен был брести такими длинными дорогами, прежде, чем пришел к ΘΙΛΗΜΟΝ, если он собирался учить меня тому, что было общеизвестно веками? Увы, мы знали все с незапамятных времен, и все равно не знали, пока это не свершилось. Кто исчерпал тайну любви?

[H1 147] Под какой маской, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты скрываешься? Ты не поразил меня как влюбленный. Но мои глаза открылись, и я увидел, что ты влюблен в собственную душу, тревожно и ревностно охраняющий ее сокровище. Есть те, кто любят людей, те, кто любят души людей и те, кто любят собственные души. Таков ΘΙΛΗΜΟΝ, приютивший богов.

Ты лежишь на солнце, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, как змея, свернувшаяся спиралью. Твоя мудрость — мудрость змей, холодная, с долей яда, но в малых дозах исцеляющая. Твоя магия парализует и, таким образом, делает сильнее людей, бегущих от самих себя. Но любят ли они тебя, благодарны ли они тебе, любящий собственную душу? Или они проклинают тебя за твой магический змеиный яд? Они держатся поодаль, трясут головами и шепчутся вместе.

Человек ли ты еще, ΘΙΛΗΜΟΝ, или любящий свою душу не может быть человеком? Ты гостеприимен, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты принял грязных странников в своей лачуге. Затем твой дом стал золотым храмом, и неужели я оставил твой стол, не насытившись? Что ты дал мне? Ты пригласил меня на ужин? Ты мерцал многоцветным и неразрешимым; ты не предался мне как добыча. Ты избегнул моей хватки. Я тебя не нашел. Ты все еще человек? Ты скорее змееподобен.

Я пытался ухватить тебя и вырвать это из тебя, ведь христиане научились почитать своего бога. И сколько времени пройдет, пока с человеком случится то же, что случилось с Богом? Я смотрю в бескрайние земли и ничего не слышу, кроме завываний, и ничего не вижу, кроме людей, поедающих друг друга.

О, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты не христианин. Ты не позволил себе пожирать и не позволил пожирать мне. Потому у тебя не ни лекционных залов, ни залов с колоннами, наполненных студентами, стоящими вокруг и говорящими об учителе, впитывающими каждое его слово, как эликсир жизни. Ты не христианин и не язычник, а гостеприимный негостеприимный, приютивший Богов, выживший, вечный, отец всякой вечной мудрости.

Но покинул ли я тебя, не насытившись? Нет, я покинул тебя, потому что на самом деле был сыт. Но что же я ел? Твои слова мне ничего не дали. Твои слова предоставили меня самому себе и моему сомнению. И так я поглотил себя. И потому, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты не христианин, что питаешь себя собой и заставляешь людей поступать так же. Это сильнее всего раздражает их, ибо ничто не отвращает человеческое животное сильнее, чем оно само. Потому они скорее будут есть всех ползучих, прыгающих, плавающих и летающих тварей, да, даже их собственного вида, прежде, чем отщипнут от самих себя. Но это питание действенно, и от него быстро насыщаешься. Потому, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, мы встаем из-за твоего стола сытыми.

Твой путь, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, наставительный. Ты оставляешь меня в целительной тьме, где мне нечего видеть или искать. Ты не свет, что сияет во тьме, не спаситель, устанавливающий вечную истину и тем гасящий ночной свет человеского понимания. Ты оставляешь место для глупости и шуток других. Ты ничего не хочешь, благословенный, от других, вместо этого ты ухаживаешь за цветами в своем саду. Тот, кто нуждается в тебе, спрашивает тебя и, о умный ΘΙΛΗΜΟΝ, я полагаю, ты также спрашиваешь тех, от кого тебе что-то нужно, и ты платишь за то, что получаешь. Христос сделал людей жаждущими, ведь с тех пор они ожидают даров от своих спасителей, ничего не давая взамен. Давание столь же незрело, как и сила. Тот, кто дает, полагает себя сильным. Добродетель дарения — небесно-голубая мантия на плечах тирана. Ты мудр, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты не даешь. Ты хочешь, чтобы сад цвел и чтобы все росло из самого себя.

Я славлю, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, что ты не действуешь как спаситель, ты не пастырь, отправляющийся за отбившейся овцой, ведь ты веришь в достоинство человека, который не обязательно является овцой. Но если он окажется овцой, ты оставишь ему права и достоинство овцы, ведь с чего бы овце делаться человеком? Людей и так более чем достаточно.

Ты знаешь, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, мудрость вещей грядущих, потому ты стар, о, такой древний, и как ты возвышаешься надо мной в годах, ты возвышаешься над настоящим в будущности, и длина твоего прошлого неизмерима. Ты легендарен и недостижим. Ты был и будешь, периодически возвращаясь. Твоя мудрость невидима, твоя истина неведома, вечно неистинная в любое отдельное время, но истинная в вечности, но ты выливаешь живую воду, от которой цветут цветы в твоем саду, звездную воду, росу ночи.

Чего тебе нужно, о, ΘΙΛΗΜΟΝ? Тебе нужны люди ради маленьких вещей, ведь все более великое и величайшее в тебе. Христос испортил людей, ведь учил, что они могут быть спасены только одним, а именно Им, Сыном Бога, и с тех пор люди вечно требовали великие вещи от других, особенно их спасение; и если овца где-то терялась, она винила пастуха. О, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты человек, и ты доказал, что человек не овца, ведь ты ищешь величайшее в себе, и потому оплодотворяющая вода течет в твой сад из неистощимых кувшинов.

[H1 150] Одинок ли ты, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, я не вижу окружения и спутников вокруг тебя; ΒΑΥΚΙΣ лишь твоя другая половина. Ты живешь с цветами, деревьями и птицами, но не с людьми. Не должен ли ты жить с людьми? Ты все еще человек? Ты ничего не хочешь от людей? Ты не видишь, как они держатся вместе и распускают слухи и детские сказки о тебе? Не хочешь ли ты выйти к ним и сказать, что ты человек и смертен, как они и хочешь их любить? О, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты смеешься? Я понимаю тебя. Только что я вбежал в твой сад и хотел вырвать у тебя то, что должен был понять в самом себе.

О, ΘΙΛΗΜΟΝ, я понимаю: немедленно я превратил тебя в спасителя, который дает поглотить себя и связывает дарами. Таковы люди, думаешь ты; они все еще христиане. Но они хотят еще больше: они хотят тебя как ты есть, иначе ты не был бы для них ΘΙΛΗΜΟΝ, и они были бы безутешны, если бы не нашли для своих легенд носителя. Потому они тоже рассмеялись бы, если бы ты подошел и сказал, что смертен, как они, и хочешь их любить. Если бы ты так поступил, ты не был бы ΘΙΛΗΜΟΝ. Они хотят тебя, ΘΙΛΗΜΟΝ, а не другого смертного, который болеет теми же болезнями, что и они.

Я понимаю тебя, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты настоящий влюбленный, ведь ты любишь свою душу ради людей, потому что им нужен царь, который живет из самого себя и не находится ни у кого в долгу за свою жизнь. Потому ты им нужен. Ты исполняешь желание людей и исчезаешь. Ты сосуд басен. Ты бы обесчестил себя, если бы вышел к людям как человек, ведь они рассмеются и назовут тебя лжецом и мошенником, потому что ΘΙΛΗΜΟΝ не человек.

Я видел, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, эти морщины на твоем лице: некогда ты был юн и хотел быть человеком среди людей. Но христианские животные не любили твою языческую человечность, ведь чувствовали в тебе то, что им нужно. Они всегда искали меченого, и когда поймали его где-то в свободе, они заперли его в золотой клетке и отняли его маскулинную силу, так что он был обездвижен и сидел в молчании. Тогда они славили его и сочиняли о нем байки. Я знаю, они называют это почитанием. И если они не найдут подлинного, у них по крайней мере есть Папа, который занят представлением божественной комедии. Но подлинный всегда отрекается от себя, ведь он не знает ничего более высокого, чем быть человеком.

Ты смеешься, о, ΘΙΛΗΜΟΝ? Я понимаю тебя: тебе надоело быть человеком среди других. И поскольку ты подлинно любил быть человеком, ты добровольно спрятал это, чтобы быть для людей по крайней мере тем, что они хотели иметь от тебя. Потому я вижу тебя, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, не с людьми, а лишь с цветами, деревьями и птицами и текущими водами, и это все рано не порочит твою человечность. Ибо для цветов, деревьев, птиц ты не ΘΙΛΗΜΟΝ, а человек. Но какое одиночество, какая нечеловечность!

[H1 152] Почему ты смеешься, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, я не могу тебя понять. Но разве я не вижу голубой воздух твоего сада?Что за счастливые тени окружают тебя? Это солнце очерчивает голубых полуденных призраков вокруг тебя?

Ты смеешься, о, ΘΙΛΗΜΟΝ? Увы, я понимаю тебя: человечность для тебя совершенно поблекла, но для тебя восстала ее тень. Насколько более велика и счастлива тень человечности, чем сама человечность! Голубые полуденные тени мертвых! Увы, вот твоя человечность, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, ты учитель и друг мертвых. Они стоят, завывая, в тени твоего дома, они живут под ветвями твоих деревьев. Они пьют росу твоих слез, они согревают себя добротой твоего сердца, они жаждут слов твоей мудрости, которые кажутся им полными, полными звуков жизни. Я видел тебя, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, в полуденный час, когда солнце стоит выше всего; ты стоял, разговаривая с голубой тенью, кровь приливала к ее макушке и священное мучение омрачало ее. Я могу предположить, о, ΘΙΛΗΜΟΝ, кем был твой полуденный гость. Как же я был слеп, какой я был дурак! Это ты, о, ΘΙΛΗΜΟΝ! Но кто я! Я иду своей дорогой, качая головой, и взгляды людей следуют за мной, и я остаюсь безмолвным. О, безысходное безмолвие! / [H1 153]

О, повелитель сада! Издали я вижу твое темное древо в сиянии солнца. Моя улица ведет в долину, где живут люди. Я странствующий нищий. И я остаюсь безмолвным.

Убийство тех, кто притворяются пророками — приобретение для людей. Если они хотят убийства, они могут убить своих ложных пророков. Если уста богов остаются безмолвными, каждый может слушать собственную речь. Тот, кто любит людей, остается безмолвным. Если учат только ложные учителя, люди убьют ложных учителей и обретут истину даже на пути своих грехов. Только после темнейшей ночи будет день. Так скрой огни и оставайся безмолвным, чтобы ночь стала темной и бесшумной. Солнце восходит без нашей помощи. Только тот, кто знает темнейшую ошибку, знает, что такое свет.

О, повелитель сада, твоя магическая роща сияла мне издалека. Я почитаю твое обманчивое одеяние, отец обманчивых огней. / [Image 154]

Я продолжаю свой путь в сопровождении отлично отполированного стального клинка, закаленного в десяти огнях, осторожно упрятанного в моей мантии. Втайне под платьем я ношу кольчугу. Накануне вечером я воспылал любовью к змеям и разрешил их загадку. Я сел перед ними на горячих камнях у дороги. Я знаю, как ловко и жестоко поймать их, этих холодных дьяволов, хватающих зазевавшихся за пятку. Я стал их другом и играл на мягко звучащей флейте. Но я украшаю свою пещеру их ослепляющими шкурами. Идя своим путем, я подошел к красному камню, на котором лежит огромная переливающаяся змея. Поскольку теперь я научился у ΘΙΛΗΜΟΝ магии, я снова вынул свою флейту и сыграл нежную магическую песню, чтобы заставить ее поверить, что она — моя душа. Когда она была достаточно околдована, / [Image 155] {2} [I] я сказал ей: «Сестра моя, душа моя, что скажешь?» Но она ответила, льстиво и потому терпимо: «Я дам всему, что ты делаешь, порасти травой».

Я: «Это звучит успокаивающе, но сообщает не много».

З.: «Ты хочешь, чтобы я сказала много? Я могу быть и банальной, как ты знаешь, и удовлетвориться этим».

Я: «Это трудно для меня. Я считаю, что ты тесно связана со всем потусторонним, со всем величайшим и необычным. Потому я думал, что банальность чужда тебе».

З.: «Банальность — часть меня».

Я: «Это было бы менее поразительно, если я бы сказал это о себе».

З.: «Чем более необычен ты, тем более обычной могу быть я. Для меня это настоящая передышка. Думаю, ты ощущаешь, что мне не нужно мучать себя сегодня».

Я: «Я чувствую это, и беспокоюсь, что твое древо больше не принесет мне никакого плода».

З.: «Уже беспокоишься? Не будь глупым и дай мне отдохнуть».

Я: «Я заметил, тебе нравится быть банальной. Но я не принимаю тебя близко к сердцу, мой дорогой друг, ведь я знаю тебя гораздо лучше, чем раньше».

З.: «Я начинаю узнавать тебя. Боюсь, ты начинаешь терять уважение».

Я: «Ты раздражена? Думаю, это совсем не обязательно. Я в достаточной мере осведомлен о близости пафоса и банальности».

З.: «Так ты заметил, что становление души идет змеиным путем? Ты видел, как быстро день становится ночью, а ночь — днем? Как покрытые водой и сухие места меняются местами? И все неравномерное попросту разрушительно?»

Я: «Я думаю, видел все это. Я хочу ненадолго прилечь на солнце на этом теплом камне. Возможно, солнце вынесет меня».

Но змея тихо подкралась ко мне и плавно обвилась вокруг моей ноги. Прошел вечер и настала ночь. Я обратился к змее и сказал: «Я не знаю, что сказать. Котелки уже закипают».

З: «Готовится ужин».

Я: «Тайная Вечеря, я полагаю?»

З.: «Союз со всем человечеством».

Я: «Ужасающая, сладкая мысль: быть и гостем, и блюдом за этим столом»

З.: «Это было высочайшим наслаждением и для Христа».

Я: «Как святое, грешное, как все горячее и холодное перетекает друг в друга! Безумие и рассудок хотят обручиться, ягненок и волк мирно касаются друг друга боками. Все это да и нет. Противоположности объемлют друг друга, смотрят глаза в глаза и перемешиваются. Они осознают свое единство в агонизирующем удовольствии. Мое сердце наполнено яростной битвой. Волны темных и светлых рек обрушиваются друг на друга. Я никогда такого не испытывал».

З.: «Это ново, мой дорогой, по крайней мере для тебя».

Я: «Полагаю, ты издеваешься надо мной. Но слезы и смех — одно. Я больше не чувствую их различными, и я напряженно тверд. Любящие достигают Небес, и стойкие забираются столь же высоко. Они сплетены и не отпустят друг друга, ведь непомерное напряжение, кажется, указывает на окончательную и высочайшую возможность чувства».

