MAAP_conf_2017_banner

IZM – баннер

Shop.castalia баннер

Что такое Касталия?

     
«Касталия»
                – просветительский клуб и магазин книг. Мы переводим и издаём уникальные материалы в таких областях как: глубинная психология, юнгианство, оккультизм, таро, символизм в искусстве и культуре. Выпускаем видео лекции, проводим семинары. Подробнее...
Среда, 07 июля 2010 00:57

Карл Юнг Liber Novus, Liber scripture Исследования

Карл Юнг

Liber Novus,

Liber scripture Исследования

Исследования

{1} Я сопротивляюсь, я не могу принять то пустое ничто, которым стал. Что я? Что такое мое я? Я всегда предполагал существование своего я. Вот оно передо мной – я перед моим я. И я говорю тебе, мое я:

Мы одни, и наше совместное бытие угрожает обратиться невыносимой скукой. Мы должны что-то сделать, провести время; например, я могу обучать тебя. Давай начнем с твоего главного недостатка, который меня больше всего задевает: у тебя нет верного самоуважения. У тебя нет хороших качеств, которыми можно гордиться? Ты считаешь, что быть способным – это искусство. Но этим навыкам можно до некоторой степени научиться. Пожалуйста, сделай так. Ты находишь это трудным – что ж, все сначала трудно. Вскоре ты научишься с этим справляться. Ты сомневаешься в этом? Это не важно; ты должен уметь это делать, или я не смогу с тобой жить. С тех пор, как Бог вознесся и растворился в каких-то огненных небесах, что бы он там ни делал, не знаю точно, что, мы зависим друг друга. Потому ты должен думать об улучшении, или наша совместная жизнь станет несчастной. Так возьми себя в руки и оцени себя! Не хочешь?

Жалкое создание! Я буду тебя понемногу мучить, если ты не попытаешься. О чем ты стенаешь? Возможно, поможет кнут?

Пробирает до костей, не так ли? Вот, получи – и еще. Как это на вкус? Вкус крови, наверное? Средневекового in majorem Dei gloriam?

Или ты хочешь любви, то есть того, что скрывается под этим названием? Можно учить и с любовью, если удары не приносят результата. Так мне тебя любить? Нежно прижать к себе?

Я думаю, ты зеваешь.

Что это, ты хочешь говорить? Но я тебе не дам, или в конце ты заявишь, что ты – моя душа. Но моя душа с огненным червем, сыном лягушки, который улетел к небесам, к высшим истокам. Знаю ли я, что он там делает? Но ты не моя душа, ты мое голое, пустое ничто – Я, это противоречивое существо, которому не откажешь в праве считать себя никчемным.

От тебя можно прийти в отчаяние: твоя чувствительность и охотливость превосходят всякие разумные границы. И я должен жить с тобой одним? Я должен, раз уж странное невезение дало мне сына и отняло его.

Сожалею, что приходится говорить тебе такие истины. Да, ты до смешного чувствителен, самодоволен, неуправляем, ненадежен, пессимистичен, труслив, нечестен с собой, ядовит, мстителен; трудно без отвращения говорить о твоей детской гордости, мольбе о власти, желании уважения, смешных амбициях, жажде славы. Наигранностью и помпезностью ты злоупотребляешь, как только можешь.

Ты считаешь, что жить с тобой скорее удовольствие, чем кошмар? Нет, трижды нет! Но я обещаю, что сожму тебя в клещах и медленно стяну шкуру. Уж я тебя освежую.

Ты, именно ты хотело сказать другим людям, что делать?

Иди сюда. Я сошью одеяние новой кожи на тебе, чтобы ты почувствовал ее действие.

Ты хочешь жаловаться на других, что тот поступил с тобой несправедливо, не понял, неправильно истолковал, ранил твои чувства, игнорировал, не узнал, ложно обвинил тебя и все такое? Ты видишь в этом тщеславие, свое вечно нелепое тщеславие?

Ты жалуешься, что мучение еще не закончилось?

Я тебе так скажу: оно только началось. У тебя нет терпения и серьезности. Ты блистаешь терпением, только когда это касается твоего удовольствия. Я удвою пытки, чтобы научить тебя терпению.

Ты найдешь боль невыносимой, но есть и иные вещи, которые ранят сильнее, и ты бы причинил их другим в величайшей наивности, и оправдал бы себя незнанием.

Но ты научишься молчанию. Для этого я вырву твой язык – которым ты насмехался, кощунствовал и – даже хуже – шутил. Я иголками приколю все несправедливые и порочные слова в твое тело одно за одним, чтобы ты знал, как пронзают злые слова.

Ты признаешь, что получаешь и удовольствие от этой муки? Я увеличу это удовольствие, пока ты не начнешь блевать от радости, чтобы ты знал, что означает получение удовольствия от самоистязания.

Ты восстаешь против меня? Я сжимаю тиски сильнее, вот и все. Я переломаю твои кости, пока не останется и следа твердости.

Ибо я хочу быть с тобой – я должен – будь ты проклят – ты мое я, которое я должен нести с собой в могилу. Ты думаешь, что я хочу терпеть всю эту глупость целую жизнь? Если бы ты не был моим я, я бы разорвал тебя на куски давным-давно.

Но я обречен тащить тебя через чистилище, чтобы ты тоже стал чем-то приемлемым.

Ты зовешь Бога на помощь?

Милый старый Бог умер, и это хорошо в данном случае, иначе он бы сжалился над твоей раскаявшейся греховностью и избавил меня от казни, даровав милость. Знай, что ни Бог любви, ни любящий Бог еще не возникли, выполз только червь огня, чудесная пугающая сущность, которая проливает огонь на землю, порождая стенания. Так плачь о Боге, он сожжет тебя огнем за прощение грехов. Свернись кольцом до кровавого пота. Тебе давно нужно было это лекарство. Да – другие всегда поступают неверно – а ты? Ты невинен, правилен, ты должен защищать свои добрые права, на твоей стороне добрый, любящий Бог, который всегда из жалости прощает грехи. Других должно озарять, не тебя, ведь у тебя изначально монополия на все озарения, и они всегда убеждены, что ты прав. И потому во весь голос плачься своему дорогому Богу – он тебя услышит и поразит огненным шаром. Ты не заметил, что Бог стал огненным червем с голым черепом, раскаленным докрасна, ползущим по земле?

Ты хотел быть высшим! Смехотворно! Ты был и есть нижайший. Так кто ты? Отбросы, от которых меня воротит.

А ты, наверное, что-то могущественное? Я ставлю тебя в угол, где ты будешь лежать, пока снова не придешь в чувство. Если ты больше ничего не чувствуешь, процедура бесполезна. В конце концов, мы должны продолжать умело. То, что тебе нужны такие варварские средства исправления, многое о тебе говорит. Твое развитие со времен средневековья мизерно.

Сегодня ты чувствовал себя подавленным, павшим, униженным? Сказать тебе, почему?

Твои бурные амбиции безграничны. Твои исходишь не из блага дела, а из своего тщеславия. Ты работаешь не для человечества, а на собственные интересы. Ты не стремишься к завершенности дела, а к общему признанию и охранению своих преимуществ. Я хочу наградить тебя шипованной железной короной; внутри нее зубья, которые вонзятся в твою плоть.

И вот мы подходим к жестокому надувательству, которое ты создал своим умом. Ты говоришь умело и злоупотребляешь своим талантом и обесцвечиваешь, приглушаешь, усиливаешь, распределяешь свет и тень, и громко провозглашаешь свою достопочтенность и восставляешь добрую веру. Ты портишь добрую веру в других, злорадно ловишь в свои капканы и говоришь о благонамеренном превосходстве и о том, какой ты подарок для всех остальных. Ты играешь со сдержанностью и не упоминаешь своих заслуг, в тайной надежде, что кто-то сделает это за тебя; ты разочарован и задет, если этого не происходит.

Ты проповедуешь лицемерное хладнокровие. Но когда это действительно важно, ты спокоен? Нет, ты лжешь. Ты разоряешься в ярости, а язык подобен холодному кинжалу, и ты мечтаешь о мести.

Ты злораден и обидчив. Ты завидуешь чужой радости, потому что хотел бы дать ее тем, кого ты ценишь, потому что они ценят тебя. Ты завидуешь всякому благополучию вокруг, но нагло утверждаешь противоположное.