З.: «Ты выражаешься эмоционально и философски. Ты знаешь, что это можно сказать и проще. Например, можно сказать, что ты по уши в любви, как Тристан и Изольда.

Я: «Да, я знаю, но все-таки -»

З.: «Религия, кажется, все еще что-то значит для тебя? Сколько тебе еще нужно щитов? Гораздо лучше сказать это напрямик».

Я: «Не сбивай меня».

З.: «Ну, так что с моралью? Стали мораль и аморальность едины сегодня?»

Я: «Ты издеваешься надо мной, сестра моя и хтонический дьявол. Но я должен сказать, что те, сплетенными поднявшиеся до Небес, также добры и злы. Я не шучу, я стенаю, потому что радость и боль пронзительно едины».

З: «Так где тогда твое понимание? Ты совершенно отупел. В конце концов, ты можешь разрешить все мышлением».

Я: «Мое понимание? Мое мышление? У меня больше нет понимания. Оно стало для меня непроницаемым».

З.: «Ты отрицаешь все, во что верил. Ты полностью забыл, кто ты такой. Ты даже отрицаешь Фауста, который спокойно следовал за всеми призраками».

Я: «Это больше не для меня. Мой дух и сам призрак».

З.: «А, я понимаю, ты следуешь моему учению».

Я: «К несчастью, так и есть, и это принесло мне болезненную радость».

З.: «Ты обращаешь боль в наслаждение. Ты сбит с толку, ослеплен; так страдай же, дурак».

Я: «Это несчастье должно сделать меня счастливым».

Теперь змея разозлилась и попыталась поразить мое сердце, но мои тайные доспехи сломали ее ядовитый зуб. Она отпрянула в изумлении и прошипела: «Ты ведешь себя непостижимо».

Я: «Это потому что я овладел искусством переступать с левой ноги на правую и наоборот, что другие делали, не думая, с незапамятных времен».

Змея поднялась снова, будто бы случайно задержав хвост у своей пасти так, чтобы я не видел сломанный зуб. Гордо и спокойно сказала она: «Так ты наконец заметил это?» Но я ответил ей, улыбаясь: «В конце концов извилистая линия жизни от меня не уйдет».

[2] [H1 158] Где истина и вера? Где теплое доверие? Ты найдешь их между людьми, но не между людьми и змеями, даже если они змеиные души. Но где есть любовь, там же поджидает и змееподобное. Христос сам сравнивал себя со змеей, и его адский брат, Антихрист, сам древний дракон. Все по ту сторону человека, что появляется в любви, имеет природу змеи и птицы, и змея часто очаровывает птицу, а реже птица уносит змею. Человек — посредник между ними. То, что тебе кажется птицей, для другого змея, а то, что тебе кажется змеей, для другого птица. Потому ты встретишь другого только в человеческой форме. Если ты желаешь становления, тогда разразится битва между птицей и змеей. А если ты просто хочешь быть, ты будешь человеком для себя и для других. Тому, кто становится, место в пустыне или в тюрьме, ведь он по ту сторону человека. Если люди желают становления, они ведут себя как животные. Никто не спасет нас от зла становления, если только мы не выберем пройти сквозь Ад.

Почему я вел себя так, будто змея — моя душа? Потому, кажется, только, что моя душа была змеей. Это знание дало моей душе новый лик, и с этих пор я решил очаровать ее собой и подчинить своей власти. Змеи мудры, и я хотел, чтобы моя змеиная душа сообщила свою мудрость мне. Никогда раньше жизнь не была такой сомнительной, ночь бесцельного напряжения, направленность друг против друга. Ничто не двигалось, ни Бог, ни дьявол. Так что я приблизился к змее, будто бы бездумно лежавшей на солнце. Ее глаза не были видны, потому что они были прищурены в игристом солнечном сиянии, и / [Image 159] / {3} [1] я сказал ей: «Как же это может быть, что Бог и дьявол стали едины? И они согласны привести жизнь к остановке? Разве конфликт противоположностей принадлежит к неизбежным условиям жизни? А тот, кто осознает и проживает единство противоположностей, останавливается? Он полностью принял сторону действительной жизни и больше не действует так, будто принадлежит к одной стороне и должен сражаться против другой, он стал ими обоими и привел из раздор к завершению. Сняв эту ношу с жизни, не лишил ли он ее силы?»

Змея повернулась и ответила в дурном настроении: «Воистину, ты надоел мне. Противоположности для меня определенно часть жизни. Ты, вероятно, это заметил. Твои новшества лишают меня этого источника силы. Мне не завлечь тебя пафосом и не досадить банальностью. Я несколько озадачена».

Я: «Если ты сбита с толку, должен ли я дать совет? Я лучше погружусь в недра земли, в которые ты имеешь ход, и спрошу Аида или небожителей, может, кто-то из них сможет дать совет».

З.: «Ты стал властным».

Я: «Необходимость даже более властна, чем я. Я должен жить и иметь возможность двигаться»

З.: «У тебя есть все просторы земли. О чем ты хочешь спросить потустороннее?»

Я: «Мной движет не любопытство, а необходимость. Я не сдамся».

З.: «Я подчиняюсь, но с неохотой. Этот стиль нов и непривычен для меня».

Я: «Извини меня, но таково давление нужды. Скажи глубинам, что наши перспективы не очень хороши, потому что мы отрезали от жизни необходимый орган. Как ты знаешь, я не виновен, ведь ты бережно вела меня по этому пути».

З.: «Ты, вероятно, отказался от яблока».

Я: «Хватит этих шуток. Ты знаешь эту историю лучше меня. Я серьезно. Нам нужен отдых. Иди своим путем и достань огонь. Вокруг меня и так было темно слишком долго. Ты медлительна или труслива?»

З.: «Я за работу. Прими то, что я принесу».

[H1 160] Медленно трон Бога восходит в пустом пространстве, за ним святая троица, Небеса и наконец сам Сатана. Он сопротивляется и держится своего потустороннего. Он его не упустит. Высший мир для него слишком прохладен.

З.: «Ты крепко ухватился за него?»

Я: «Здравствуй, горячая штучка из тьмы! Моя душа, наверное, грубо тебя вытянула?»

С: «Зачем этот шум? Я возражаю против такого насильного извлечения».

Я: «Успокойся. Я тебя не ждал. Ты пришел последним. Ты, наверное, самая трудная часть».

С: «Чего тебе от меня нужно? Ты мне не нужен, наглец».

Я: «Хорошо, что ты у нас есть. Ты самая живая вещь во всей догме».

С: «Что мне до твоей болтовни обо мне! Говори быстрее. Я замерзаю».

Я: «Слушай, нечто случилось с нами: мы соединили противоположности. Среди прочего, мы связали тебя с Богом».

С: «Ради Бога, зачем вся эта безнадежная суета? Ради чего эта бессмыслица?»

Я: «Прошу тебя, это не так уж глупо. Это соединение — важный принцип. Мы прекратили нескончаемую вражду, наконец освободили руки для реальной жизни».

С.: «Попахивает монизмом. Я таких людей уже давно приметил. У меня для них раскалены специальные залы».

Я: «Ты ошибаешься. Эти вопросы с нами не так рациональны, как кажутся. У нас нет и ни единственной верной истины. Скорее, случился весьма примечательный и странный факт: после того, как противоположности были объединены, самым неожиданным и непостижимым образом ничего больше не случилось. Все осталось на месте, мирно, но совершенно неподвижно, и жизнь обратилась к полной остановке».

С.: «Да, вы, дураки, определенно наворотили дел».

Я: «Ну, издеваться не обязательно. Наши намерения были серьезны».

С.: «Ваша серьезность привела нас к мучениям. Порядок потустороннего пошатнулся в самом основании».

Я: «Так ты осознаешь, что дело серьезное. Я хочу ответ на свой вопрос, что должно случиться в этих обстоятельствах? Мы больше не знаем, что делать».

С.: «Ну, трудно сказать, что делать и трудно дать совет, даже если хочется. Вы слепые дураки, дерзкие нахальные людишки. Почему бы вам было не держаться подальше от неприятностей? Как ты собираешься понять устройство мира?»

Я: «Твои разглагольствования подтверждают, что ты весьма глубоко задет. Смотри, святая троица спокойно все воспринимает. Ей, кажется, новшество не претит».

С.: «Ах, троица такая иррациональная, что ее реакциям верить нельзя. Я настойчиво советую тебе не принимать те символы всерьез».

Я: «Спасибо тебе за этот благонамеренный совет. Но ты, кажется, заинтересовался. Ввиду твоего вошедшего в пословицы ума, от тебя можно ожидать беспристрастного суждения».

С.: «Я, беспристрастный! Решай сам. Если ты поразмыслишь над этой абсолютностью с ее совершенно безжизненной невозмутимостью, легко поймешь, что состояние и остановка, произведенные твоей самонадеянностью, весьма напоминают абсолют. Но что до меня, я полностью стою на твоей стороне, потому что ты тоже находишь эту неподвижность невыносимой».

Я: «Что? Ты на моей стороне? Это странно».

С.: «Это не так уж странно. Абсолютное всегда противостояло живому. Я все еще настоящий мастер жизни».

Я: «Это подозрительно. Твоя реакция слишком уж личная».

С.: «Моя реакция далеко не личная. Я не знаю отдыха, постоянно подгоняя жизнь.Я никогда не удовлетворен, никогда не бываю спокоен. Я тяну все вниз и поспешно перестраиваю. Я амбициозность, жажда славы, жажда действия; я суета новых мыслей и действий. Абсолютное скучное и растительное».

Я: «Хорошо, я верю тебе. Так что же ты посоветуешь?»

С.: «Вот лучший совет, что я могу тебе дать: отмени свое пагубное новшество как можно скорее».

Я: «И чего я этим добьюсь? Нам придется начать сначала и неизбежно придти к тому же самому во второй раз. То, что было познано, нельзя намеренно забыть и отменить. Твой совет — это не совет».

С.: «Но можешь ли ты существовать без разногласий и разобщенности? Ты должен над чем-то работать, представлять сторону, превозмогать противоположности, чтобы жить».

Я: «Это не поможет. Ты тоже видим друг друга напротив. Мы устали от этой игры».

С.: «И от жизни».

Я: «Мне кажется, это зависит от того, что называть жизнью. Твоя идея о жизни связана с восхождениями и спусками, предположениями и сомнениями, нетерпеливой возней, / [Image 163] /, с поспешным желанием. Тебе недостает абсолюта с его выдержанным терпением».

С.: «Довольно верно. Моя жизнь бурлит и пенится и воздымает бушующие волны, она состоит из овладевания и отбрасывания, страстного желания и беспокойства. Это и есть жизнь, не так ли?»

Я: «Но абсолют тоже живет».

С.: «Это не жизнь. Это остановка или что-то ей под стать, или скорее: он живет бесконечно медленно и тратит тысячи лет, совсем как в тех жалких условиях, что ты создал».

Я: «Ты просветил меня. Ты личностная жизнь, а кажущаяся остановка — выдержанная жизнь вечности, жизнь божественности! На этот раз ты дал мне хороший совет. Я отпускаю тебя. Прощай».

[H1 164] Сатана ловко, как крот, заполз обратно в свою нору. Символ троицы и ее окружение возносятся в мире и невозмутимости в Небеса. Я благодарю тебя, змея, за то, что вытянула для меня того, кто был нужен. Каждый понимает его слова, потому что они личностны. Мы можем жить снова, долгую жизнь. Мы можем тратить тысячи лет.

[H1 164/2] [2] С чего начать, о Боги? Со страдания или радости или со смешанного чувства между ними? Начало всегда мельчайшее, оно начинается в ничто. Если я начинаю здесь, я вижу каплю «чего-то», что падает в море ничто. Начало вечно там, где ничто распахивается в неограниченной свободе. Ничего еще не случилось, мир еще не начался, солнце еще не родилось, воды небесного свода еще не были отделены, мы еще не забрались на плечи отцов, ведь нашим отцам еще предстоит появиться. Они пока только умерли и пребывают в лоне нашей кровожадной Европы.

Мы стоим в безграничности, обрученные со змеей, и решаем, какой камень должен лежать в основании здания, которого мы еще не знаем. Древнейший? Он подходит как символ. Мы хотим чего-то понятного. Мы устали от сетей, что плетет день и распарывает ночь. Вероятно, дьявол создал его, жалкого фанатика с притворным пониманием и жадными руками? Он появился из кучи навоза, в которой Боги хранили свои яйца. Я отшвырнул бы прочь мусор, если бы золотое семя не было в низком сердце бесформенной формы.

Так вознесись, сын тьмы и зловония! Как крепко ты вцепился в мусор и отходы вечной выгребной ямы! Я не боюсь тебя, хотя ненавижу тебя, брат всего предосудительного во мне. Сегодня ты будешь выкован тяжелыми молотами, так что золото Богов брызнет из твоего тела. Твое время кончилось, твои годы сочтены, и сегодня твой судный день разбит вдребезги. Да вспыхнут твои оболочки, своими руками мы ухватим твое семя, золотое, и освободим от скользкой грязи. Да будешь ты заморожен, дьявол, ведь мы сделаем тебя холоднокованным. Сталь тверже льда. Ты подойдешь к нашей форме, ты, похититель божественного чуда, ты, мать-обезьяна, запихнувший в свое тело яйцо Богов и тем сделавший себя весомым. Потому мы проклинаем тебя, но не из-за тебя, а ради золотого семени.

Какие полезные формы поднимаются из твоего тела, ты, вороватая бездна! Они появляются как элементарные духи, облаченные в измятые одеяния, Кабиры, очаровательно бесформенной формы, юные и тем не менее старые, карликовые, морщинистые, невзрачные хранители тайных искусств, обладатели нелепой мудрости, первые образования несформировавшегося золота, черви, что ползут из освобожденного яйца Богов, зарождающиеся, нерожденные, еще невидимые. Чем станет ваше появление для нас? Какие новые искусства вы вынесете из недоступных сокровищниц, солнечную тяжесть из яйца Богов? У вас все еще есть корни в почве, как у растений, у вас звериные лица на человеческом теле; вы дурашливо милые, поразительные, изначальные и земные. Нам не постигнуть вашу сущность, гномы, души вещей. Вы происходите из низшего. Вы хотите стать гигантами, Мальчики-с-пальчик? Вы принадлежите к последователям сына земли? Вы земная ступня Божественного? Чего вы хотите? Говорите!»

Кабиры: «Мы пришли приветствовать тебя как господина низшей природы».

Я: «Вы говорите со мной? Я ваш господин?»

Кабиры: «Ты не был им, но сейчас это так».

Я: «Вот, значит, как. Да будет так. Но что мне делать с вашим следованием за мной?»

Кабиры: «Мы несем то, что не должно выносить снизу вверх. Мы соки, что поднимаются втайне, не под действием силы, а высосанные инерцией и присовокупленные к растущему. Мы знаем неведомые пути и непостижимые законы живой материи. Мы выносим вверх то, что дремлет в недрах земли, то, что мертво и тем не менее входит к живым. Мы делаем это медленно и легко, чего не достигнуть человеческим путем. Мы свершаем то, что для тебя невозможно».

Я: «Что мне вам оставить? Какие проблемы я могу вам передать? Чего мне не делать, и с чем вы справитесь лучше всего?»

Кабиры: «Ты забываешь о вялости материи. Ты хочешь вытянуть силой то, что может подняться лишь медленно, поглощая себя, присоединяясь к себе изнутри. Оставь проблемы себе, или помешаешь нашей работе».

Я: «Могу ли я доверять вам, ненадежным, рабам и рабским душам? За работу. Да будет так».

[H1 166] «Мне кажется, я дал вам много времени. Я не спускался к вам и не мешал вашей работе. Я жил при свете дня и занимался дневными делами. Что вы сделали?»

Кабиры: «Мы тянули вещи вверх, мы строили. Мы клали камень на камень. Теперь ты стоишь на твердом основании».

Я: «Я чувствую, что основание тверже. Я вытягиваюсь вверх».

Кабиры: «Мы выковали для тебя сияющий меч, которым ты можешь разрубить узел, удерживающий тебя».

Я: «Я крепко держу меч в руке. Я поднимаю его для удара».

Кабиры: «Мы также поместили перед тобой дьявольский, мастерски завязанный узел, который запирает и запечатывает тебя. Бей, только острота пройдет сквозь него».

Я: «Дайте мне взглянуть, огромный узел, весь завившийся вокруг! Воистину шедевр необъяснимой природы, коварный клубок корней, проросших друг сквозь друга! Только Мать-Природа, слепая ткачиха, могла создать такой клубок. Огромный спутанный шар и тысячи маленьких узлов, все искусно завязанные, переплетенные, воистину, человеческий разум! Мои глаза меня не обманули? Что вы сделали? Вы поместили передо мной мой разум! Вы дали мне этот меч, чтобы его сияющей остротой разрубить мой разум? О чем вы думали?»

Кабиры: «Лоно природы сплело разум, лоно земли дало железо. Так что Мать дала тебе и то, и другое: сплетение и разрезание».

Я: «Загадочно! Вы действительно хотите сделать меня палачом собственного разума?»

Кабиры: «Это подобает тебе, как господину низшей природы. Человек запутан в собственном разуме, и меч также дан ему, чтобы прорубиться сквозь переплетения».

Я: «О каких переплетениях вы говорите?»

Кабиры: «Переплетения — это твое безумие, меч — преодоление безумия».

Я: «Отродья дьявола, кто сказал вам, что я безумен? Вы, земные духи, корни из глины и испражнений, разве вы сами не корневые волокна в моем разуме? Вы, опутанный полипами мусор, каналы для сока, завязанные вместе, паразит на паразите, высосанные и обманутые, тайно карабкающиеся друг на друга в ночи, вы заслуживаете сверкающей остроты моего меча. Вы хотите убедить меня рубануть сквозь вас? Вы замышляете саморазрушение? Как может природа рождать создания, которые сама хочет уничтожить?»

Кабиры: «Не медли. Нам нужно разрушение, ведь мы сами переплетение. Тот, кто хочет завоевать новую землю, строит перед собой мосты. Не дай нам больше существовать. Мы тысячи каналов, по которым все также течет обратно к своим истокам».

Я: «Должен ли я отрубить собственные корни? Убить свой народ, над которым я царь? Должен ли я оставить свое дерево сохнуть? Вы подлинно сыны дьявола».

Кабиры: «Бей, мы слуги, которые хотят умереть за своего господина».

Я: «Что произойдет, если я ударю?»

Кабиры: «Ты больше не будешь собственным разумом, а будешь существовать за пределами своего безумия. Ты не видишь, безумие — это твой разум, ужасное сплетение и переплетение, связанное с корнями, в сети каналов, смешение волокон. Поглощенность разумом сводит тебя с ума. Бей! Тот, кто находит путь, возносится над своим разумом. Ты Мальчик-с-пальчик в разуме, по ту сторону разума ты обретаешь форму гиганта. Мы действительно сыны дьявола, но разве ты не выковал нас из горячего и темного? Так что у нас есть что-то от его природы и от твоей. Дьявол говорит, что все существующее достойно существования, потому что оно также погибает. Как сыны дьявола мы хотим разрушения, но как твои создания мы хотим собственного разрушения. Мы хотим вознестись в тебе через смерть. Мы корни, что сосут со всех сторон. Теперь у тебя есть все, что нужно, так сруби нас, вырви».

Я: «Что мне делать без вас как без слуг? Как господину, мне нужны рабы».

Кабиры: «Господин служит сам себе».

Я: «Вы, неясные сыны дьявола, эти слова — ваша погибель. Да поразит вас мой меч, этот удар будет вечно правомерен».

Кабиры: «Горе, горе! То, чего мы боялись, чего жаждали, наступает».

[Image 169] / [H1 171] Я ступаю на новую землю. Ничто принесенное не утечет назад. Никто не снесет то, что я построил. Моя башня из железа и не имеет швов. Дьявол закован в ее основание. Кабиры построили ее и мастера-строители были принесены в жертву мечом на зубчатой стене башни. Как башня увенчивает вершину горы, на которой стоит, так и я стою над своим разумом, из которого вырос. Я стал твердым и больше не могу быть разрушен. И больше не отступлю назад. Я господин самого себя. Я восторгаюсь своей властью. Я силен и прекрасен и богат. Бескрайние земли и голубое небо раскинулись перед мной и склонились перед моей властью. Я ничем не обязан никому и никто не обязан мне. Я служу себе и сам себе слуга. Потому у меня есть то, что мне нужно.

Моя башня росла несколько тысяч лет, неуничтожимая. Она не обрушится. Но она может быть надстроена и будет надстроена. Немногие различают мою башню, потому что она стоит на высокой горе. Но многие увидят и не различат ее. Потому моя башня останется неиспользованной. Никто не взберется по ее гладким стенам. Никто не взгромоздится на ее остроконечную крышу. Только тот, кто найдет вход, скрытый в горе и поднимется через лабиринты во внутренности, достигнет башни и счастье тому, кто обозрит вещи отсюда и тому, кто живет самим собой. Она было достигнута и создана. Она возникла не из мешанины человеческих мыслей, а была выковано из пылающего жара внутренностей; что принесли материал к горе и освятили строение собственной кровью как единственные хранители тайны ее происхождения. Я построил ее из низшего и высшего не с поверхности мира, а по ту сторону ее. Потому она нова и странна, и башни на равнинах населены людьми. Она твердое основание и она начало.

[H1 172] Я соединился со змеей потустороннего. Я принял все потустороннее в себя. Из него я построил свое начало. Когда эта работа была завершена, я был удовлетворен, и мне было любопытно знать, что еще может лежать за пределами меня. Потому я приблизился к своей змее и любезно спросил ее, не хочет ли она сползать для меня за новостями о том, что происходило по ту сторону. Но змея была изнуренной и сказала, что не расположена к этому.

{4} [1] Я: «Я не хочу никого принуждать, но кто знает? Мы еще можем найти что-нибудь полезное». Некоторое время змея колебалась, а затем исчезла в глубинах. Вскоре я услышал ее голос: «Думаю, я достигла Ада. Здесь повешенный». Уродливый человек с искаженным лицом стоит передо мной. У него торчащие уши и горб. Он сказал: «Я отравитель, приговоренный к виселице».

Я: «Что ты сделал?»

Он: «Я отравил родителей и жену».

Я: «Зачем ты это сделал?»

Он: «Чтобы прославить Бога».

Я: «Что? Прославить Бога? Что ты имеешь в виду?»

Он: «Во-первых, все, что происходит, во славу Бога, а во-вторых, у меня собственные идеи».

Я: «И что у тебя на уме?»

Он: «Я любил их и хотел быстрее доставить из несчастной жизни в вечное блаженство. Я дал им крепкий, слишком крепкий стаканчик на ночь».

Я: «И это не заставило тебя понять, в чем был твой собственный интерес?»

Он: «Теперь я был одинок и весьма несчастлив. Я хотел жить ради двух своих детей, которым предвидел лучшее будущее. Мое здоровье было лучше, чем у жены, потому я хотел жить».

Я: «Твоя жена согласилась с убийствами?»

Он: «Нет, она точно одобрила бы их, но ничего не знала о моих намерениях. К сожалению, убийство было раскрыто, и я был приговорен к смерти».

Я: «Ты встретил своих родственников по ту сторону?»

Он: «Это странная и невероятная история. Я подозреваю, что я в Аду. Иногда кажется, что моя жена тоже здесь, а иногда я не уверен, как не уверен и в самом себе».

Я: «Каково это? Скажи мне».

Он: «Время от времени она, кажется, говорит со мной, и я отвечаю. До сих пор мы не говорили ни об убийстве, ни о наших детях. Мы лишь говорим о том, о сем, только об обыденных вещах, небольших проблемах повседневности, но совершенно безлично, словно мы больше не имеем отношения друг к другу. Но истинная природа вещей ускользает от меня. Родителей я вообще не вижу; думаю, я еще встречу свою мать. Мой отец однажды был здесь и сказал что-то о своей трубке, которую где-то потерял».

Я: «Но как ты проводишь время?»

Он: «Я думаю, здесь с нами нет времени, так что нечего проводить. Вообще ничего не происходит».

Я: «Разве это ужасно скучно?»

Он: «Скучно? Я никогда об этом не думал. Скучно? Возможно, но здесь нет ничего интересного. На самом деле, тут все одно и то же».

Я: «Разве дьявол тебя не мучает?»

Он: «Дьявол? Никогда его не видел».

Я: «Ты пришел с той стороны, и тебе нечего сообщить? Мне трудно в это поверить».

Он: «Когда у меня еще было тело, я думал, как было бы интересно поговорить с кем-то из мертвых. Но теперь такая перспектива для меня ничего не значит. Как я сказал, все здесь безличное и исключительно фактическое. Насколько я знаю, вот что они говорят».

Я: «Уныло. Думаю, ты в глубочайшем Аду».

Он: «Мне все равно. Думаю, теперь я могу идти, не так ли? Прощай».

Неожиданно он исчез. Но я повернулся к змее и сказал: «И что должен означать этот скучный гость с той стороны?»

З.: «Я встретила его там, беспокойно шатающегося вокруг, как и все остальные. Я выбрала его как одного из лучших. Он поразил меня как хороший пример».

Я: «Но неужели потустороннее столь бесцветно?»

З.: «Похоже, да; там не было ничего, кроме движения, когда я пробиралась. Все вздымается туда и сюда по мрачному пути. Там вообще нет ничего личностного».

Я: «Так что тогда с этим проклятым личностным качеством? Сатана недавно произвел на меня сильное впечатление, он был будто бы квинэссенцией личностного».

З.: «Еще бы, он ведь вечный противник, и к тому же ты никогда не сможешь примирить личностную жизнь с абсолютной».

Я: «Эти противоположности нельзя объединить?»

З.: «Это не противоположности, а просто различия. Настолько же день противоположен году, а бушель — локтю».

Я: «Это многое объясняет, но несколько скучно».

З.: «Так всегда, когда говорят о потустороннем. Оно продолжает опустошать, особенно с тех пор, как мы уравновесили противоположности и поженились. Я думаю, мертвые скоро исчезнут».

[H1 176] [2] Дьявол — это сумма тьмы в человеческой природе. Тот, кто живет в свете, стремится стать образом Бога; тот, кто живет во тьме, стремится стать образом дьявола. Поскольку я хотел жить в свете, солнце вышло для меня, когда я прикоснулся к глубинам. Они было темны и змееподобны. Я соединился с ними и не подчинил их. Я принял на себя унижение и покорность перед самим собой в том, что принял природу змеи.

Если бы я не стал подобным змее, дьявол, сущность всего змееподобного, сохранил бы эту часть власти надо мной. Это дало бы дьяволу господство, и он бы заставил меня заключить с ним пакт, как он уже ловко обманул Фауста. Но я опередил его, соединившись со змеей, как мужчина соединяется с женщиной.

Так я лишил дьявола возможности повлиять, которая проходит только через змеиность, которую обычно приписывают дьяволу, а не себе. Мефистофель — это Сатана с учетом моей змеиности. Сам Сатана — квинтэссенция зла, обнаженная и потому не соблазняющая, даже не умная, чистое отрицание без всякой убеждающей силы. Потому я защитился от его разрушающего влияния, схватил его и крепко опутал. Его потомки служили мне, и я принес их в жертву мечом.

Так я построил прочную структуру. Так я сам обрел стабильность и длительность и смог выдержать неустойчивость личного. Потому бессмертный во мне спасен. Вытащив тьму с той стороны к свету дня, я опустошил свое потустороннее. Потому требования мертвых исчезли, так как они были удовлетворены.

Мертвые мне больше не грозили, ведь я принял их требования, хотя принял змею. Но с этим я также привнес в свой день нечто от мертвых. И это было необходимо, ведь смерть — самая долгая из всех вещей, и ее нельзя отменить. Смерть дает мне длительность и твердость. Пока я хотел удовлетворить только мои собственные требования, я был личностен и потому жил, ощущая мир. Но когда я осознал требования мертвых во мне и удовлетворил их, я позабыл прежние личностные устремления и мир должен был принять меня за мертвеца. Ибо великий холод приходит ко всякому, кто в преизбытке своих личностных стремлений осознал требования мертвых и хочет удовлетворить их.

Хотя он чувствует, словно таинственный яд парализовал живые качества его личных отношений, голоса мертвых продолжают молчать в его потустороннем; угроза, страх и беспокойство прекращаются. Ибо все, что некогда жадно таилось в нем, больше не живет с ним в его дне. Его жизнь прекрасна и богата, потому что он стал самим собой.