Внутри ты беспощадно и грубо думаешь только о том, что подходит тебе, и так чувствуешь себя выше человечества, ни в коей мере не ощущая ответственности. Но ты ответственен перед человечеством за все, что ты думаешь, чувствуешь и делаешь. Не притворяйся, что есть разница между мышлением и действием. Ты полагаешься только на свое незаслуженное преимущество не говорить или делать то, что думаешь и чувствуешь.

Но ты бесстыден во всем, когда тебя не видят. Если бы тебе сказал это кто-то другой, ты бы смертельно обиделся, хотя и зная, что это правда. Хочешь попрекать других за их ошибки? Чтобы они улучшили себя? Да, признайся, ты себя улучшил? Откуда у тебя право иметь мнение о других? Каково твое мнение о себе? И на чем оно основано? Твои основания – сети лжи, покрывающие грязный угол. Ты судишь других и сообщаешь им, что делать. Ты поступаешь так, потому что у тебя нет порядка внутри, потому что ты нечист.

И потом – что ты на самом деле думаешь? Мне кажется, что ты даже думаешь с людьми, не обращая внимания на их человеческое достоинство; ты осмеливаешься думать посредством их и использовать их как фигуры на своей сцене, как если бы они и были такими, как ты их воспринимаешь? Ты когда-нибудь думал, что так совершаешь постыдный акт власти, столь же дурной, как и тот, за который ты осуждаешь других, а именно за то, что они любят своих ближних, как они заявляют, хотя на самом деле используют до конца. Твой грех цветет в уединении, и становится больше, беспощаднее и грубее.

Скрытое в тебе я вытащу на свет, постыдный! Я сокрушу твое превосходство.

Не говори мне о своей любви. То, что ты зовешь любовью, сочится эгоизмом и охотливостью. Но ты говоришь о ней великими словами, и чем громче слова, тем более презренна твоя так называемая любовь. Никогда не говори мне о любви, закрой свой рот. Он лжет.

Я хочу, чтобы ты говорил о стыде, вместо того, чтобы бросаться громкими словами, чтобы ты устроил переполох перед теми, чье уважение хотел вызвать. Ты заслуживаешь насмешек, а не уважения.

Я выжгу то, чем ты в себе гордился, чтобы ты стал пустым, как опорожненный сосуд. Ты должен гордиться лишь своей пустотой и испорченностью. Ты должен быть сосудом жизни, так убей своих идолов.

Не свобода тебе принадлежит, а форма; не власть, а страдание и зачатие.

Ты должен сделать из своего самопрезрения добродетель, которую я ковром расстелю перед людьми. Они пойдут по нему грязными ногами, и ты увидишь, что ты грязнее ног, которые по тебе ступают.

Если я приручаю тебя, зверь, я даю и другим возможность приручить своих зверей. Приручение начинается с тебя, мое я, больше неоткуда. Не то, чтобы ты, тупой брат-я, был особенно диким. Есть и другие, более дикие. Но я должен хлестать тебя, пока ты не снесешь дикость других. Тогда я смогу с тобой жить. Если кто-то поступит с тобой несправедливо, я замучаю тебя до смерти, пока ты не простишь нанесенный вред, и не просто промямлив это, но и в своем тяжелом сердце с его гнусной чувствительностью. Твоя чувствительность – особенная форма жестокости.

Потому слушай, брат по моему одиночеству, я приготовил для тебя всевозможные пытки, если ты вдруг снова станешь чувствительным. Ты должен ощущать себя подчиненным. Ты должен суметь вынести тот факт, что твоя чистота грязна, и что именно твоя загрязненность желанна, что твою расточительность хвалят как скупость, а жадность – как добродетель.

Наполни свой кубок горьким питьем покорности, ведь ты не моя душа. Моя душа с огненным Богом, который в пламени вознесся на высоты небес.

Ты все еще должен быть чувствительным? Я заметил, ты готовишь тайные планы мести, готовя коварные хитрости. Но ты идиот, тебе не отомстить судьбе. Незрелый, ты, наверное, хочешь хлестать море. Лучше построй хорошие мосты; это лучший способ применить ум.

Ты хочешь быть понятым? Нам всем это нужно! Пойми себя, и будешь понят должным образом. С этим тебе хватит работы. Маленький маменькин дорогуша хочет быть понятым. Пойми себя, это лучшая защита от чувствительности, которая удовлетворит твое детское стремление быть понятым. Я полагаю, ты хочешь снова превратить других в рабов своих желаний? Но знай, что я должен жить с тобой и что я больше не буду терпеть эту подлую заунывность.

{2} Произнеся эти и еще много других яростных слов своему я, я заметил, что могу выносить бытие наедине с собой. Но раздражительность все еще часто меня волновала, и мне приходилось хлестать себя так же часто. И я делал так, пока даже тень удовольствия от самоистязания не исчезла.

И тогда однажды ночью я услышал голос; он пришел издалека, и это был голос моей души. Она говорила: «Как ты далеко!»

Я: «Это ты, моя душа? Из каких высот и далей ты говоришь?»

Д.: «Я над тобой. Я отдельный мир. Я стала солнцеподобной. Я приняла семя огня. Где ты? Я едва могу найти тебя в туманах».

Я: «Я внизу, на мрачной земле, в темном тумане, который нам оставил огонь, и мой взор тебя не достигает. Но твой голос звучит ближе».

Д.: «Я чувствую. Тяжесть земли пронзает меня, сырой холод обволакивает меня, мрачные воспоминания прежней боли овладели мной».

Я: «Не опускайся в дым и тьму земли. Я хочу быть тем, кем я есть, работая здесь, чтобы оставаться солнцеподобным. Иначе я утрачу смелость дальше жить здесь, во тьме земли. Дай мне просто слышать твой голос. Я не хочу снова увидеть тебя во плоти. Скажи что-нибудь! Возьми слова из глубин, из которых, возможно, ко мне поднимается страх».

Д.: «Я не могу, ведь твой творческий источник бьет отсюда».

Я: «Ты видишь мою неуверенность».

Д.: «Неуверенный путь – хороший путь. На нем лежат возможности. Будь решительным и твори».

Я слышал рев ветров. Я знал, что птица поднимается выше, за облака, в огненном блеске распростертого Божественного.

Я обратился к своему брату, моему я; он стоял печально и смотрел на землю, вздыхая, и лучше был бы мертв, ведь тяжесть невероятного страдания легла на него. Но голос возник во мне и произнес:

«Это трудно – принесенное в жертву повсюду – и ты будешь распят ради жизни».

И я сказал моему я: «Брат мой, как тебе эти слова?»

Но он глубоко вздохнул и простонал: «Они горьки, и страдание стало сильнее».

На что я ответил: «Я знаю, но это не изменится». Я не знал, что это было, ведь все еще не знал, что таило будущее (это случилось на 21 мая года 1914). Переполненный страданием, я взглянул в облака и позвал свою душу и спросил ее. И услышал ее голос, счастливый и радостный, и она ответила:

«Со мной случилось много радостного. Я поднимаюсь выше, мои крылья растут».

Меня охватила горечь этих слов, и я вскричал: «Ты живешь кровью человеческого сердца».

Я услышал ее смех – или она не смеялась? «Для меня нет напитка приятнее алой крови».

Бессильный гнев охватил меня, и я воззвал: «Если бы ты не была моей душой, последовавшей за Богом в вечный мир, я бы назвал бы тебя ужаснейшей карой для людей. Но кто движет тобой? Я знаю, что божественность – это не человечность. Божественное поглощает человека. Я знаю, что это суровость, что это жестокость; тот, кто ощутил тебя в руках, никогда не смоет с них кровь. Ты меня поработила».

Она ответила: «Не злись, не жалуйся. Пусть с твоей стороны будут кровавые жертвы. Это не твоя жестокость, это не твоя суровость, это необходимость. Путь жизни усеян павшими».

Я: «Да, я вижу, это поле боя. Брат мой, что с тобой? Ты стонешь?»

Тогда мое я ответило: «Почему же мне не стонать и не жаловаться? Я загрузился мертвецами и не могу вынести их число».

Но я не понял мое я и потому сказал ему: «А ты язычник, друг мой! Разве ты не слышал, как сказано, предоставь мертвым погребать своих мертвецов? Почему ты хочешь отяготиться мертвыми? Ты поможешь им, если будешь тащить их с собой».

Тогда мое я завыло: «Но я жалею павших, им не достичь света. Может, если я потащу их - ?»

Я: «Что это? Их души свершили столько, сколько могли. Затем они встретили судьбу. Это случится и с нами. Твое сострадание болезненно».

Но моя душа обратилась издалека: «Оставь ему сострадание, сострадание связывает жизнь и смерть».

Эти слова обожгли меня. Она говорила о сострадании, она, вознесшаяся вслед за Богом без всякого сострадания, и я спросил ее:

«Почему ты это сделала?»

Ибо моя человеческая чувствительность не могла охватить отвратительность этого часа. Она ответила:

«Быть в твоем мире было не для меня. Я пачкала себя испражнениями твоей земли».

Я: «А я не земля? Я не испражнение? Я совершил ошибку, из-за которой ты последовала за Богом в высшие миры?»

Д.: «Нет, это была внутренняя необходимость. Я принадлежу Вышнему».

Я: «И никто не мучился от невосполнимой утраты после твоего исчезновения?»

Д.: «Напротив, ты извлек великую пользу».

Я: «Если бы я обратился к человеческим чувствам, на меня снизошло бы сомнение».

Д.: «Что ты заметил? Почему то, что ты видишь, всегда должно быть неподлинным? Это именно твоя вина в том, что ты постоянно строишь из себя дурака. Ты не можешь хоть раз оставаться на своем пути?»

Я: «Ты знаешь, что я сомневаюсь из-за любви к людям».

Д.: «Нет, ради своей слабости, ради своего сомнения и неверия. Стой на своем пути и не убегай от себя. Есть человеческое намерение и божественное. Они пересекаются в глупых и позабытых людях, к которым ты и сам время от времени принадлежишь».

Поскольку я не мог увидеть того, на что указывала моя душа, и не мог увидеть, от чего страдало мое я (ведь это случилось за два месяца до того, как разразилась война), я хотел понять все это как личный опыт во мне, и, следовательно, не мог ни понять, ни поверить во все это, ведь моя вера слаба. И я считаю, что в наше время лучше, если вера слаба. Мы переросли те детские времена, когда сама вера была наиболее подходящим средством для приведения людей к доброму и разумному. Потому, если бы мы захотели сегодня иметь твердую веру, мы бы так вернулись в детство. Но у нас столько знания и жажды знаний в нас, что знание нам нужно больше веры. Но сила веры помешала бы нам достичь знания. Вера определенно может быть сильна, но она пуста, и малая часть всего человека может быть в нее вовлечена, если наша жизнь с Богом основана только на вере. Следует ли нам прежде всего и в главных поверить? Мне кажется, это слишком недостойно. Люди с пониманием не должны просто верить, они должны изо всех сил бороться за знание. Вера – это не все, но и знание таково. Вера не дает нам безопасности и благополучия знания. Желание знания иногда отнимает слишком много веры. И то, и другое должно находиться в равновесии.

Но опасно также верить слишком сильно, потому что сейчас каждый должен найти свой путь и обнаруживает в себе потустороннее, полное странный и могущественных вещей. Он легко может принять все буквально, если веры слишком много, и стать никем иным, как сумасшедшим. Детскость веры рушится перед лицом наших нынешних необходимостей. Нам нужно различающее знание для очищения от путаницы, которую принесло открытие души. Потому, возможно, лучше ожидать лучшего знания, прежде чем легко принять вещи на веру.

После этих размышлений я сказал душе:

«Все следует принять? Ты знаешь, что я имею в виду. Совсем не глупо и безверно спрашивать о таком, это сомнение высшей степени».

На что она ответила: «Я понимаю тебя – но это следует принять».

На что я откликнулся: «Одиночество этого принятия пугает меня. Я ужасаюсь безумию, что выпадает на долю одиночки».

Она ответила: «Как ты уже знаешь, я давно предсказывала тебе одиночество. Тебе не нужно бояться безумия. То, что я предсказываю, верно».

Эти слова наполнили меня беспокойством, ведь я чувствовал, что почти не могу принять то, что предсказывала моя душа, потому что я этого не понимал. Я всегда хотел понять это в отношении себя. Потому я сказал своей душе: «Какой непонятный страх мучает меня?»

«Это твое неверие, твое сомнение. Ты не хочешь верить в размер требуемой жертвы. Но все будет продолжаться до горького конца. Величие требует величия. Ты все еще хочешь быть слишком дешевым. Разве я тебе не говорила об оставленности, об отпускании? Ты хочешь в этом отделаться лучше других?»

«Нет», - ответил я, - «Нет, это не так. Но я боюсь поступить несправедливо с людьми, если пойду своим путем».

«Чего ты хочешь избежать?» - сказала она; – «избежать не удастся. Ты должен идти своим путем, не заботясь о других, неважно, хорошие они или плохие. Ты коснулся божественного, которого у них нет».

Я не мог принять эти слова, поскольку боялся обмана. Потому я также не хотел принять этот путь, принуждавший меня к диалогу с душой. Я предпочитал говорить с людьми. Но я чувствовал себя принужденным к одиночеству и в то же время боялся одиночества моего мышления, которое удалилось с привычных путей. Когда я понял это, душа сказала мне: «Разве я не предсказывала тебе темное одиночество?»

«Я знаю», - ответил я, - «но я на самом деле не думал, что это случится. Должно быть именно так?»

«Ты можешь только сказать да. Ты не можешь сделать ничего, кроме как позаботиться о своих делах. Если что-то должно случиться, оно может случиться только так».

«Так значит, это безнадежно», - вскричал я, - «сопротивляться одиночеству?»

«Это совершенно бесполезно. Ты должен вернуться к своей работе».

Когда моя душа сказала это, ко мне приблизился старик с белой бородой и изможденным лицом. Я спросил его, чего он от меня хочет. На что он ответил:

«Я безымянный, один из многих, живших и умерших в одиночестве. Дух времен и признанная истина требовали этого от нас. Посмотри на меня – ты должен этому научиться. Все было для тебя слишком хорошо».

«Но», - ответил я, - «разве иная необходимость в нашем столь отличающемся времени?»

«Она так же верна сегодня, как вчера. Никогда не забывай, что ты человек и потому должен истекать кровью ради цели человечества. Усердно и безропотно практикуй одиночество, чтобы ко времени все было готово. Ты должен стать серьезным, и потому прими свой уход из науки. В ней слишком много детскости. Твой путь лежит в глубины. Наука слишком надменна, лишь язык, лишь инструменты. Но ты должен взяться за работу».

Я знал, что у меня за работа, ведь все было темно. И все стало тяжелым и сомнительным, и бесконечная печаль охватила меня и продолжалась много дней. Затем, одной ночью, я услышал голос старика. Он говорил медленно, тяжело, и его высказывания казались бессвязными и ужасно абсурдными, так что страх безумия снова меня охватил. Ибо он сказал следующие слова:

«Еще не вечер. Худшее придет последним.

Рука, бьющая первой, бьет лучше всего.

Бессмыслица истекает из глубочайших источников, обильна, как Нил.

Утро прекраснее ночи.

Цветы благоухают, пока не завянут.

Зрелость приходит весной как можно позднее, или же упустит свою цель».

Эти фразы, которые старик говорил мне ночью 25 мая в год 1914, показались мне ужасно бессмысленными. Я чувствовал, что мое я изгибается от боли. Оно стонало и жаловалось о ноше мертвых, которая на нем покоилась. Казалось, оно должно нести тысячи мертвецов.

Эта печаль не уходила вплоть до 24 июня 1914 г. Ночью моя душа сказала мне: «Величайшее приходит к малейшему». После этого ничего больше не было сказано. И затем разразилась война. Это открыло мои глаза на то, что я пережил раньше, и также дало мне смелость сказать обо всем, что я написал в ранних частях этой книги.

{3} С этого времени голоса глубин молчали целый год. И вновь летом, когда я один был на водах, я увидел, как скопа нырнула недалеко от меня; она схватила большую рыбу и, сжав ее, взлетела обратно в небо. Я услышал голос моей души, и она сказала: «Это знак того, что бывшее внизу вознеслось наверх».