Но каждый, кто постоянно хочет лишь удачу других, уродлив, ведь он калечит самого себя. Убийца тот, кто хочет принудить других к счастью, ведь он убивает собственный рост. Дурак тот, кто истребляет свою любовь ради любви. Такой личностен к другому. Его потустороннее серо и безлично. Он принуждает собой других; потому он проклят на принуждение себя к холодному ничто. Тот, кто осознал требования мертвых, изгнал свое уродство в потустороннее. Он больше не давит на других в гордыне, а живет сам в красоте и говорит с мертвыми. Но приходит день, когда требования мертвых тоже удовлетворены. Если он продолжает пребывать в одиночестве, красота падает на потустороннее, и пустошь приходит на эту сторону. Черная стадия приходит вслед за белой, а Небеса и Ад навеки здесь.

{5} [1] [H1179] Теперь, когда я нашел красоту во мне и с собой, я сказал своей змее: «Я оглядываюсь назад, словно на завершенную работу».

Змея: «Еще ничего не завершилось».

Я: «Что ты имеешь в виду? Не завершилось?»

Зм.: «Это только начало».

Я: «Думаю, ты лжешь».

Зм.: «С кем ты споришь? Ты знаешь лучше?»

Я: «Я ничего не знаю, но я уже привык к мысли о том, что мы достигли цели, по крайней мере, временной. Если даже мертвые почти исчезли, что еще может произойти?»

Зм.: «Но тогда живой должен впервые начать жить».

Я: «Это замечание определенно может быть глубоко значимым, но кажется не более, чем шуткой».

Зм.: «Ты становишься невыносим. Я не шучу. Жизни еще предстоит начаться».

Я: «Что имеешь в виду под жизнью?»

Зм.: «Я говорю, жизни еще предстоит начаться. Ты не чувствовал сегодня опустошенности? Ты называешь это жизнью?»

Я: «Ты говоришь правду, но я пытаюсь относиться ко всему так хорошо, насколько могу и довольствоваться тем, что есть».

Зм.: «Это может успокаивать. Но ты должен выдвигать гораздо большие требования».

Я: «Этого я опасаюсь. Я не могу допустить, что способен удовлетворить собственные требования, но и не думаю, что их можешь удовлетворить ты. Хотя, может быть, я снова недостаточно тебе доверяю. Полагаю, это из-за того, что я стал к тебе ближе и нашел тебя столь изысканной».

Зм.: «Это ничего не доказывает. Только не думай, что сможешь когда-нибудь постигнуть меня и объять».

Я: «Так что это? Я готов».

Зм.: «Ты удостоился награды за то, что уже достигнуто».

Я: «Приятно думать, что за это может быть расплата».

Зм.: «Я дам тебе расплату в образах. Смотри».

[H1181] Илия и Саломея! Цикл завершен и врата мистерий снова открылись. Илия ведет Саломею, видящую, за руку. Она краснеет и опускает глаза, мило хлопая ресницами.

И.: «Вот, я даю тебе Саломею. Да будет она твоей».

Я: «Ради Бога, что мне делать с Саломеей? Я уже женат и мы не среди турков».

И.: «Ты, несчастный человек, какой ты нудный. Разве это не прекрасный подарок? Разве ее исцеление не твоих рук дело? Разве ты не примешь ее любви как заслуженной платы за неприятности?»

Я: «Это кажется мне довольно странным подарком, скорее ношей, чем радостью. Я счастлив, что Саломея благодарна мне и любит меня. Я тоже ее люблю – немного. Между прочим, забота, которую я ей оказал, скорее, была буквально выдавлена из меня, чем оказана свободно и намеренно. Если мое частично непреднамеренное суровое испытание имело столь славный исход, я уже полностью удовлетворен».

Саломея - Илие: «Оставь его, он странный человек. Одному небу известны его мотивы, но он, кажется, серьезно. Я не уродлива и уж конечно вообще желанна».

Саломея – мне: «Почему ты отвергаешь меня? Я хочу быть твоей служанкой и служить тебе. Я буду петь и танцевать перед тобой, отгонять для тебя людей, услаждать тебя, когда тебе грустно, смеяться с тобой, когда тебе весело. Я сохраню все твои мысли в сердце. Я буду целовать слова, которые ты мне говоришь. Я буду собирать для тебя розы каждый день, и все мои мысли будут лишь о тебе и будут окружать тебя».

Я: «Благодарю тебя за любовь. Прекрасно слышать, когда ты говоришь о любви. Это музыка и старая, далекая ностальгия. Смотри, мои слезы падают от твоих добрых слов. Я хочу встать перед тобой на колени и целовать твои руки тысячи раз, потому что они хотят дать мне любовь. Ты так прекрасно говоришь о любви. Слов о любви никогда не может быть много».

Сал.: «Зачем лишь говорить? Я хочу быть твоей, всецело и полностью твоей».

Я: «Ты как змея, обвившаяся вокруг меня и выдавливающая мою кровь. Твои сладкие слова вьются вокруг меня и я стою, будто распятый».

Сал.: «Почему все еще распятый?»

Я: «Разве ты не видишь, что безжалостная необходимость швырнула меня на крест? Меня калечит невозможность».

Сал.: «А ты не хочешь прорваться сквозь необходимость? Действительно ли это необходимость?»

Я: «Слушай, я сомневаюсь, что тебе суждено принадлежать мне. Я не хочу вмешиваться в твою предельно необыкновенную жизнь, потому что не смогу помочь тебе довести ее до конца. И чего ты добьешься, если однажды я отложу тебя, как ношеную одежду?»

Сал.: «Твои слова ужасны. Но я люблю тебя так сильно, что и сама отложу себя, когда придет твое время».

Я: «Я знаю, что для меня величайшим мучением будет дать тебе уйти. Но если ты можешь сделать это для меня, и я для тебя это сделаю. Я уйду без сожаления, ведь я не забыл сон, в котором видел свое тело лежащим на острых иголках, а бронзовое колесо катилось по моей груди, раздавливая ее. Я должен думать об этом сне всегда, когда думаю о любви. Если так должно, я готов».

Сал.: «Я не хочу такой жертвы. Я хочу принести тебе радость. Разве я не могу быть для тебя радостью?»

Я: «Я не знаю, может да, а может нет».

Сал: «Так по крайней мере проверь».

Я: «Попытка – то же, что действие. Такие попытки дорого стоят».

Сал.: «Ты не заплатишь такую цену ради меня?»

Я: «Я скорее слишком слаб, слишком истощен после всего, что вынес из-за тебя, чтобы принять на себя еще какие-то задачи для тебя. Я буду раздавлен».

Сал: «Если ты не хочешь принять меня, то и мне нельзя принять тебя?»

Я: «Дело не в принятии; если уж на то пошло, дело в даянии».

Сал.: «Но я отдаюсь тебе. Просто прими меня».

Я: «Если бы это что-то решало! Но быть опутанным любовью! Просто подумать об этом уже ужасно».

Сал.: «То есть ты требуешь, чтобы я была и не была в одно и то же время. Это невозможно. Что с тобой такое?»

Я: «Мне недостает сил возложить на свои плечи другую судьбу. На мне и так слишком много».

Сал.: «Но что если я помогу тебе нести эту ношу?»

Я: «А как ты можешь? Тебе придется нести меня, неприрученный груз. Не должен ли я нести его сам?»

И.: «Ты говоришь правду. Пусть каждый сам несет свой груз. Тот, кто хочет нагрузить своей ношей другого, его раб. Каждый может тащить себя сам».

Сал.: «Но отец, не могу ли я помочь ему нести часть его ноши?»

И.: «Тогда он будет твоим рабом».

Сал.: «Или моим господином и хозяином».

Я: «Им я не буду. Ты должна быть свободным существом. Я не вынесу ни рабов, ни господ. Я жажду человека».

Сал.: «Разве я не человек?»

Я: «Будь своим господином и своим рабом, не принадлежи мне, а лишь себе. Так ты оставишь мне мою человеческую свободу, которая для меня ценнее права владения другим человеком».

Сал.: «Ты отсылаешь меня?»

Я: «Я не отсылаю тебя. Ты не должна быть далеко от меня. Но дай мне от своей полноты, а не от жажды. Я не могу удовлетворить твою бедность, как и тебе не успокоить моей жажды. Если твой урожай богат, пошли мне плодов со своего сада. Если ты страдаешь от изобилия, я изопью из переполненного кубка твоей радости. Я знаю, что она будет бальзамом для меня. Я могу удовлетворить себя только за столом удовлетворенных, а не за пустыми чашами тех, кто тоскует. Я не похищу своей платы. У тебя ничего нет, так как ты можешь давать? В той мере, в какой ты даешь, ты также и требуешь. Илия, старец, слушай: твоя благодарность необычна. Не отдавай свою дочь, научи ее стоять на ногах. Она полюбит танцевать, петь или играть на лютне перед людьми, и она полюбит их сверкающие монеты, брошенные к ее ногам. Саломея, спасибо за твою любовь. Если ты действительно любишь меня, танцуй перед толпой, радуй людей, чтобы они восславили твою красоту и твое искусство. И если твой урожай богат, брось мне одну из своих роз через окно, и если ключ твоей радости переполнен, станцуй и спляши для меня еще. Я жажду радости людей, их полноты и свободы, но не их нужды».

Сал.: «Какой ты сложный и непостижимый человек».

И.: «Ты изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Ты говоришь другим языком, и он мне не знаком».

Я: «Мой дорогой старец, хотел бы я верить, что ты нашел меня изменившимся. Но ты, кажется, тоже изменился. Где твоя змея?»

И.: «Она потерялась. Думаю, ее украли. С тех пор все для нас омрачилось. Потому я был бы счастлив, если бы ты хотя бы принял мою дочь».

Я: «Я знаю, где твоя змея. Она у меня. Мы достали ее из преисподней. Она дала мне твердость, мудрость и магическую силу. Она нужна нам в вышнем мире, иначе преисподняя получила мы преимущество, к нашему ущербу»

И.: «Прочь, проклятый вор, да покарает тебя Бог».

Я: «Твое проклятие бессильно. Тот, у кого есть змея, неподвластен проклятиям. Нет, будь благоразумен, старец: тот, кто обладает мудростью, не может быть жадным до власти. Только тот, у кого есть власть, отказывается использовать ее. Не плачь, Саломея, удача – это то, что ты создаешь сама, а не то, что к тебе приходит. Уходите, мои печальные друзья, уже поздняя ночь. Илия, сотри ложные проблески власти из своей мудрости, а ты, Саломея, ради нашей любви, не забудь о танце».

[2] Когда все для меня свершилось, я неожиданно вернулся к тайнам, к тому первому взгляду на иномировые силы духа и желания. Как я достиг удовлетворения собой и власти над собой, Саломея потеряла удовлетворение собой, но научилась любви к другому, а Илия потерял силу своей мудрости, но научился признавать дух другого. Так Саломея потеряла силу искушения и стала любовью. Добившись удовлетворения в себе, я также хотел любви к себе. Но это было бы слишком, она бы удушающе стянула меня железным обручем. Я принял Саломею как удовольствие, и отверг ее как любовь. Но она хочет быть со мной. Так как мне любить самого себя? Любовь, я думаю, принадлежит другим. Но моя любовь хочет быть со мной. Я страшусь этого. Да оттолкнет ее от меня сила моего мышления, в мир, к вещам, к людям. Ибо что-то должно соединять людей вместе, что-то должно быть мостом. Вот труднейшее искушение, если даже моя любовь хочет меня! Тайны, приподнимите вновь свои завесы! Я хочу довести эту битву до конца. Приди, змея темной бездны.

{6} [1] Я слышу, что Саломея все еще плачет. Чего она хочет, или чего все еще хочу я? Это проклятая плата, плата, к которой не прикоснуться без жертвы. Плата, требующая еще большей жертвы после того, как ее коснешься.

Змея: «Ты намереваешься жить без жертвоприношения? Жизнь должна тебе чего-то стоить, не так ли?»

Я: «Я думаю, я уже заплатил. Я отверг Саломею. Этой жертвы не достаточно?»

Зм.: «Для тебя слишком мало. Как было сказано, тебе позволено требовать с себя».

Я: «Ты многое подразумеваешь своей проклятой логичкой: жертвенное требование? Этого мне не понять. Очевидно, моя ошибка обернулась мне пользой. Скажи, разве не достаточно, что я принуждаю свое чувство к окружению?»

Зм.: «Ты вообще его не принуждаешь; лучше было бы, если бы ты перестал мучаться из-за Саломеи».

Я: «Если ты говоришь правду, это не очень хорошо. Потому Саломея до сих пор плачет?»

Зм.: «Да, потому».

Я: «Но что делать?»

Зм.: «Ах, ты хочешь действовать? А можно еще и подумать».

Я: «Но о чем тут думать? Я признаю, что не знаю, о чем тут думать. Может, у тебя есть совет. У меня такое чувство, что я должен подняться выше головы. Я не могу этого сделать. Как ты думаешь?»

Зм.: «Я ничего и не думаю, и совета у меня нет».

Я: «Так спроси потустороннее, иди на Небеса или в Ад, может, совет там».

Зм.: «Меня вытягивают вверх».

Затем змея превратилась в маленькую белую птицу, которая вспорхнула в облака, где и исчезла. Я долго провожал ее взглядом.

Птица: «Ты меня слышишь? Сейчас я далеко. Небеса так далеко. Ад гораздо ближе к земле. Я нашла для тебя кое-что, отвергнутую корону. Она лежит на улице в неизмеримом пространстве Небес, золотая корона».

И вот он уже лежит в моей руке, золотой королевский венец, с буквами, выгравированными внутри; что там сказано? «Любовь никогда не перестает». Дар с Небес. Но что он означает?

П.: «Вот и я, ты доволен?»

Я: «Частично — в любом случае я благодарю тебя за этот значимый подарок. Но он загадочен, и твой подарок делает меня почти подозрительным».

П.: «Но дар пришел с Небес, ты же знаешь».

Я: «Он безусловно прекрасен, но ты хорошо знаешь, что мы постигли из Небес и Ада».

П.: «Не преувеличивай. В конце концов, есть разница между Небесами и Адом. Я, конечно, думаю, что судя по тому, что я видела, на Небесах происходит столь же мало всего, как и в Аду, хотя, наверное, по-другому. Даже то, что не происходит, не может произойти особенным образом».

Я: «Ты говоришь загадками, которые могут свести с ума, если принять их близко к сердцу. Скажи, как ты понимаешь эту корону?»

П.: «Как я понимаю? Никак. Она говорит сама за себя».

Я: «Ты имеешь в виду эту надпись на ней?»

П.: «Именно; полагаю, она имеет для тебя смысл?»

Я: «До некоторой степени. Но это оставляет вопрос в пугающей неопределенности».

П.: «Как и должно быть».

И птица неожиданно превращается обратно в змею.

Я: «Ты лишаешь мужества».

Змея: «Только тех, кто не в согласии со мной».