Вскоре после этого осенней ночью я услышал голос старика (и на этот раз я знал, что это ΦΙΛΗΜΩΝ). Он сказал: «Я хочу развернуть тебя. Я хочу управлять тобой. Я хочу вычеканить тебя, как монету. Я хочу сделать на тебе бизнес. Тебя нужно купить и продать». Ты должен переходить из рук в руки. Самовольство не для тебя. Ты воля целого. Золото не владеет собой по своему усмотрению и тем не менее управляет целым, презренное и жадно требуемое, безжалостный правитель: оно лежит и ждет. Тот, кто видит его, жаждет его. Оно ни за кем не следует, а тихо лежит, в ярко сверкающем спокойствии, самодостаточное, царь, которому не нужны доказательства силы. Каждый ищет его, немногие находят, но даже малейшая его часть высоко ценится. Оно не отдается и не расточает себя. Каждый берет его там, где найдет, и тревожно проверяет, не потерял ли малейшей его части. Каждый отрицает, что зависит от него, но тайно тянет руку к нему. Должно ли золото доказывать свою необходимость? Она доказана желаниями людей. Спроси его: кто берет меня? Тот, кто берет его, имеет его. Золото не шевелится. Оно спит и сияет. Его сверкание смущает чувства. Без слов, оно обещает все, что человек считает желанным. Оно разрушает то, что должно быть разрушено и помогает восходящему вознестись.

Сверкающие запасы сгрудились, ожидая берущего. Каким бедам люди себя не подвергнут ради золота? Оно ждет и не умаляет своих бедствий — чем больше бедствия, чем больше проблемы, тем более оно ценно. Оно растет из подземелья, из горячей лавы. Оно медленно сочится, скрываясь в жилах и камнях. Люди изощряются в хитрости, чтобы выкопать его, чтобы его поднять».

Но я в испуге обратился к нему: «Какая двусмысленная речь, о ΦΙΛΗΜΩΝ!»

Но ΦΙΛΗΜΩΝ продолжал: «Не только учить, но и отрекаться, иначе зачем я учил? Если я не учу, я не должен отрекаться. Но если я учил, я, следовательно, должен отрекаться. Ибо если я учу, я должен давать другим то, что они должны взять. Приобретаемое им — благо, но дар не обретенный — зло. Растратить себя значит: желать подавить многих. Обманчивость окружает дающего, ибо само его предприятие обманчиво. Он принужден отозвать свой дар и отказаться от добродетели.

Ноша безмолвия не тяжелее ноши моего я, которую я хочу возложить на тебя. Потому я говорю и учу. Да защитится слушатель от моих уловок, которым я отягощаю его.

Лучшая истина также столь искусный обман, что я и сам запутываюсь в ней, пока не понимаю ценности успешной уловки».

И я снова был поражен и закричал: «О ΦΙΛΗΜΩΝ, люди обманывались насчет тебя, потому ты обманываешь их. Но понимающий тебя понимает и себя».

Но ΦΙΛΗΜΩΝ умолк и удалился в мерцающее облако неопределенности. Он оставил меня наедине с моими мыслями. И мне подумалось, что высокие стены все еще нужно возвести между людьми, в гораздо меньшей степени скорее для того, чтобы защитить их от взаимных добродетелей, чем от взаимной ноши. Мне казалось, будто так называемая христианская мораль нашего времени создана для взаимного околдовывания. Как кто-то может вынести ношу другого, если все еще величайшее, что можно ожидать от человека — это что он вынесет собственную ношу.

Но грех, вероятно, обретается в околдовывании. Если я принимаю самозабвенную добродетель, я сделаю себя эгоистичным тираном другого, и также вынужден снова сдаться, чтобы сделать другого своим господином, что всегда оставляет у меня дурное впечатление не в пользу другого. Следует признать, это взаимодействие поддерживает общество, но индивидуальная душа повреждается, потому что так человек всегда учится жить из другого, а не из самого себя. Мне кажется, что, если это возможно, не следует сдавать себя, как этого требуют, даже силой, и пусть другие поступают так же. Но что случится, если каждый отдаст себя? Это будет глупость.

Не то, чтобы так уж прекрасно и приятно жить с самим собой, но это служит искуплению себя. Вообще говоря, можно ли отдать себя? Так можно стать собственным рабом. Это противоположность принятию себя. Если человек становится собственным рабом – а это случается с каждым, кто сдает себя – человек проживается самим собой. Он живет собой; оно живет само.

Добродетель самозабвения – это неестественное отчуждение от собственной сущности, развитие которой таким образом подавляется. Это грех – невольное отчуждение другого от своей самости посредством собственной добродетельности, например, через обременение себя его ношей. Этот грех возвращается к нам.

Достаточно того подчинения, вполне достаточно, если мы подчиняем себя собственной самости. Работу по искуплению в первую очередь нужно проводить над собой, если осмеливаться произносить столь громкое слово. Эту работу не сделать без любви к себе. Следует ли ее делать вообще? Определенно нет, если можно вынести данные условия и нужды в искуплении не ощущается. Утомительное чувство нужды в искуплении, в конечном счете, может стать слишком сильным. И человек ищет от него избавления и так приступает к работе по искуплению.

Мне кажется, большой пользой было бы отделить всякое чувство красоты от мысли об искуплении, и даже нужно это сделать, или мы снова обманемся, потому что нам нравится слово и потому что оно придает вещам прекрасный ореол. Но следует усомниться, может ли работа по искуплению быть такой прекрасной вещью. Римляне не нашли повешенного еврея особенно приятным, и мрачный избыточный энтузиазм катакомб наряду с грубыми, варварскими символами в их глазах, вероятно, не обладал приятным ореолом, даже с учетом их возросшего извращенного любопытства ко всему варварскому и средиземноморскому.

Я думаю, что вернее и пристойнее всего будет сказать, что человек наталкивается на работу по искуплению ненамеренно, так сказать, если ищет избежать того, что кажется невыносимым злом непреодолимого чувства нужды в искуплении. Этот шаг в работу по искуплению ни прекрасен, ни приятен, и не блещет привлекательным видом. Это вещь столь трудная сама по себе и полная мучений, что человек считает себя больным, и совсем не как обладающий чрезмерным здоровьем, ищущий поделиться своим избытком с другими.

Следовательно, мы не должны использовать других для нашего предполагаемого искупления. Другой – не камень преткновения под нашими ногами. Гораздо лучше остаться с самим собой. Нужда в искуплении скорее выражается в увеличении нужды в любви, которой мы предполагаем сделать других счастливыми. Но тем временем нас переполняет стремление и желание изменить собственное положение. И мы любим других до самого конца. Если мы уже достигли своей цели, другой оставит нас безразличными. Но истинно, что другой также нужен нам для нашего спасения. Возможно, он добровольно предложит нам свою помощь, раз уж мы больны и беспомощны. Наша любовь к нему, и она не должна такой быть, бескорыстна. Это была бы ложь. Ибо ее цель – наше искупление. Бескорыстная любовь истинна, только пока требование самости может быть поставлено только в одном направлении. Но однажды придет и очередь самости. Кто захочет отдать себя любви такой самости? Конечно же, только тот, кто еще не знает, какую горечь, несправедливость и яд скрывает я человека, забывшего свое я и сделавшего из этого добродетель.

В терминах я, бескорыстная любовь – подлинный грех.

Нам, вероятно, часто следует идти к самим себе, чтобы восстановить связь с собой, ведь она слишком часто разрывается, не только нашими пороками, но и добродетелями. Ибо пороки, как и добродетели, всегда хотят жить снаружи. Но из-за постоянной внешней жизни мы забываем себя, и так становимся тайно эгоистичными во всех своих начинаниях. То, что мы отрицаем в себе, тайно подмешивается в наших действиях по отношению к другим.

Посредством единения с собой мы достигаем Бога.