Я: «Так я и не в согласии. А кто в согласии? Такое повисание в воздухе ужасающе».

Зм.: «Эта жертва так трудна для тебя? Ты должен быть способен повиснуть, если хочешь решит проблемы. Посмотри на Саломею!»

Я, Саломее: «Я вижу, Саломея, ты все еще рыдаешь. С тобой еще не кончено. Я колеблюсь и проклинаю свое колебание. Я повешен ради тебя и ради себя. Сначала я был распят, теперь я просто повешен — что менее благородно, но не менее мучительно. Прости меня за то, что хотел тебя погубить; я думал о спасении тебя, как когда исцелил твою слепоту самопожертвованием. Возможно, в третий раз мне ради тебя отрубят голову, как твоему прежнему другу Иоанну, который принес нам Христа в агонии. Ты ненасытна? Ты все еще не видишь способа стать благоразумной?»

Сал.: «Возлюбленный мой, что я могу для тебя сделать? Я полностью отреклась от тебя».

Я: «Так почему ты все еще плачешь? Ты знаешь, я не выношу, когда ты в слезах».

Сал,: «Я думала, ты неуязвим с тех пор, как завладел черным змеиным жезлом».

Я: «Эффект жезла кажется мне сомнительным. Но в одном отношении он мне помог: по крайней мере, я не задыхаюсь, хотя и был вздернут. Магический род, видимо, помогает мне вынести повешение, определенно отвратительно доброе деяние и помощь. Не хочешь ли ты наконец перерезать веревку?»

Сал.: «Как я могу? Ты висишь слишком высоко. Высоко на макуше древа жизни, до которой мне не добраться. Помоги себе сам, знающий змеиную мудрость».

Я: «Следует ли мне продолжать висеть еще?»

Сал.: «Пока не придумаешь, как себе помочь».

Я: «Так скажи мне по крайней мере, что думаешь о короне, которую птица моей души достала с Небес».

Сал.: «Что ты говоришь? Корона? У тебя есть корона? Счастливчик, на что тебе жаловаться?»

Я: «Повешенный король рад был бы поменяться местами с каждым благословенным нищим на проселочной дороге, который не повешен».

Сал. (восторженно): «Корона! У тебя есть корона!»

Я: «Саломея, сжалься надо мной. Что такое с короной?»

Сал. (восторженно): «Корона — ты будешь коронован! Какое счастье для тебя и меня!»

Я: «Увы, зачем тебе корона? Я не могу этого понять и испытываю невыразимые мучения».

Сал. (жестоко): «Виси, пока не поймешь».

Я остаюсь безмолвным, повешенным высоко над землей на раскачивающейся ветви божественного древа, из-за которого прародители не смогли избегнуть греха. Мои руки связаны и я совершенно беспомощен. И вот я вишу три дня и три ночи. Откуда придет помощь? Вот садится моя птица, змея, которая надела платье на свои белые перья.

Птица: «Мы получим помощь с облаков, стелящихся над твоей головой, раз ничто больше не может нам помочь».

Я: «Ты хочешь получить помощь с небес? Как это возможно?»

П.: «Я отправлюсь и попробую».

Птица взлетела жаворонком, становясь все меньше и меньше, и, наконец, исчезла в плотной серой завесе облаков, покрывавших небо. Я долго провожал ее взглядом, и не различил ничего, кроме бесконечного серого облачного неба надо мной, непроницаемо серого, гармонично серого и неразборчивого. Но надпись на короне – она разборчива. «Любовь никогда не перестает» - значит ли это вечное повешение? Я не зря был подозрительным, когда птица принесла мне корону, корону вечной жизни, корону мученичества – грозные вещи опасно двусмысленны.

Я измотан, измотан не от повешения, но от борьбы с неизмеримым. Загадочная корона лежит далеко внизу под ногами, на земле, поблескивая золотом. Я не парю, нет, я вишу, или даже хуже, я повешен между небом и землей – но не устал от повешения, я могу позволить его себе навечно, но любовь никогда не перестает. Неужели это действительно правда, любовь никогда не перестает? Если это было благословенное послание для них, что это для меня?

«Это полностью зависит от представлений», - неожиданно сказал старый ворон, сидящий на высокой ветви недалеко от меня, в ожидании похоронного пиршества погрузившийся в философствование.

Я: «Почему это полностью зависит от представлений?»

Ворон: «От твоих представлений о любви и других».

Я: «Я знаю, несчастливая старая птица, ты имеешь в виду небесную и земную любовь. Небесная любовь будет совершенно прекрасна, но мы люди и, как раз потому что мы люди, я настроил себя на то, чтобы быть целостным и полноценным человеком».

В.: «Ты идеолог».

Я: «Глупый ворон, пойди прочь!»

Вот, рядом с моим лицом, шевельнулась ветвь, и черная змея обвилась вокруг нее и смотрит слепящим жемчужным мерцанием своих глаз. Не моя ли это змея?

Я: «Сестра, и черный жезл магии, откуда ты пришла? Я думал, что видел, как ты улетала в Небеса птицей, а теперь ты здесь? Ты пришла с помощью?»

Змея: «Я лишь половина себя; я не одна, а двое; я одно и другое. Я здесь лишь как змееобразная, магическая. Но магия здесь бесполезна. Я лениво обвиваюсь вокруг ветви, ожидая дальнейшего развития. Ты можешь использовать меня в жизни, но не в повешении. В худшем случае, я готова провести тебя в Аид. Я знаю туда дорогу».

Черная форма сгущается передо мной из воздуха, Сатана, презрительно смеющийся. Он зовет меня: «Смотри, что выходит из примирения противоположностей! Отрекись, и вмиг опустишься на зеленеющую землю».

Я: «Я не отрекусь, я не дурак. Если сужден такой исход, пусть все так и закончится».

Зм.: «Где твое непостоянство? Пожалуйста, помни об этом важном правиле в искусстве жить».

Я: «Тот факт, что я вишу здесь, достаточно непостоянен. Я жил непостоянно ad nausem [до отвращения]. Чего еще ты хочешь?»

Зм.: «Возможно, непостоянства там, где ему положено быть?»

Я: «Прекрати! Как мне понять, где должное место, а где нет?»

Сатана: «Каждый, выходящий на суверенный путь с противоположностями, отличает левое от правого».

Я: «Молчи, ты заинтересованная сторона. Если бы только моя белая птица вернулась с помощью; боюсь, я слабею».

Зм.: «Не глупи, слабость – это тоже путь, магия возмещает ошибки».

Сатана: «Что, ты никогда не осмеливался на слабость? Ты хочешь стать совершенным человеком – разве люди сильны?»

Я: «Моя белая птица, полагаю, ты не можешь найти путь назад? Ты поднялась и улетела, потому что не могла жить со мной? Ах, Саломея! Вот она идет. Иди ко мне, Саломея! Еще одна ночь прошла. Я не слышал твой плач, но я повешен и все еще вишу».

Сал.: «Я больше не плакала, ведь добрая удача и неудача уравнялись во мне».

Я: «Моя белая птица покинула меня и еще не вернулась. Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Это связано с короной? Говори!»

Сал.: «Что мне сказать? Спроси себя».

Я: «Я не могу. Мой разум как свинец, я могу лишь завывать о помощи. Я не могу понять, падает ли все или стоит неподвижно. Моя надежда в моей белой птице. О нет, неужели белая птица значит то же, что повешение?»

Сатана: «Примирение противоположностей! Равные права для всех! Глупцы!»

Я: «Я слышу щебетание птицы! Это ты? Ты вернулась?»

Птица: «Если ты любишь землю, ты повешен; если любишь небо, ты паришь».

Я: «Что такое земля? Что такое небо?»

П.: «Все, что под тобой – земля, все над тобой – небо. Ты летишь, если стремишься ко всему, что над тобой; ты повешен, если стремишься к тому, что под тобой».

Я: «Что надо мной? Что подо мной?»

П.: «Над тобой все, что прежде тебя и свыше тебя; под тобой то, что относится к тебе».

Я: «И корона? Разреши для меня загадку короны!»

П.: «Корона и змея – противоположности, и они едины. Разве ты не видишь змею, короновавшую голову распятого?»

Я: «Что? Я не понимаю тебя».

П.: «Какие слова для тебя принесла корона? «Любовь никогда не перестает» - это тайна короны и змеи».

Я: «Но Саломея? Что случится с Саломеей?»

П.: «Видишь ли, Саломея – это то, что ты есть. Лети, и она вырастит крылья».

Облака разорваны, небо полнится багровым закатом завершившегося третьего дня. Солнце тонет в море, и я скольжу с ним с верхушки древа к земле. Медленно и мирно наступает ночь.

[2] Страх овладел мной. Кого вы принесли в горы, кабиры? И кого в вас я принес в жертву? Вы завалили меня собой, обратили в башню на неприступных утесах, обратив меня в мою церковь, мой монастырь, мое место казни, мою тюрьму. Я заперт и приговорен внутри себя. Я собственный жрец и паства, судья и осужденный, Бог и человеческое жертвоприношение.

Какую работу проделали вы, Кабиры! Вы породили жестокий закон из хаоса, который не отменить. Это понято и принято.

Завершение тайной операции приближается. Что я видел, я описал в словах, как мог. Слова бедны, и красота им не присуща. Но прекрасна ли истина, а красота – истинна?

Можно говорить прекрасными словами о любви, но о жизни? И жизнь стоит превыше любви. Но любовь – неизбежная мать жизни. Жизнь нельзя принудить к любви, а любовь - к жизни. Пусть любовь подвергнется мучениям, но не жизни. Пока любовь беременна жизнью, ее следует уважать; но если она породила жизнь, она обращается в пустую оболочку и угасает в быстротечности.

Я высказываюсь против матери, породившей меня, я отделяю себя от порождающего лона. Я больше не говорю ради любви, но ради жизни.

Слово стало для меня тяжелым, и оно едва способно освободиться от души. Бронзовые двери закрылись, огни выгорели и покрылись пеплом. Источники высохли, и где были моря, теперь сухие земли. Моя башня стоит в пустыне. Счастлив тот, кто может быть отшельником в своей пустыне. Он выживет.

Не сила плоти, а сила любви, должна быть сломлена ради жизни, поскольку жизнь стоит превыше любви. Человеку нужна мать, пока его жизнь развивается. Затем он отделяется от нее. И потому жизни нужна любовь, пока он развивается, затем она освобождается от нее. Отделение ребенка от матери трудно, но отделение жизни от любви труднее. Любовь ищет владеть и удерживать, но жизни нужно больше.

Начало всех вещей – любовь, а бытие всех вещей – жизнь. Эта разница ужасна. Почему, о дух темнейших бездн, ты заставляешь меня сказать, что каждый любящий не живет, а каждый живущий не любит? Я всегда считал иначе! Все должно быть обращено в свою противоположность? Будет ли море там, где стоит храм ΦΙΛΗΜΩΝ’а? Погрузится ли этот тенистый остров в глубочайшую почву? В водоворот уносящего потопа, который ранее поглотил всех людей и земли? Будет ли дно моря там, где возвышается Арарат?

Что за омерзительные слова ты бормочешь, немой сын земли? Ты хочешь разлучить мои объятия с душой? Ты, мой сын, ты пролезаешь между ними? Кто ты? И кто дал тебе силу? Все, к чему я стремился, все, чего я добился, ты хочешь снова обратить все это и уничтожить? Ты сын дьявола, враждебный всему святому. Ты становишься непреодолимым. Ты пугаешь меня. Дай мне быть счастливым в объятиях моей души и не нарушай мир храма.

Прочь, ты пронзаешь меня парализующей силой. Ибо я не хочу твоего пути. Паду ли я безжизненным к твоим ногам? Ты, дьявол и сын дьявола, говори! Твое молчание невыносимо и полно ужасного отупления.

Я завоевал свою душу, и для чего она мне родила? Ты, монстр, сын, ха! – ужасающий злодей, заика, тритоний разум, первобытная ящерица! Ты хочешь быть царем земли? Ты хочешь изгнать гордых свободных мужчин, заколдовать прекрасных женщин, разрушить крепости, вскрыть внутренности древних соборов? Тупица, ленивая пучеглазая лягушка с облепленной водорослями башкой! И ты хочешь назвать себя моим сыном? Ты не мой сын, ты отродье дьявола. Отец дьявола вошел в лоно моей души, и ты обрел плоть.

Я узнаю тебя, ΦΙΛΗΜΩΝ, коварнейший из мошенников! Ты обманул меня. Ты оплодотворил мою девственную душу ужасным червем. ΦΙΛΗΜΩΝ, проклятый шарлатан, ты собезьянничал для меня тайны, ты возложил на меня мантию звезд, ты разыграл для меня комедию Христа-дурачка, ты повесил меня, осторожно и смехотворно, на древе, как Одина, ты дал мне изобрести руны, чтобы зачаровать Саломею – а тем временем породил с помощью моей души червя, блевотину из грязи. Обман на обмане! Проклятое дьявольское жульничество!

Ты дал мне силу магии, ты короновал меня, ты покрыл меня мерцанием силы, ты дал мне сыграть Иосифа-отца для своего сына. Ты поселил слабенького василиска в гнездо голубя.

Моя душа, шлюха-изменница, ты забеременела этим ублюдком! Я обесчещен; я, смехотворный отец Антихриста! Как же я не доверял тебе! И каким слабым было мое недоверие, что оно не оценило масштабов этого позорного деяния!

Что ты расколола? Ты расколола пополам и любовь, и жизнь. Из этого наводящего ужас раскола вышли жаба и сын жабы. Нелепо – отвратительно зрелище! Неодолимое пришествие! Они будут сидеть на берегах милой воды и слушать ночную песнь лягушек, ведь их Бог родился как сын лягушки.

Где Саломея? Где неразрешимый вопрос любви? Хватит вопросов, мой взор обратился к грядущим вещам, и Саломея там, где я. Женщина следует за сильнейшим в тебе, а не за тобой. Потому она рождает твоего ребенка, и добрым, и дурным путем.

{7} [1] Пока я стоял на земле, накрытой дождевыми облаками и опускающейся ночью, моя змея подползла ко мне и рассказала мне историю:

«Жил некогда король и не было у него детей. Но он бы хотел иметь сына. Потому он пришел к мудрой женщине, которая жила ведьмой в лесу и исповедался во всех своих грехах, будто она была жрецом, назначенным Богом. На это она сказала: «Дорогой Король, ты сделал то, чего делать не следовало. Но что сделано, то сделано, лучше подумать, как поступить иначе в будущем. Возьми фунт жира выдры, закопай в землю и подожди девять месяцев. Затем копай в том же месте, и увидишь, что там будет». И король ушел домой пристыженный и опечаленный, потому что унизился перед ведьмой в лесу. Но он послушался ее совета, вырыл яму в лесу ночью, и положил в нее горшок с жиром выдры, который достал с некоторым трудом. Затем он стал ждать девять месяцев.