Я должен сказать это, не ссылаясь на мнения древних или авторитетов, потому что пережил на собственном опыте. То есть это случилось во мне. И это определенно случилось так, как я не ожидал и не хотел. Хотел бы я сказать, что это был обман, и с радостью отверг бы собственный опыт. Но я не могу отрицать, что он охватил меня сверх всякой меры и неуклонно продолжает работать во мне. Так что если это обман, тогда обман — мой Бог. Более того, Бог в обмане. И если бы это была величайшая горечь, что мне доведется испытать, я должен признаться в этом переживании и разглядеть в нем Бога. Нет возражения или озарения, что могут превозмочь силу этого переживания. И даже если Бог открылся в бессмысленной мерзости, я могу лишь подтвердить, что пережил в ней Бога. Я даже знаю, что не трудно сослаться на теорию, которая удовлетворительно объяснит мой опыт и присоединит к уже известному. Я могу состряпать такую теорию и сам и удовлетвориться с интеллектуальной точки зрения, и все же эта теория не сможет удалить и малейшей части знания того, что я пережил Бога. Я разглядел Бога в непоколебимости переживания. Я не хочу ему верить, мне не нужно верить, и я не могу поверить. Как в такое можно поверить? Мой разум придет в полное смятение, если поверить в такие вещи. С учетом их природы, они совершенно невероятны. Не только невероятны, но и невозможны для нашего понимания. Только больной разум может произвести такие иллюзии. Я один из тех больных людей, которыми завладело заблуждение и чувственный обман. Но я должен сказать, что Бог делает нас больными. Он наполняет нашу душу отравой. Он наполняет нас вихрящимся хаосом. Сколь многих разрушит Бог?

Бог является нам в определенном состоянии души. Потому мы достигаем Бога через самость. Самость — не Бог, хотя мы достигаем Бога через самость. Бог за самостью, над самостью, сама самость, когда он появляется. Но он появляется как наша болезнь, от которой мы должны исцелиться. Мы должны исцелиться от Бога, ведь он также наша тяжелейшая рана.

Ибо в первую очередь сила Бога всецело находится в самости, ведь самость полностью в Боге, потому что мы не были с самостью. Мы должны привлечь самость на свою сторону. Потому мы должны бороться с Богом за нашу самость. Поскольку Бог — это неизмеримо мощное движение, увлекающее самость в безграничное, к растворению.

Следовательно, когда Бог появляется в нас, мы сначала бессильны, покорены, разделены, больны, отравлены сильнейшим ядом, но пьяны высшим здоровьем.

Но мы не можем оставаться в этом состоянии, поскольку силы нашего тело поглощаются, подобно жиру в пламени. Потому мы должны стремиться освободить самость от Бога, чтобы мы могли жить.

Определенно возможно и даже легко нашему разуму отвергнуть Бога и говорить только о болезни. Так мы примем больную часть и также можем ее исцелить. Но это будет исцеление с утратой. Мы теряем часть жизни. Мы продолжаем жить, но как изувеченные Богом. Где пылал огонь, остался мертвый пепел.

Я считаю, у нас есть выбор: я предпочел живые чудеса Бога. Я каждый день взвешиваю всю мою жизнь и продолжаю считать огненное сверкание Бога более высокой и полной жизнью, чем пепел рациональности. Пепел самоубийственен для меня. Я, наверное, мог бы убрать огонь, но не могу отвергнуть переживание Бога. И не могу отрезать себя от этого опыта. Я и не хочу, ведь я хочу жить. Моя жизнь хочет всю себя.

Потому я должен служить своей самости. Я должен так ее завоевать. Но я должен завоевать ее так, чтобы моя жизнь стала целостной. Ибо мне кажется греховным уродовать жизнь, когда еще есть возможность прожить ее полно. Служение самости потому божественное служение и служение человечеству. Если я несу себя, я освобождаю от себя человечество и исцеляю свою самостью от Бога.

Я должен освободить свою самость от Бога, ведь Бог, которого я пережил, больше, чем любовь; он также и ненависть, он больше, чем красота, он также мерзость, он больше, чем мудрость, он также бессмыслица, он больше, чем сила, он также бессилие, он больше, чем вездесущность, он также мое создание.

На следующую ночь я услышал голос ΦΙΛΗΜΩΝ снова, и он сказал:

«Подойди ближе, войди в могилу Бога. Местом твоей работы должно быть убежище. Бог не должен жить в тебе, но ты должен жить в Боге».

Эти слова возмутили меня, потому что раньше я как раз думал о том, чтобы освободить себя от Бога. Но ΦΙΛΗΜΩΝ советовал мне еще глубже погрузиться в Бога.

С тех пор, как Бог вознесся в высшие миры, ΦΙΛΗΜΩΝ также изменился. Сначала он явился мне как маг, живший в далеких землях, но затем я ощутил его близость и, с тех пор как Бог вознесся, я знал, что ΦΙΛΗΜΩΝ отравил меня и дал мне язык, который казался чужим и иначе воспринимался. Все это пало, когда Бог вознесся, и только ΦΙΛΗΜΩΝ хранил язык. Но я ощущал, что он шел иными путями, нежели я. Вероятно, большая часть из того, что я записал ранее, была дана мне ΦΙΛΗΜΩΝ. Следовательно, я был словно отравлен. Но теперь я заметил, что ΦΙΛΗΜΩΝ принял форму, далекую от меня.

{4} Через несколько дней ко мне приблизились три тени. Я понял из их леденящего дыхания, что они были мертвыми. Первая фигура была похожа на женщину. Она приблизилась и издала мягкий жужжащий звук, жужжание крыл солнечного жука. Затем я ее узнал. Когда она была жива, она восстановила для меня тайны египтян, красный солнечный диск и песню золотых крыл. Она оставалась призрачной, и я едва мог понять ее слова. Она сказала:

«То было ночью, когда я умерла – ты все еще живешь во дне – еще есть дни, годы перед тобой – что ты начнешь – Позволь мне взять слово – о, то, которое тебе не услышать! Как трудно – дай мне слово!»

Я ответил в смятении: «Я не знаю слова, которое ты ищешь».

Но она закричала: «Символ, посредник, нам нужен символ, мы жаждем его, пролей на нас свет».

«Откуда? Как я могу? Я не знаю символа, который ты требуешь».

Но она настаивала: «Ты можешь, дотянись до него».

И именно в этот момент знак лег в мою руку, и я смотрел на него в безграничном изумлении. Тогда она громко и радостно сказала мне:

«Вот он, это ХАП, символ, который мы хотели, который был нам нужен. Он ужасно прост, изначально туп, поистине богоподобен, иной полюс Бога. Нам был нужен именно этот полюс».

«Зачем вам нужен ХАП?» - ответил я.

«Он в свете, иной Бог пребывает в ночи».

«О», - ответил я, - «что это, возлюбленная? Бог духов в ночи? Это сын? Сын лягушек? Горе нам, если он Бог наших дней!»

Но мертвая сказала, полная триумфа:

«Он – плотский дух, кровавый дух, он выделение всех телесных соков, дух спермы и внутренностей, гениталий, головы, ног, рук, сочленений, костей, глаз и ушей, нервов и мозга; он дух слюны и испражнений».

«Ты от дьявола?» - воскликнул я в ужасе, – «Где останется мой сверкающий божественный свет?»

Но она сказала: «Твое тело останется с тобой, мой возлюбленный, твое живое тело. Просветляющая мысль приходит от тела».

«О какой мысли ты говоришь? Я не осознаю такой мысли», - сказал я.

«Она вползает, как червь, как змея, то здесь, то там, слепая ящерица из Ада».

«Тогда я должен быть погребен здесь. О ужас! О гнилость! Должен ли я полностью присосаться, как пиявка?»

«Да, пей кровь», - сказала она – «высасывай, высоси тушу, внутри сок, конечно, отвратительный, но питательный. Ты не должен понимать, но соси!»

«Проклятый ужас! Нет, трижды нет», - кричал я в ярости.

Но она сказала: «Это не должно тебя раздражать, нам нужна эта пища, жизненные соки людей, раз мы хотим разделить с тобой жизнь. Так мы можем к тебе приблизиться. Мы хотим дать тебе приливы того, что ты хочешь знать».

«Это ужасно абсурдно! О чем ты говоришь?»

Но она смотрела на меня так, как когда я видел ее еще среди живых, когда она, сама того не осознавая, показала мне некоторые тайны, оставшиеся после египтян. И она мне сказала:

«Сделай это для меня, для нас. Ты вспоминаешь мое наследие, красный солнечный диск, золотые крылья, венок жизни и длительности? Бессмертие, о нем кое-что нужно знать».

«Путь, ведущий к этому знанию – Ад».

От этого я погрузился в мрачные раздумья, поскольку подозревал тяжесть, непостижимость и неизмеримое одиночество этого пути. И после долгой борьбы со всей слабостью и трусостью во мне я решил принять на себя одиночество святой ошибки и вечно верной истины.

И на третью ночь я воззвал к своей мертвой возлюбленной и попросил ее:

«Учи меня знанию червей и ползучих тварей, открой мне темноту духов!»

Она прошептала: «Дай кровь, чтобы я напилась и обрела речь. Ты солгал, когда сказал, что оставил силу сыну?»

«Нет, я не лгал. Но я сказал то, чего не понял».

«Ты везунчик», - сказала она, - «если можешь сказать то, чего не понимаешь. Так слушай: ХАП – это не основание, а верхушка церкви, которая все еще остается погруженной под землю. Нам нужна эта церковь, ведь мы можем жить в ней с тобой и соучаствовать в твоей жизни. Ты исключил нас к собственному вреду».

«Скажи мне, ХАП для тебя знак церкви, в которой ты надеешься на сообщество живых? Скажи мне, почему ты медлишь?»

Она стонала и шептала слабым голосом: «Дай кровь, мне нужна кровь».

«Так возьми кровь моего сердца», - сказал я.

«Благодарю тебя», - сказала она, - «это полнота жизни. Воздух мира теней разрежен, ведь мы реем в океане воздуха как птицы над морем. Многие выходят за границы, порхая по неопределенным путям внешнего пространства, сталкиваясь с опасностями чужих миров. Но мы, мы, все еще близкие и несовершенные, хотели бы погрузиться в море воздуха и вернуться к земле, к живым. У тебя нет животной формы, в которую я могла бы войти?»

«Что», - воскликнул я в ужасе, - «ты хочешь быть моей собакой?»

«Если это возможно, да», - ответила она, - «я бы даже была как твоя собака. Для меня ты имеешь несказанную ценность, вся моя надежда, что все еще держится земли. Я бы все еще хотела увидеть завершенным то, что оставила слишком рано. Дай мне кровь, много крови!»

«Так пей», - в отчаянии сказал я, - «пей, и будь, что будет».

Она шептала неуверенным голосом: «Бримо – я думаю, так ты зовешь ее – древняя – так она началась – та, что родила сына – могущественный ХАП, выросший из ее стыда, боровшийся за жену Небесную, что изгибается над землей, ибо Бримо, вверху и внизу, объемлет сына. Она рождает и растит его. Рожденный снизу, он оплодотворяет Верх, поскольку его жена – его мать, а мать – его жена».

«Проклятое учение! Разве недостаточно ужасающего Mysterium?» - кричал я в ярости и отвращении.

«Если Небо зачинает и не может больше удерживать плод, оно рождает человека, который несет тяжесть греха – это древо жизни и нескончаемой длительности. Дай мне свою кровь! Слушай! Эта загадка ужасна: когда Бримо, небесная, была беременна, она родила дракона, сначала послед, а затем сына, ХАП, и того, кто нес ХАП. ХАП – это восстание Низа, но птица приходит Сверху и размещается на голове ХАП. Это мир. Ты сосуд. Говори, Небо, излей свой дождь. Ты скорлупа. Пустые скорлупы не разливаются, они захватывают. Пусть все вливается со всех четырех ветров. Я скажу тебе, что иной вечер приближается. День, два дня, много дней подошли к концу. Свет дня спускается и освещает тень, сам он тень солнца. Жизнь становится тенью, а тень оживляет себя, тень, которая больше тебя. Ты думаешь, твоя тень – это твой сын? Он мал в полдень и заполняет небо в полночь».

Но я был утомлен, в отчаянии и не мог больше слышать, и потому сказал мертвой:

«Так ты представляешь ужасного сына, который жил подо мной, под деревьями в воде? Он дух, который изливают небеса, или он бездушный червь, которого породила земля? О Небо – о зловещее лоно! Ты хочешь высосать из меня жизнь ради тени? Должно ли человечество полностью растратиться ради божественности? Мне жить с тенями вместо живых? Все стремления живых должны обратиться к вам, мертвые? У вас не было своего времени жить? Вы не использовали его? Живой должен отдать свою жизнь ради вас, вас, не живущих вечным? Говорите, немые тени, стоящие у моей двери и требующие моей крови!»

Тень мертвой возвысила голос и сказала: «Ты видишь – или ты еще не видишь, что живые делают с твоей жизнью. Они растаскивают ее. Но со мной ты живешь собой, ведь я принадлежу тебе. Я принадлежу к твоим невидимым последователям и сообществу. Ты веришь, что живые видят тебя? Они видят только твою тень, не тебя – ты слуга, ты носитель, ты сосуд…»

«Как ты разглагольствуешь! Я в твоей милости? Мне больше не увидеть света дня? Мне стать тенью с живым телом? Ты бесформенна и неуловима, ты испускаешь холод могилы, дыхание пустоты. Дать закопать себя заживо – о чем ты думаешь? Слишком рано, кажется, я должен в первый раз умереть. У тебя есть бальзам, смягчающий мое сердце и огонь, согревающий мне руки? Кто вы, скорбные тени? Вы призраки детей! Зачем вам моя кровь? Воистину, вы даже хуже людей. Люди дают мало, а что даете вы? Вы даете жизнь? Теплую красоту? Или, может, радость? Или все это идет в ваш мрачный Ад? Что вы предлагаете взамен? Тайны? Живут ли ими живые? Я считаю твои тайны обманами, если ими нельзя жить».

Но она прервала меня и закричала: «Остановись, пылкий, дай перевести дыхание. Мы тени; стань тенью, и постигнешь, что мы даем».

«Я не хочу умирать, чтобы спуститься в твою тьму».

«Но», - сказала она, - «тебе не нужно умирать. Ты лишь должен дать закопать себя».

«В надежде на воскрешение? Без шуток!»

Но она спокойно сказала: «Ты подозреваешь, что случится. Тройные стены перед тобой и невидимость – в ад твое стремление и чувство! По крайней мере, ты нас не любишь, так что мы для тебя не так дороги, как люди, которые вертятся в твоей любви и терпении, пока ты делаешь из себя дурака».

«Мертвая моя, думаю, ты говоришь моим языком».

Она насмешливо ответила: «Люди любят – и ты! Что за ошибка! Все это значит, что ты хочешь убежать от себя. Что ты делаешь людям? Ты искушаешь их и льстишь им в мании величия, жертвой которой ты пал».

«Но это меня огорчает, ранит, заставляет выть; я ощущаю великое стремление, все мягко жалуется, и мое сердце тоскует».

Но она была беспощадна: «Твое сердце принадлежит нам», - сказала она, - «Чего ты хочешь от людей? Защищай себя от людей – чтобы ходить на двух своих ногах, а не на человеческих костылях. Людям нужны нетребовательные, но они всегда хотят любви, чтобы суметь убежать от себя. Это нужно остановить. Зачем дураки идут и проповедуют евангелие неграм, а затем высмеивают его в собственной стране? Почему эти лицемерные проповедники говорят о любви, божественной и человеческой любви и используют то же евангелие, чтобы подтвердить право развязывать войну и совершать убийственные несправедливости? Самое главное, чему они учат других, если встают на колени в черную грязь заблуждения и самообмана? Они очистили собственный дом, они распознали и выгнали собственного дьявола? И поскольку они всего этого не сделали, они проповедуют любовь, чтобы бежать от себя и делать другим то, что должно делать себе. Но эта высоко желанная любовь, данная себе, жжет, как огонь. Эти лицемеры и лжецы заметили это – как и ты – и предпочитают любить других. Это любовь? Это ложное лицемерие. Все всегда начинается с себя, и превыше всего – любовь. Ты считаешь, что тот, кто ранит себя безжалостно, делает доброе дело другим своей любовью? Нет, конечно, ты так не считаешь. Ты даже знаешь, что он лишь учит других, как ранить себя, чтобы принудить других выражать симпатию. Потому ты должен быть тенью, ведь это то, что нужно людям. Как им избежать лицемерия и глупости твоей любви, если ты и сам не можешь? Ибо все начинается с тебя. Но твоя лошадь все никак не удержится от ржания. Даже хуже, твоя добродетель – это виляющая собака, рычащая собака, лижущая собака, лающая собака – и ты называешь это человеческой любовью! Но любовь - это: нести и выносить себя. Она начинается с этого. Это подлинно о тебе; ты все еще несдержан; иные огни еще придут на тебя, пока ты примешь свое одиночество и научишься любить.