После того, как время прошло, он вернулся ночью к этому месту, где зарыл горшок, и вырыл его. К его величайшему изумлению, он нашел в горшке спящего ребенка, а жир исчез. Он вынул ребенка и, ликуя, принес жене. Она немедленно дала ему свою грудь и вот – ее молоко свободно потекло. И ребенок рос и становился все больше и сильнее. Он вырос в мужчину, который был больше и сильнее остальных. Когда сыну короля было двадцать лет, он пришел к отцу и сказал: «Я знаю, что ты произвел меня на свет волшебством, и я родился не как человек. Ты создал меня из раскаяния в своих грехах, и это сделало меня сильным. Я не родился от женщины, что сделало меня умным. Я силен и умен, и потому я требую корону королевства». Старый король испугался знанию сына, но более всего его страстной жажде королевской власти. Он молчал и думал: «Что произвело тебя? Жир выдры. Кто родил тебя? Лоно земли. Я достал тебя из горшка, ведьма унизила меня». И он решил тайно убить своего сына.

Но поскольку его сын был сильнее остальных, он боялся его, и потому решил пойти на хитрость. Он снова пришел к волшебнице в лесу и попросил у нее совета. Она сказала: «Дорогой король, в этот раз ты исповедуешься в грехах, потому что хочешь совершить грех. Я советую тебе закопать другой горшок с жиром выдры и оставить его в земле на девять месяцев. Затем выкопай его и увидишь, что будет». Король сделал, что ему посоветовала волшебница. И с этого времени его сын становился все слабее и слабее, и когда король через девять месяцев пришел туда, где закопал горшок, он в то же время выкопал могилу для сына. Он положил мертвого в яму рядом с пустым горшком.

Но король был опечален, и когда не смог больше справиться со своей меланхолией, снова пришел к волшебнице однажды ночью и попросил у нее совета. Она ответила ему: «Дорого король, ты хотел сына, но сын сам хотел быть королем, и был достаточно силен и умен для этого, и тогда ты больше не захотел иметь сына. Потому ты его потерял. На что ты жалуешься? У тебя, дорогой король, есть все, чего ты хотел!» Но король сказал: «Ты права. Я хотел этого. Но я не хочу этой меланхолии. У тебя есть средство от этого сожаления?» Волшебница ответила: «Дорогой король, иди на могилу сына, снова наполни горшок жиром выдры, и через девять месяцев увидишь, что будет в горшке». Король сделал так, как ему приказано, и от этого стал радостным, и не знал, почему.

Когда прошли девять месяцев, он снова выкопал горшок; тело исчезло, но в горшке лежал спящий ребенок, и он понял, что ребенок был его мертвым сыном. Он взял к себе ребенка, и он рос в неделю так, как другие дети растут за год. И когда прошли двадцать недель, сын снова предстал перед отцом и потребовал его королевство. Но отец был научен опытом, и уже заранее знал, как все обернется. После того, как сын озвучил свое требование, старый король встал с трона и обнял сына со слезами радости и возвел его на престол. И так сын, ставший королем, был благодарен отцу и глубоко его уважал, так как отец даровал ему жизнь».

Но я ответил моей змее: «Честно говоря, моя змея, я не знал, что ты рассказываешь сказки. Так скажи мне, как толковать твою сказку?»

Зм.: «Представь, что ты старый король, и у тебя есть сын».

Я: «Кто этот сын?»

Зм.: «Ну, я думала, ты только что говорил о сыне, который не особенно тебя осчастливил».

Я: «Что? Ты имеешь в виду — я должен короновать его?»

Зм.: «Да, а кто еще?»

Я: «Это немыслимо. Ну а что насчет волшебницы?»

Зм.: «Волшебница — это материнская женщина, сыном которой ты должен быть, раз в тебе обновляющее себя дитя».

Я: «О нет, неужели для меня невозможно стать мужчиной?»

Зм.: «Мужчиной в достаточной мере, а кроме этого - полнота детства. Потому тебе нужна мать».

Я: «Мне стыдно быть ребенком».

Зм.: «И потому ты убил своего сына. Создателю нужна мать, раз уж ты не женщина».

Я: «Это ужасная правда. Я думал и надеялся, что смогу быть мужчиной во всех отношениях».

Зм.: «Ты не можешь сделать этого ради своего сына. Средства для сотворения: мать и ребенок».

Я: «Мысль, что я должен остаться ребенком, невыносима».

Зм.: «Ради своего сына ты должен быть ребенком и оставить ему корону».

Я: «Мысль, что я должен остаться ребенком, унизительна и сокрушительна».

Зм.: «Целительное противоядие от власти! Не сопротивляйся тому, чтобы быть ребенком, иначе ты сопротивляешься своему сыну, которого хотел превыше всего».

Я: «Это правда, я хотел сына и выживания. Но цена за это высока».

Зм.: «Сын стоит больше. Ты меньше и слабее сына. Это горькая правда, но ее не избежать. Не будь непокорным, ребенок должен хорошо себя вести».

Я: «Проклятая насмешка!»

Зм.: «Посмешище! Я запасусь терпением. Мои источники должны течь для тебя и изливать напиток спасения, если земли иссушены жаждой и каждый приходит к тебе, умоляя о воде жизни. Так подчини себя сыну».

Я: «Где мне объять необъятное? Мои знания и способности бедны, сил у меня недостаточно».

На этих словах змея свернулась, завилась узлами и сказала: «Не спрашивай о последующем, достаточно для тебя этого дня. Не беспокойся о средствах. Пусть все растет, пусть все всходит; сын растет из самого себя».

[2] Миф начинается, миф, который нужно только проживать, не воспевать, миф, который воспевает сам себя. Я подчиняюсь сыну, порожденному волшебством, рожденному неестественно, сыну лягушек, стоящему на берегу и говорящему со своими отцами, вслушиваясь в их ночное пение. Воистину он полон тайн и превосходит в силе всех мужчин. Ни один мужчина его не зачинал, ни одна женщина его не рожала.

Абсурд вошел в престарелую мать, и сын вырос в глубинах земли. Он появился и был предан смерти. Он снова восстал, был произведен заново при помощи волшебства и рос быстрее, чем раньше. Я дал ему корону, что соединяет разделенное. И так он соединяет разделенное для меня. Я дал ему силу, и потому он распоряжается, ведь он превосходит в силе и уме всех остальных.

Я не намеренно уступил ему, а под озарением. Ни один не связывает вместе Верх и Низ. Но он, выросший не как человек, но имеющий форму человека, способен связать их. Моя сила парализована, но я выживаю в своем сыне. Я оставил озабоченность тем, что он может управлять людьми. Я одиночка, люди радуются ему. Я был силен, теперь я бессилен. Я был силен, а теперь слаб. С этих пор он принял на себя всю силу. Все для меня перевернулось.

Я любил красоту прекрасного, дух тех, кто богат духовно, силу сильных; я смеялся над тупостью тупых, презирал слабость слабых, жестокость жестоких и ненавидел испорченность испорченных. Но теперь я должен любить красоту уродливого, дух глупого, силу слабого. Я должен почитать тупость умного, должен уважать слабость сильного и жестокость великодушного и славить добродетельность испорченного. Куда денутся издевки, презрение, ненависть?

Они перешли к сыну как символ власти. Его насмешки кровавы, и как презрительно сияют его глаза! Его ненависть — поющий огонь! Завидный, сын Богов, как можно не подчиниться тебе? Он расколол меня на два, он разрезал меня. Он скрепляет разделенное. Без него я бы распался, но моя жизнь продолжилась с ним. Моя любовь осталась со мной.

Так я вступил в одиночество со злым взглядом на лице, нолным негодования и возмущения владычеством моего сына. Как мог мой сын присвоить себе власть? Я вышел в сады, сел на камни у воды и мрачно размышлял. Я позвал змею, мою ночную спутницу, лежавшую со мной на камнях многие сумерки, делясь своей змеиной мудростью. Но затем из воды появился мой сын, великий и могучий, с короной на голове, с кудрявой львиной гривой, сияющей змеиной кожей, покрывавшей тело; он сказал мне:

{8} [1] «Я пришел к тебе и требую твою жизнь».

Я: «Что ты имеешь в виду? Ты уже стал Богом?»

Он: «Я снова восстал, я обрел плоть, теперь я возвращаюсь к вечному сверканию и мерцанию, к вечным углям солнца и оставляю тебе твою приземленность. Ты останешься с людьми. Ты достаточно пребывал в компании бессмертных. Твоя работа принадлежит земле».

Я: «Какая речь! Разве ты не валялся в земле и под землей?»

Он: «Я стал человеком и зверем, а теперь снова восхожу в свою страну».

Я: «Где твоя страна?»

Он: «В свете, в яйце, в солнце, в сокровенном и сжатом, в вечно жаждущих углях. Так восходит солнце в твоем сердце и изливается в холодный мир».

Я: «Как ты преображаешь себя!»

Он: «Я хочу стереть тебя из виду. Ты должен жить в темнейшем одиночестве, люди — не Боги — должны просветлять твою тьму».

Я: «Как ты жесток и торжественен! Я бы омыл твои ноги слезами, отер их волосами — я брежу, разве я женщина?»

Он: «И женщина тоже, а также и мать, беременная. Роды ожидают тебя».

Я: «О святой дух, даруй мне искру своего вечного света».

Он: «В тебе дитя».

Я: «Я чувствую муку и страх и опустошенность беременной женщины. Ты уходишь от меня, мой Бог?»

Он: «У тебя есть ребенок».

Я: «Моя душа, ты еще существуешь? Ты змея, ты лягушка, ты магически произведенный мальчик, которого я закопал своими руками; ты осмеянный, презренный, ненавидимый, появившийся во мне в нелепой форме? Горе тем, кто видел свою душу и ощущал ее в руках. Я бессилен в твоих руках, мой Бог!»

Он: «Беременная женщина предоставлена судьбе. Отпусти меня, я возношусь в вечное царство».

Я: «Услышу ли я твой голос снова? О проклятый обман! Чего я прошу? Ты поговоришь со мной завтра, ты будешь болтать снова и снова в зеркале».

Он: «Не сетуй. Я буду присутствовать и не присутствовать. Ты будешь слышать и не слышать меня. Я буду и не буду».

Я: «Ты говоришь отвратительными загадками».

Он: «Таков мой язык, и тебе я оставлю понимание. Ни у кого, кроме тебя, нет Бога. Он всегда с тобой, но ты видишь его в других, и потому его никогда с тобой нет. Ты стремишься привлечь к себе тех, кто, как тебе кажется, владеет твоим Богом. Ты увидишь, что они им не обладают, что он есть только у тебя. Потому ты один среди людей — в толпе и все-таки один. Одиночество в толпе — поразмысли над этим».

Я: «Полагаю, после того, что ты сказал, мне следует молчать, но я не могу; мое сердце обливается кровью, когда я вижу, что ты уходишь от меня».

Он: «Пусти меня. Я вернусь к тебе в обновленной форме. Ты видишь солнце, тонущее в красном за горами? Работа этого дня свершилась, и новое солнце вернется. Зачем ты скорбишь о сегодняшнем солнце?»

Я: «Придет ли ночь?»

Он: «Разве она не мать дня?»

Я: «Из-за ночи я хочу впасть в отчаяние».

Он: «Зачем стенать? Это судьба. Пусти меня, мои крылья растут, и стремление к вечному свету нарастает во мне все сильнее. Тебе меня больше не остановить. Прекрати лить слезы и дай мне вознестись с криками радости. Ты человек полей, думай о своем урожае. Я стану светом, как птица, что возносится в утренние небеса. Не останавливай меня, не жалуйся; я уже парю, крик жизни вырывается из меня, мне больше не удержать высшего наслаждения. Я должен подниматься — свершилось, последние путы исчезают, мои крылья уносят меня вверх. Я погружаюсь в море света. Ты, там, внизу, вдали, сумеречное создание — ты расплываешься для меня».

Я: «Куда ты ушел? Что-то случилось. Я искалечен. Не исчез ли Бог у меня из вида?»

Где Бог?

Что случилось?

Как пусто, как совершенно пусто! Должен ли я объявить людям, как ты исчез? Изречь евангелие опустошительного одиночества?

Идти ли нам всем в пустыню и посыпать пеплом головы, ведь Бог покинул нас?

Я верю и принимаю, что Бог есть нечто отличное от меня.

Он взлетел в ликующей радости.

Я остаюсь в ночи боли.

Больше не с Богом, а наедине с собой.

Теперь закройтесь, бронзовые двери, что я открыл, чтобы разрушительный поток уничтожил и убил всех людей, открытые, словно повивальной бабкой Бога.

Закройтесь, да покроют вас горы, а моря да потекут над вами.

Я пришел к самости, пустая и жалкая фигура. Мое я! Мне он не нужен был в спутники. Я обнаружил себя с ним. Я бы предпочел дурную женщину или упрямую гончую, но собственное я — это ужасает меня.

Нужно деяние, чтобы растратить десятилетия, и сделать это бесцельно. Я должен догнать кусочек Средних Веков - в себе. Мы только закончили Средние Века — других. Я должен начать рано, в тот период, когда вымирали отшельники. Аскетизм, инквизиция, пытки под рукой, навязывают себя. Варвару требуются варварские средства обучения. Мое я, ты варвар. Я хочу жить с тобой, потому я пронесу тебя через совершенно средневековый Ад, пока ты не сделаешь жизнь с тобой выносимой. Ты должно быть сосудом и лоном жизни, потому я очищу тебя.

Пробный камень остается наедине с собой.

Это путь.

Пер Sedric

В Рукописном Черновике стоит: «Десятое приключение».

27 января 1914 г.