Что ты спрашиваешь о любви? Что есть любовь? Жить, превыше всего – это больше, чем любовь. Война – это любовь? Ты все никак не увидишь, на что еще годится человеческая любовь – средство, как и прочие. Следовательно, превыше всего, одиночество, пока всякая снисходительность к себе не будет выжжена из тебя. Ты должен научиться замерзать».

«Перед собой я вижу только могилы», - ответил я, - «что за проклятая воля надо мной?»

«Воля Бога, что сильнее тебя, ты раб, ты сосуд. Ты пал в руки более великого. Он не знает жалости. Твои христианские защиты пали, завесы, что ослепляли твои глаза. Бог снова стал сильным. Иго людей легче ига Бога; потому каждый стремится безжалостно надеть на другого ярмо. Но тот, кто не падает в руки людей, падает в руки Бога. Да будет он процветать и да падет на него горе! Спасения нет».

«Это свобода?» - закричал я.

«Высочайшая свобода. Только Бог над тобой, через тебя. Удовлетворись этим, насколько сможешь. Бог запирает двери, которые тебе не открыть. Пусть твои чувства скулят, как щенки. Уши в высоте глухи».

«Но», - ответил я, - «здесь нет проступка перед людьми?»

«Проступка? Я смеюсь над твоим проступком. Бог знает только силу и творение. Он приказывает, и ты действуешь. Твои тревоги смехотворны. Есть только одна дорога, военная дорога Божественного».

Мертвая говорила мне эти безжалостные слова. Поскольку я не хотел никому подчиняться, мне пришлось подчиниться этому голосу. И она говорила безжалостные слова о силе Бога. Мне пришлось принять эти слова. Мы должны приветствовать новый свет, кроваво-красное солнце, болезненное чудо. Никто не принуждает меня; только чужая воля во мне приказывает, и я не могу спастись, ибо не нахожу для этого оснований.

Солнце, явившееся мне, плавало в море крови и скорби; потому я сказал мертвой:

«Это должно быть жертвоприношением радости?»

Но мертвая ответила: «Жертвоприношение всей радости, готовое, чтобы ты провел его сам. Радость не нужно создавать и искать; она придет, если должна придти. Я требую твоего служения. Не служи своему личному дьяволу. Это ведет к излишней боли. Истинная радость проста: она приходит и существует сама по себе, ее не нужно искать то тут, то там. Рискуя встретить черную ночь, ты должен посвятить себя мне и не искать радости. Радость не может быть подготовлена, она существует в согласии с собой или вообще не существует. Все, что ты должен сделать – это выполнить свою задачу, и больше ничего. Радость приходит от исполнения, а не от стремления. У меня есть власть приказывать, ты подчиняешься».

«Я боюсь, что ты меня уничтожишь».

Но она ответила: «Я жизнь, что уничтожает только неподходящее. Потому не беспокойся, что ты неподходящий инструмент. Ты хочешь управлять собой? Ты правишь кораблем по пескам. Построй свой мост, камень на камне, но даже не думай захватить штурвал. Ты собьешься с пути, если избегнешь служения мне. Нет спасения без меня. Почему ты мечтаешь и колеблешься?»

«Ты видишь», - ответил я, - «что я слеп и не знаю, с чего начать».

«Все начинается с ближнего. Где церковь? Где сообщество?»

«Это чистое безумие», - закричал я в негодовании, - «почему ты говоришь о церкви? Я что, пророк? Как я могу сам такое утверждать? Я лишь человек, которому не дано знать больше других».

Но она ответила: «Я хочу церкви, она необходима тебе и другим. Иначе что ты собираешься делать с теми, кого я брошу к твоим ногам? Прекрасное и естественное найдет приют в ужасном и темном и покажет путь. Церковь — это нечто естественное. Святая церемония должна исчезнуть и стать духом. Мост должен вести по ту сторону человечности, нерушимый, далекий, воздушный. Есть сообщество духов, основанное на внешних знаках с твердым значением».

«Слушай», - закричал я, - «думать об этом невозможно, это непостижимо».

Но она продолжила: «Сообщество с мертвыми — это то, что нужно и тебе, и мертвым. Не соединяйся с мертвыми, стой от них отдельно и отдавай каждому то, что должно. Мертвые требуют твоих искупительных молитв».

И сказав эти слова, она возвысила голос и позвала мертвых от моего имени:

«Мертвые, я призываю вас.

Тени ушедших, которых освободились от мук живых, придите!

Моя кровь, сок моей жизни, будет вашей пищей и питием.

Подкрепитесь мной, чтобы обрести жизнь и речь.

Придите, темные и бессонные, я освежу вас моей кровью, кровью живого, чтобы вы обрели речь и жизнь, во мне и через меня.

Бог принуждает меня направить эту молитву к вам, чтобы вы возродились к жизни. Слишком долго мы оставляли вас.

Построим связи сообщества, чтобы образ живых и мертвых был един, и прошлое жило в настоящем.

Наше желание тянет нас к миру живых, и мы забылись в этом желании.

Пейте живую кровь, пейте сполна, чтобы мы спаслись от неумолимой и безжалостной власти пылкого стремления к видимому, понятному и ныне сущему.

Пейте из нашей крови желание, которое порождает зло, ссоры, разногласия, уродство, жестокие деяния и голод.

Берите, ешьте, это мое тело, что живет для вас. Берите, ешьте, пейте, это моя кровь, желания которой текут для вас.

Придите, празднуйте Тайную Вечерю со мной ради вашего искупления и моего.

Мне нужно сообщество с вами, чтобы не стать мне жертвой ни сообщества живых, ни моего желания и вашего, чья зависть ненасытна и потому порождает зло.

Помогите мне, чтобы я не забыл, что мое желание — жертвенный огонь для вас.

Вы мое сообщество. Я живу так, как могу жить, для живых. Но крайность моего стремления принадлежит вам, мои тени. Нам нужно жить с вами.

Будьте к нам благоприятны и откройте наш запертый дух, чтобы нас благословил искупительный свет. Да будет так!»

Когда мертвая закончила молитву, она повернулась ко мне и сказала:

«Велика нужда мертвых. Но Богу не нужна жертвенная молитва. У него нет ни благосклонности, ни недоброжелательства. Он добрый и пугающий, хотя на самом деле не так, это только тебе кажется так. Но мертвые слышат твою молитву, ведь они по природе все еще люди и не свободны от благосклонности и недоброжелательства. Ты не понимаешь? История человечества древнее и мудрее тебя. Было ли время, когда не было мертвых? Пустой обман! Только недавно люди начали забывать мертвых и думать, что начали реальную жизнь, приводя их в бешенство»,

{5} Когда мертвая произнесла все эти слова, она исчезла. Я погрузился в мрачность и тупое замешательство. Взглянув снова, я увидел свою душу в высших мирах, порхающую, освещенную отдаленным сверканием, что изливалось от Божественного. И я позвал:

«Ты знаешь, что произошло. Ты видишь, что это превосходит силы и понимание человека. Но я принимаю это ради тебя и меня. Быть распятым на древе жизни, о горечь! О болезненное безмолвие! Если бы не ты, моя душа, коснувшаяся огненных Небес и вечной полноты, как бы я мог?

Я бросаю себя человеческим животным — о нечеловеческая мука! Мои добродетели, мои лучшие способности должны быть разорваны, потому что они все еще остаются шипами со стороны человеческого животного. Не смерть ради лучшего, а загрязнение и разрывание прекраснейшего ради жизни.

Увы, неужели нигде нет целительного обмана, который защитил бы меня от свершения Тайной Вечери с моим собственным телом? Мертвые хотят жить мною.

Почему ты сочла меня тем, кто должен пить из выгребной ямы человечества, которую наполняли христиане? Тебе не хватало созерцания огненной полноты, душа моя? Ты все еще хочешь всецело порхать в ослепительном белом свете Божественного? В какие тени ужаса ты погружаешь меня? Неужели омут дьявола столь глубок, что его грязь пачкает даже твое сверкающее одеяние?

Откуда у тебя право так грязно поступать со мной? Да минует меня сия чаша отвратительной нечистоты. Но если нет на то твоей воли, поднимись через огненное Небо, предъяви свои требования и опрокинь трон Бога, ужасного, объяви право людей перед Богами и отомсти им позорные деяния человечества, ведь только Боги могут принудить человеческого червя к невероятным зверствам. Да будет этой доли мне достаточно, и пусть люди сами управляют своей судьбой.

О моя материнская человечность, изгони от себя ужасного червя Бога, душителя людей. Не чти его из-за ужасного яда — капли достаточно — и что для него капля — который в то же время и вся пустота, и вся полнота?»

Объявив эти слова, я заметил, что за мной стоял ΦΙΛΗΜΩΝ и дал мне их. Он приблизился невидимо, и я чувствовал присутствие доброго и прекрасного. И он говорил мне мягким глубоким голосом:

«Удали, о человек, божественное из своей души, насколько сможешь. Что за дьявольский фарс она несет с тобой, все еще призывая на тебя божественную силу! Она неуправляемый ребенок и кровожадный демон одновременно, мучитель людей, которому нет равных, именно потому что она обладает божественностью. Почему? Откуда? Потому что ты чтишь ее. Мертвые хотят того же. Почему они не стоят тихо? Потому что они не перешли на другую сторону. Почему они хотят жертвы? Чтобы жить. Но почему они все еще хотят жить с людьми? Потому что хотят править. Они не покончили со своей тягой к власти, ведь они умерли, вожделея ее. Ребенок, старик, злая женщина, дух мертвого, дьявол — всем им нужно потакание. Бойся души, презирай ее, люби ее, совсем как Боги. Да будут они далеки от нас! Но превыше всего никогда не теряй их! Будучи утрачены, они становятся зловредны, как змеи, кровожадны, как тигр, неожиданно набрасывающийся сзади. Человек, сбивающийся с пути, становится животным, заблудшая душа становится дьяволом. Держись души с любовью, страхом, презрением, ненавистью и не упускай ее из виду. Она адско-божественное сокровище, которое следует держать за железными стенами в глубочайшем хранилище. Она всегда хочет выбраться и рассыпать сверкающую красоту. Будь осторожен, ведь ты уже был предан! Тебе не найти более неверной, коварной и противной женщины, чем твоя душа. Как мне славить чудо ее красоты и совершенства? Не стоит ли она в сверкании бессмертной юности? Не отравленное ли вино ее любовь, а мудрость ее — не первобытный ли ум змей?

Обороняй от нее людей, а ее от людей. Слушай ее стенания и песни в тюрьме, но не дай ей сбежать, или она немедленно превратится в шлюху. Как ее муж, ты благословлен через нее, и потому проклят. Она принадлежит к демонической расе Мальчиков-с-Пальчик и гигантов, и лишь отдаленно связана с человечеством. Если ты пытаешься постичь ее в человеческих терминах, ты пройдешь мимо себя. Крайность твоей ярости, твоего сомнения и твоей любви принадлежит ей, но только крайность. Если даешь ей эту крайность, человечество будет спасено от кошмара. Ибо если ты не видишь своей души, ты видишь ее в ближних, и это сведет тебя с ума, ведь эту дьявольскую тайну и адский призрак не разглядеть.

Посмотри на человека, слабого в своем несчатье и мучении, которого Боги выбрали как свою добычу — разорви на части проклятую завесу, которыми утраченная душа укрыла человека, жестокие сети, сплетенные приносящей смерть, и удержи эту божественную шлюху, которая никак не придет в себя после отпадения от благодати и тянется к грязи и власти в бредовой слепоте. Запри ее как распутную суку, которая рада смешать свою кровь с каждой грязной дворнягой. Заточи ее, пусть достаточного будет достаточно. Пусть она хоть раз испробует твоих мучений, чтобы почувствовала человека и его молот, который он отнял у Богов.

Пусть человек правит в человеческом мире. Пусть его законы будут верны. Но обращайся с душами, демонами и богами иначе, предлагая то, что требуется. Но не отягощай людей, ничего от них не требуя и не ожидая, тем, во что тебя заставили поверить твои дьявольские души и божественные, но терпи, безмолвствуй и благочестиво исполняй все, что подобает твоему роду. Действуй не на других, а на себя, если только другой не попросит у тебя помощи или мнения. Ты понимаешь, что делает другой? Никогда — как ты можешь? Другой понимает, что делаешь ты? Откуда у тебя право думать о другом и действовать на него? Ты пренебрег собой, твой сад полон сорняков, и ты хочешь учить ближнего о порядке и искать свидетельств его недостатков.

Почему ты должен молчать о других? Потому что достаточно и того, что можно обсудить относительно твоих собственных демонов. Но если ты действуешь и думаешь о ближнем без его просьбы о твоем мнении или совете, ты поступаешь так, потому что не можешь отличить себя от своей души. Потому ты падаешь жертвой ее наглости и помогаешь ей в распутстве. Или ты думаешь, что должен отдать свою человеческую силу душе или Богам, или даже что было бы полезно и благочестиво привести Богов к другим? Слепец, это христианская самоуверенность. Богам не нужна твоя помощь, смехотворный обожатель, считающий себя Богом и желающий формировать, улучшать, осуждать, обучать и создавать людей. Ты сам стал совершенен? - потому молчи, думай о своих делах и каждый день смотри на свою неполноценность. Тебе больше всего нужна собственная помощь; храни свои мнения и добрые советы для себя, и не беги к другим, как шлюха, с пониманием и желанием помочь. Не играй в Бога. Кто же демоны, как не те, кто не действуют сами по себе? Так заставь их работать, но не через тебя, или сам станешь для других демоном; предоставь их самим себе и не завладевай ими неуклюжей любовью, мнением, заботой, советом и иным нахальством. Иначе будешь делать работу демонов; ты сам станешь демоном и впадешь в неистовство. Но демоны рады безумству беспомощных людей, принуждая и подталкивая их помогать другим. Так что молчи, исполняй проклятую работу искупления себя, ибо тогда демоны должны мучить себя, а также все твои ближние, не отличившие себя от души и предавшиеся издевательствам демонов. Жестоко предоставлять твоих слепых ближних человеческих существ их собственной участи? Было бы жестоко, если бы ты мог открыть им глаза. Но ты можешь открыть их глаза, только если они попросят тебя о мнении или совете. А если не попросят, им не нужна твоя помощь. Если ты, несмотря на это, будешь им помогать, ты станешь их демоном и увеличишь их слепоту, потому что подашь плохой пример. Облачись в терпение и молчание, сядь и предоставь демону исполнять его работу. Если он что-нибудь осуществит, то создаст чудеса. Так ты будешь сидеть под плодоносящими деревьями.

Знай, что демоны хотят побудить тебя объять их труд, а он не твой. Дурак, ты считаешь, что это ты и твой труд. Почему? Потому что не можешь отличить себя от своей души. Но ты отдален от нее, так что не блуди с другими душами, словно ты сам душа, а ведь ты бессильный человек, которому нужна вся его сила для собственного совершенства. Почему ты смотришь на другого? То, что ты в нем видишь, отвергнуто в тебе. Будь стражем тюрьмы своей души. Ты евнух своей души, защищающий ее от людей и Богов, или защищающий Богов и людей от нее. Сила дана слабому человеку, яд, парализующий даже богов, словно ядовитое жало, данное маленькой пчелке, которая намного слабее тебя. Твоя душа может захватить этот яд и устрашить им даже богов. Так сокрой душу в покровы, отличи себя от нее, ведь не только твои ближние, но и боги должны жить».

Когда ΦΙΛΗΜΩΝ закончил, я обратился к своей душе, которая приблизилась сверху, пока ΦΙΛΗΜΩΝ говорил, и сказал сей:

«Ты слышала, что сказал ΦΙΛΗΜΩΝ? Как тебе этот тон? Его совет хорош?»

Но она сказала: «Не издевайся, или поразишь себя. Не забывай любить меня».

«Для меня трудно соединять ненависть и любовь», - ответил я.

«Я понимаю», - сказала она, - «но ты знаешь, что это одно и то же. Ненависть и любовь для меня значат одно. Как и для всех женщин моего рода, форма значит для меня меньше, чем то, принадлежит ли все мне или же никому. Я также ревную к ненависти, которую ты обращаешь на других. Я хочу все, ведь мне понадобится все для великого путешествия, которое я намереваюсь предпринять после твоего исчезновения. Я должна приготовиться заранее. Мне нужно своевременно заготовить провизию, и многого еще недостает».