В «Метаморфозах» Овидий рассказывает историю о Филемоне и Бавкиде. Юпитер и Меркурий странствовали, приняв облик смертных, в холмистой стране Фригии. Они искали, где отдохнуть, но в тысячах домов их прогнали. Наконец, их приняла престарелая пара. Пара поженилась в своем домике в юности, вместе состарилась и удовлетворенно приняла свою бедность. Они приготовили для гостей ужин. Во время ужина они заметили, что графин сам наполнялся, после того, как опустошался. В честь гостей супруги предложили зарезать единственного гуся. За гуся заступились боги, сказав, что его не следует убивать. Юпитер и Меркурий открылись и сказали супругам, что их соседи будут наказаны, а они помилованы. Они попросили супругов подняться с ними на гору. Когда они достигли вершины, то увидели, что деревня, окружавшая их домик, затоплена, и остался только их дом; он превратился в храм с мраморными колоннами и золотой крышей. Боги спросили, чего желали бы супруги, и Филемон ответил, что они хотели бы быть жрецами и служить в их святилище, а также что они хотели бы умереть одновременно. Их желание было исполнено, и когда они умерли, то превратились в деревья бок о бок. В пятом акте второй части «Фауста» Гете странник, ранее спасенный ими, взывает к Филемону и Бавкиде. Фауст в это время строил город на земле, поднятой из моря. Фауст направился сказать Мефистофелю, что хотел бы переместить Филемона и Бавкиду. Мефистофель и три могучих мужчины идут и сжигают домик с Филемоном и Бавкидой внутри. Фауст отвечает, что хотел лишь переместить их обиталище. По Эккерманну, Гете рассказывал, что «мои Филемон и Бавкида... не имеют ничего общего с известными древними супругами или традицией, связанной с ними. Я дал им эти имена только для того, чтобы улучшить персонажей. Личности и отношения сходны, и потому использование имен имеет хорошее воздействие» (6 июня 1831 г.). 7 июня 1955 г. Юнг написал Алисе Рафаэль письмо, в котором ссылался на комментарии Гете Эккерманну: «К «Филемону и Бавкиде»: типичный гетевский ответ Эккерманну! пытается скрыть свои следы. «Филемон» (Θιλημα [philema] = поцелуй), влюбленный, простой престарелый любящий супруг, близкий земле и знающий о богах, полная противоположность Сверхчеловеку Фаусту, продукту дьявола. Между прочим: в моей башне в Боллингене есть скрытая надпись: «Philemon sacrum Fausti poenitentia [Святилище Филемона, Фаусту раскаяние]». Когда я впервые встретил архетип старого мудреца, он назвался Филемоном. / В алхимии Ф. и Б. представляли мастеров, или vir sapiens и soror mystica (Зосима — Теосебейя, Николя Фламель — Перонель, Мр. Саус и его дочь в XIX стол.) и пару в mutus liber (около 1677 г.)». О надписи Юнг см. также его письмо Герману Кайзерлингу от 2 января 1928 г. 5 января 1942 г. Юнг писал Паулю Шмитту: «Я получил «Фауст как мое наследие», и, более того, стал защитником Филемона и Бавкиды, которые, в отличие от Фауста-сверхчеловека, приютили богов в безжалостную и забывшую богов эпоху».

В «Психологических типах» по ходу обсуждения Фауста Юнг писал: «Маг сохранил в себе след изначального язычества, он обладает природой, на которую все еще не подействовало христианское разделение, а это значит, что он обладает доступом к бессознательному, которое все еще языческое, где противоположности находятся в своем изначальном простом состоянии, вне всякой греховности, но, будучи ассимилированы в сознательную жизнь, производят добро и зло с той же изначальной и, следовательно, демонической силой... Потому он разрушитель в той же мере, что и спаситель. Эта фигура, таким образом, лучше всего подходит для того, чтобы стать символическим носителем попытки воссоединения» (CW 6, §316).

Шестая и седьмая книга Моисея (вдобавок к пяти, содержащимся в Торе) были опубликованы в 1849 г. Иоганном Шибелем, который утверждал, что они пришли из древних талмудических источников. Эта работа, бывшая сборником каббалистических магических заклинаний, долгое время была популярна.

Фигура Гермеса Трисмегиста была образована смешением Гермеса с египетским богом Тотом. Corpus Hermeticum, коллекция в большей степени алхимических и магических текстов, датируемая началом христианской эры, но изначально считавшаяся более древней, приписывалась ему.

В «Фаусте» Гете Филемон говорит о своих слабеющих силах: «Стар я стал сидеть в дозоре / По ночам на маяке, / А тем временем и море / Очутилось вдалеке».

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «Янв. 1924». Это видимо, указывает, когда отрывок был перенесен в каллиграфический том. Почерк здесь становится крупнее, появляется больше пространства между словами. В этого момента свое переписывание начинает Кэри Бейнс.

В «Психологических типах» (1921) Юнг писал: «Разум может дать равновесие только в том случае, если этот разум уже является уравновешивающим органом... Как правило, человеку нужна противоположность его текущего состояния, чтобы заставить его найти срединное положение» (CW 6, §386).

«Черновик» продолжает: «Магическая практика потому разделяется на две части: первую, развитие понимания хаоса; и вторую, перевод сути в то, что может быть понято» (стр. 484).

«Черновик» продолжает: «Разуму принадлежит весьма малая часть магии. Это тебя задевает. Нужны возраст и опыт.. Страстные желания и страхи юности, так же как и ее необходимая целомудренность, нарушают тайное взаимодействие дьявола и Бога. Так ты слишком легко пристаешь к одной или другой стороне, ослепленный или парализованный» (стр. 484).

Здесь ссылка на астрологическую концепцию платонического месяца, или эона, Рыб, которая основана на прецессии равноденствий. Каждый Платонический месяц состоит из одного зодиакального знака, и длится приблизительно 2300 лет. Юнг обсуждал связанный с этим символизм в «Aion» (1951, CW 6, ch. 6). Он отмечает, что около 7 в. до н.э. было соединение Сатурна и Юпитера, представляющее соединение крайних противоположностей, которое предопределило рождение Христа под Рыбами. Pisces (лат. «рыбы») известны как знак рыбы и часто представляются как две рыбы, плывущие в противоположных направлениях. О платоновских месяцах см. Alice Howell, «Jungian Synchronicity in Astrological Signs and Ages» (Wheaton, IL: Quest Books, 1990), p. 125f. Юнг начал изучать астрологию в 1911 г. в процессе изучения мифологии и научился составлять гороскопы (Юнг — Фрейду, 8 мая 1911 г., «Переписка Фрейда и Юнга», стр. 421). Среди источников по астрологии Юнг цитировал «L'Astrologie Grecque» Августы Буше-Леклерк в девяти случаях в более поздних работах.

Это указывает на конец платонического месяца Рыб и начало платонического месяца Водолея. Точная датировка этого события неясна. В «Aion» (1951) Юнг отмечал: «Астрологически начало нового эона, в зависимости от выбранной начальной точки, выпадает на 2000 и 2200 гг. н.э.» (CW 9,2, §149, note 88).

В «Aion» (1951) Юнг отмечал: «Если, как это представляется, эон рыб управляется архетипическим мотивом «враждующих братьев», тогда подход следующего платонического месяца, а именно Водолея, установит проблему соединения противоположностей. Уже нельзя будет сбросить зло со счетов как privatio boni, придется признать его реальное существование» (CW 9, §142).

«Черновик» продолжает: «Зимние дожди начались с Христом. Он учил человечество пути на Небеса. Мы учим пути к земле. Потому ничего не было убрано из Евангелия, а лишь добавлено к нему» (стр. 486).

«Черновик» продолжает: «Мы стремились к проницательности и интеллектуальному превосходству, потому развивали свой ум. Но отвергали и пренебрегали исключительной степенью глупости, свойственной всем. Но если мы примем другое в нас, мы также вызовем и определенную глупость нашей природы. Глупость — это одно из самых странных любимых занятий людей. В ней есть нечто божественное, и нечто от мании величия мира. Потому глупость весьма большая. Она отталкивает все, что подталкивает нас к разуму. Она оставляет все непонятое, что вообще и не предполагало понимания. Эта глупость происходит в мышлении и жизни. Нечто глухое, нечто слепое, она приносит необходимую судьбу и удерживает от нас добродетельность наряду с рациональностью. Она разделяет и изолирует смешанные семена жизни, так принося нам ясный взгляд на добро и зло и на то, что разумно и то, что нет. Но многие люди логичны в их недостатке разума» (стр. 487).

В этом отрывке Юнг ссылается на классическую версию мифа о Филемоне и Бавкиде из «Метаморфоз».

В отличие от Ин. 1:5, где Христос описывается так: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

Ср. фантазию Юнга от 1 июня 1916 г., где гостем Филемона был Христос (см. ниже).

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «Бхагавадгита говорит: везде, где есть упадок закона и увеличение беззакония, там появляюсь Я. Для спасения праведных и уничтожения делающих зло, для установления закона рождаюсь я в каждую эпоху». Цитата из 4 главы, стихи 7-8 «Бхагавад-гиты». Кришна наставляет Арджуну о природе истины.

В тексте на рисунке значится: «Отец Пророка, возлюбленный Филемон». Юнг впоследствии нарисовал другую версию этой картины на стенах спальни в башне в Боллингене. Он добавил надпись на латыни из «Rosarium Philosophorum», в которой Гермес описывает камень как сказано: «защищай меня, и я буду защищать тебя, воздай мне должное, и я смогу помочь тебе, ибо Солнце мое, и вспышки его мои внутренние части; но Луна подходит мне, и мой свет совершенствует всякий свет, и мои блага превыше всех благ. Я даю многие богатства и наслаждения людям, желающим их, и когда я ищу в них признания этого, я даю им понять и наделяю божественными силами. Я порождаю свет, но природа моя темна. Пока мои металлы не содержатся в сухости, все тела нуждаются во мне, ибо я увлажняю их. Я уничтожаю их ржу и выделяю их сущность. Таким образом я и мой сын соединяемся, нет ничего лучше и почетнее в целом мире». Юнг цитировал некоторые из этих строк в «Психологии и алхимии» (1944, §§99, 140, 155). «Rosarium», впервые опубликованный в 1550 г., был одним из важнейших текстов о европейской алхимии и посвящен средствам получения философского камня. Он содержит серию вырезанных на дереве символических изображений, на которые опирается Юнг в «Психологии переноса» (1946).

В «Психологических аспектах Коры» (1951) Юнг анонимно описал этот рисунок как «xi. Затем она [анима] появляется в церкви, занимая место алтаря, все такая же огромная, но с опущенной на лицо вуалью». Он комментирует: «Сон xi восстанавливает аниму в христианской церкви, но не как икону, а как сам алтарь. Алтарь — это место жертвоприношения, а также вместилище освященных реликвий» (CW 9, I, §369, 380). Слева арабское слово «дочери». На краю рисунка следующая надпись: «Dei sapientia in mysterio quae abscondita est quam praedestinavit ante secula in gloriam nostrum quam nemo principium huius secuti cognovit. Spiritus enim omnia scrutatur etiam profundo dei». Это цитата из 1 Кор. 2:7-10 (Юнг опустил «Deus» перед «ante secula»). Цитированные отрывки выделены курсивом: «но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы, но, как написано: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его. А нам Бог открыл это Духом Своим; ибо Дух все проницает, и глубины Божии». На другой стороне свода следующая надпись: «Spiritus et sponsa dicunt veni et qui audit dicat veni et qui sitit veniat qui vult accipiat aquam vitae gratis». Это текст из Откр. 22:17: «И Дух и невеста говорят: прииди! И слышавший да скажет: прииди! Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром». Над сводом следующая надпись: «ave virgo virginum». Это название средневекового гимна.

29 января 1914 г.

С этой точки в каллиграфическом томе раскрашивание Юнгом красных и синих инициалов становится менее последовательным. Некоторые были добавлены здесь для связности.

Этой строки нет в «Черной Книге 4», где голос не отождествляется со змеей.

31 января 1914 г.

В «Mysterium Coniunctionis» (1955/56) Юнг отмечал: «Для излечения спроецированного конфликта он должен вернуться в душу индивидуума, откуда он и начался бессознательным образом. Тот, кто хочет совершить этот спуск, должен провести Тайную Вечерю с самим собой, и есть собственную плоть и пить собственную кровь; это означает, что он должен признать и принять другого в себе» (CW 14, §512).

Ср. Ис. 11:6: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их».

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «XIV AUG 1925». Это, видимо, указывает, когда отрывок был перенесен в каллиграфический том. Осенью 1925 г. Юнг отправился в Африку вместе с Питером Бейнсом и Джорджем Беквитом. Они покинули Англию 15 октября и вернулись в Цюрих 14 марта 1926 г.

История двенадцатого века о прелюбодейном романе между корнуоллским рыцарем Тристаном и ирландской принцессой Изольдой пересказывалась в самых разных версиях вплоть до оперы Вагнера, на которую Юнг ссылался как на пример визионерского выражения художественного творения («Психология и поэзия», 1930, CW 15, §142).

Этого предложения нет в «Черной Книге 4».

Этого предложения нет в «Черной Книге 4».

Юнг комментировал сравнение Христа со змеей в «Трансформациях и символах либидо» (1912), CW B, §585 и в «Aion» (1950), CW 9, 2, §291.

Ср. «Трансформации и символы либидо» (1912), CW B, §585.

Подпись к рисунку: «9 января 1927 г. мой друг Германн Зигг умер в возрасте 52 лет». Юнг описывал его как «сияющий цветок в центре со звездами, вращающимися вокруг него. Вокруг цветка стены с восемью вратами. Все предполагается как прозрачное окно». Эта мандала была основана на сновидении, записанном 2 января 1927 г. (см. выше). Из «городской карты» ясна связь между сновидением и рисунком (см. Приложение А). Он анонимно воспроизвел его в 1930 г. в «Комментарии к «Тайне Золотого Цветка», из которого взято это описание. Он воспроизвел его снова в 1952 г. и добавил следующий комментарий: «Роза в центре изображена как рубин, ее внешнее кольцо задумано как колесо или стена с вратами (так, что ничто не может выйти изнутри или войти снаружи). Мандала была спонтанным продуктом анализа пациента-мужчины». После описания сна Юнг добавил: «Сновидец продолжал: «Я пытался зарисовать этот сон. Но, как это часто бывает, получилось нечто иное. Магнолия превратилась в нечто вроде розы из стекла рубинового цвета. Она сияла как четырехлучевая звезда. Квадрат представляет стену парка и в то же время улицу, ведущую вокруг парка в квадрате. Из него исходят восемь главных улиц, и от каждой из них еще восемь второстепенных улиц, которые встречаются в сияющей центральной точке, скорее как Этуаль в Париже. Знакомый, упомянутый в сновидении, жил в доме на углу одной из этих звезд». Таким образом, мандала совмещает классический мотив цветка, звезды, круга, огороженной территории (теменоса) и план города, разделенного на четверти, с цитаделью. Все вместе казалось окном, распахнутым в вечность», - писал сновидец» («О символизме мандалы», CW 9, 1, §654-55). В 1955/56 он использовал то же выражение, чтобы обозначить изображение самости («Mysterium Coniunctionis», CW 14, §763). 7 октября 1932 г. Юнг показал эту мандалу на семинаре, а на следующий день прокомментировал. Тогда он утверждал, что изображение мандалы предшествовало сну: «Вы, возможно, помните рисунок, который я показывал вам вчера вечером, центральный камень и маленькие драгоценные камни вокруг него. Вероятно, вам будет интересно, если я расскажу сон в связи с ним. Я замыслил эту мандалу в те времена, когда не имел ни малейшего понятия, что такое мандала, и в крайней скромности считал, что я драгоценный камень в центре, а эти небольшие огоньки — определенно очень милые люди, которые считают, что они тоже драгоценные камни, но меньшие... Я весьма неплохо думал о себе, что могу выразить себя так: мой изумительный центр здесь, а я прямо в своем сердце». Он добавил, что сначала не осознавал, что парк был то же, что и нарисованная им мандала, и прокомментировал: «Теперь Ливерпуль (Liverpool) центр жизни — печень (liver) центр жизни — а я не центр, я дурак, живущий где-то в темном месте, я один из тех маленьких огоньков. В этом смысле мое западное предубеждение, что я в центре мандалы, было исправлено — что я все, все целиком, король, бог» («Психология кундалини-йоги», стр. 100). В «Воспоминаниях» Юнг добавляет некоторые другие детали (стр. 223-24).

1 февраля 1914 г.

В «Черной Книге 4» также стоит: «Сегодня я ставлю перед тобой эти вопросы, душа моя». Здесь змея заменяет душу.

«Черная Книга 4»: «Ты играешь со мной в Адама и Еву».

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «Visio».

«Черная Книга 4»: «Сатана выползает из черной дыры с рогами и хвостом, я вытягиваю его руками».

Собеседник — Сатана.

О мнении Юнга относительно значения Сатаны см. «Ответ Иову» (1952).

Юнг детально обсуждает вопрос соединения противоположностей в «Психологических типах» (1921), гл. 6, «Проблема типа в поэтическом искусстве». Соединение противоположностей происходит с появлением примиряющего символа.

В «Черной Книге 4» вместо этого стоит: «Эти вопросы не так интеллектуальны и по преимуществу этичны с нами, как в монизме». Здесь ссылка на систему монизма Эрнста Геккеля, которую Юнг критиковал.

Ср. Юнг, «Попытка психологического толкования догмата о троице» (1940), CW 11.

Подпись к рисунку: «1928. Когда я нарисовал этот рисунок, на котором изображена золотая хорошо укрепленная крепость, Рихард Вильгельм прислал мне из Франкфурта китайский тысячелетний текст о золотой крепости, зародыше бессмертного тела. Ecclesia catholic et protestantes et seclusi in secreto. Aeon finitus. (Церкви, и католическая, и протестансткая, покрыты тайной. Конец эона). Юнг описывал это так: Мандала как укрепленный город со стеной и рвом. На ней широкий ров, окружающий стену, укрепленную шеснадцатью башнями и еще один внутренний ров. Этот ров окружает центральный замок с золотыми крышами, центром которого является золотой храм. Он анонимно воспроизвел его в 1930 г. в «Комментарии к «Тайне Золотого Цветка», из которого взято это описание. Он воспроизвел его снова в 1952 г. в работе «О символизме мандалы» и добавил следующий комментарий: «Изображение средневекового города со стенами и рвами, улицами и церквями, упорядоченными квадратично. Внутренний город снова окружен стенами и рвами, как Имперский Город в Пекине. Все здания обращены вовнутрь, к центру, представленному замком с золотой крышей. Он снова окружен рвом. Земля вокруг замка выложена черными и белыми плитами, представляющими объединенные противоположности. Мандала была выполнена мужчиной средних лет... Рисунок вроде этого неизвестен в христианском символизме. Небесный Иерусалим Ооткровения известен всем. Обращаясь к миру индийских идей, мы находим город Брахмы на мировой горе, Меру. Мы читаем в «Золотом Цветке»: «В «Книге Желтой Крепости» сказано: «Жизнь может быть упорядочена на квадратном дюйме дома площадью в квадратный фут».Дом в квадратный фут — это лицо. Квадратный дюйм на лице: что это может быть, как не небесное сердце? В середине квадратного дюйма скрыто сияние. В пурпурном замке города Жада пребывает Бог Предельной Пустоты и Жизни». Даосы называют этот центр «землей предков или золотым замком» (CW 9, 1, §691).

Эта строка связана с началом Первого Наставления (см. ниже).

Здесь ссылка на сотворение мира согласно Книге Бытия.

Кабиры были богами, которым поклонялись в мистериях в Самофракии. Они считались приносящими плодородие и защитниками моряков.Фридрих Краузер и Шеллинг считали их первобытными божествами греческой мифологии, из которых развились остальные божества («Symbolik und Mythologie der alten Volker [Leipzig: Leske, 1810-23]; «The Deities of Samothrace» [1815], в переводе и с введением Р. Ф. Брауна [Missoula, MT: Scholars Press, 1977]). У Юнга были копии обеих книг. Они появляются в «Фаусте» Гете, во второй части, втором акте. Юнг обсуждал кабиров в «Трансформациях и символах либидо» (1912, §209-11). В 1940 г. Юнг писал: «Кабиры — это в действительности таинственные творческие силы, гномы, работающие под землей, т.е. ниже порога сознания, чтобы наделить нас удачными идеями. Как черти и домовые, однако, они также выкидывают самые разнообразные неприятные фокусы, утаскивая имена и даты, которые «вертелись на языке», заставляя нас говорить неверные вещи и т.д. Они следят за всем, что еще не перешло в распоряжение сознания и его функций... глубинные озарения покажут, что примитивные и архаические качества подчиненной функции скрывают самые разнообразные значимые отношения и символические смыслы, и вместо того, чтобы отделаться от кабиров, насмеявшись над ними как над Мальчиком-с-пальчик, он может начать подозревать, что они — сокровищница скрытой мудрости» («Попытка психологического истолкования догмата о троице», CW 11, §244). Юнг комментировал сцену с кабирами в «Фаусте» в «Психологии и алхимии» (1944, CW 12, §203f). Диалога с кабирами, происходящего здесь, нет в «Черной Книге 4», но есть в «Рукописном Черновике». Он мог быть написан отдельно; если это так, то он мог быть записан до лета 1915 г.

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «На том основании я отложил этот вопрос на три недели».

В «Преображающем символизме мессы» (1941) Юнг отмечал, что мотив меча играл важную роль в алхимии и обсуждал его значение как инструмента жертвоприношения, его разделяющие и отделяющие функции. Он отмечал, что «Алхимический меч приносит solutio или separatio elementorum, тем восстанавливая изначальное состояние хаоса, чтобы могло появиться новое и более совершенное тело посредством новой impressio formae или imaginatio» (CW 11, §357 & ff).

Идея о преодолении безумия здесь близка различению Шеллингом между человеком, которым безумие овладело и тем, кто научился им управлять.

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «accipe quod tecum est. in collect. Mangeti in ultimis paginis» (Прими то, что есть. На последней странице коллекции Мангета). Это, видимо, указывает на «Bibliotheca chemica curiosa, seu rerum ad alchemiam pertinentium thesaurus instructissimus» Дж. Дж. Мангета (1702), коллекцию алхимических текстов. Юнг владел копией этой работы, в которой некоторые страницы были загнуты и имелись подчеркивания. Примечание Юнга, возможно, указывает на последнюю гравюру «Mutus Liber», которая завершает первый том «Bibliotheca chemica curiosa», представление завершения алхимического опуса, с человеком, поднятым вверх ангелами, тогда как другой лежит ничком.

В «Психологических типах» Юнг комментировал символизм башни, обсуждая видение башни в «Пастыре Гермы» (CW 6, §390ff). В 1920 г. Юнг начал планировать свою башню в Боллингене.

2 февраля 1914 г.

В «Черной Книге 4» стоит: «душе».

В «Фаусте» Гете Мефистофель заключает с Фаустом пакт о том, что будет служить ему при жизни при условии, что Фауст будет служить ему после нее.

В «Исправленном черновике» вместо этого стоит: «меня со змеей».

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «Я все еще не осознал, что сам был этим убийцей».

9 февраля 1914 г. В «Черной Книге 4» стоит: «душе».

В Турции практиковалась полигамия. Она была официально запрещена Ататюрком в 1926 г.

Отдельное примечание Юнга в каллиграфическом томе: «В XI гл. о загадочной игре» (см. выше).

«Черная Книга 4» продолжает: «Я: Мои принципы – это звучит глупо – прости, но у меня есть принципы. Не думай, что это избитые моральные принципы, это озарения, которыми меня наделила жизнь. / Змея: Какие это принципы?».

Вопрос господина и раба играл особенно важную роль в первом эссе «О генеалогии морали» Ницше.

В каллиграфическом томе здесь пробел для стилизованной заглавной буквы.

11 февраля 1914 г.

Это предложение добавлено в «Черновике».

В этом месте запись в каллиграфическом томе Liber Novus кончается. Далее следует транскрипт из «Черновика».

Это цитата из 1 Кор. 13:8. Незадолго до конца жизни Юнг снова цитировал эти слова в размышлениях о любви в «Воспоминаниях» (стр. 387). В «Черной Книге 4» надпись сначала дана греческими буквами.

Это предложение добавлен в «Черновике».

Эта фигура не указана как змея в «Черной Книге 4».

В «Трансформациях и символах либидо» (1912) Юнг комментировал мотив повешения в фольклоре и мифологии.

В «Черной Книге 4» отсутствует отрывок вплоть до конца диалога и следующий параграф.

Сведенборг описывал небесную любовь как «любовь, использующую средства ради средств, требуемое ради требуемого, что человек исполняет ради Церкви, своей страны, человеческого общества и сограждан», отличая ее от любви к себе и любви к миру («Небеса, его чудеса и ад: из услышанного и увиденного»).

По библейской версии творения море и земля разделились на третий день.

Поэма Джона Китса «Ода греческой урне» заканчивается строками: «Красота – это истина, истина – красота, - вот и все / Ты знаешь на земле, и все, что тебе нужно – знать».

В «Трансформациях и символах либидо» (1912) Юнг утверждал, что в процессе психологического развития индивидуум должен освободить себя от фигуры матери, что отражается в героических мифах (см. гл. 6, «Битва за освобождение от матери»).

В «Трансформациях и символах либидо» (1912), обсуждая свою концепцию либидо, Юнг ссылался на космогоническое значение Эроса в «Теогонии» Гесиода, которую он связывал с фигурой Фанеса в орфизме и Камой, индийским богом любви (CW B, §223).

В поздних трудах Юнг придавал значение «энантиодромии», принципу, по которому все превращается в свою противоположность, который он приписывал Гераклиту. См. «Психологические типы» (1921), CW 6, §708f).

По библейской версии потопа ковчег пристал к горе Арарат (Бытие, 8:4). Арарат – дремлющий вулканический пик, прежде находившийся в Армении (теперь в Турции).

В северной мифологии Один был пронзен копьем и повешен на мировом древе, Иггдрассиле, на котором он висел девять ночей, пока не изобрел руны, которые дали ему силы.

23 февраля 1914 г. В «Черной Книге 4» диалог ведется с душой, и эта секция начинается с того, что Юнг спрашивает ее, что удерживает его от возвращения к работе, и она отвечает, что это его амбиции. Он думал, что преодолел их, но она сказал, что он попросту отрицал их, и потому рассказывает ему последующую историю. 13 февраля 1914 г. Юнг выступил с речью «О символизме снов» в Цюрихском Психоаналитическом Обществе. С 30 марта по 13 апреля Юнг отдыхал в Италии.

В «Черной Книге 4» стоит: «амбиций».

В «Черной Книге 4» стоит «работе» вместо «сыну» на следующих нескольких строках.

19 апреля 1914 г. Предыдущий параграф был добавлен в «Черновике».

В «Черной Книге 5» этот диалог ведется с душой (стр. 29f).

В «Черной Книге 5» стоит: «Душа» (стр. 37).

В «Черной Книге 5» стоит: «с моей душой» (стр. 38).

Этот параграф был добавлен в «Черновике».

В «Исправленном Черновике» стоит: «к себе» (стр. 555).

Оставшееся добавлено в «Черновике» (стр. 555f).

В 1930 г. Юнг утверждал: «Движение назад в средние века — нечто вроде регрессии, но она не личностна. Это историческая регрессия, регрессия в прошлое коллективного бессознательного. Это всегда происходит, когда путь вперед не свободен, когда есть препятствие, от которого вы отскакиваете; или когда вам нужно достать что-то из прошлого, чтобы вскарабкаться на стену впереди» («Видения», т. 1, стр. 148). Около этого времени начал интенсивную работу над средневековой теологией (см. «Психологические типы» (1921), CW 6, гл. 1, «Проблема типов в истории разума в античности и средневековье»).

В этом месте в «Рукописном черновике» стоит: «Finis», заключенное в прямоугольник (стр. 1205).

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Что такое оккультизм?

Что такое Оккультизм?

Вопрос выведенный в заглавие может показаться очень простым. В самом деле, все мы смотрели хоть одну серию "битвы экстрасенсов" и уж точно слышали такие фамилии как Блаватская, штайнер, Ошо или Папюс - книги которых мы традиционно находим в "оккультном" разделе книжного магазина. Однако при серьезном подходе становится ясно что каждый из перечисленных (и не перечисленных) предлагает свое оригинальное учение, отличающееся друг от друга не меньше чем скажем индуисткий эзотеризм адвайты отличается от какой нибудь новейшей школы биоэнергетики.

Подробнее...

Что такое алхимия?

Что такое алхимия?

Душа по своей природе алхимик. Заголовок который мы выбрали, для этого обзора - это та психологическая истина которая открывается если мы серьезно проанализируем наши собственные глубины, например внимательно рассмотрев сны и фантазии. Мой "алхимический" сон приснился мне когда мне было всего 11 и я точно не мог знать что это значит. В этом сне, я увидел себя в кинотеатре где происходило удивительное действие. В закрытом пространстве моему внутреннему взору предстал идеальный мир, замкнутый на себя.

Подробнее...

Малая традиция

Что есть Малая традиция?

В мифологии Грааля есть очень интересный момент. Грустный, отчаявшийся Парсифаль уходит в глубокий лес (т.е. бессознательное) и там встречает отшельника. Отшельник дает ему Евангелие и говорит: «Читай!» И в ответ на возражения (а ведь на тот момент Парсифаль в своем отчаянии отрекся и от мира, и от бога), уточняет: «Читай как если бы ты этого никогда не слышал».

Подробнее...

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики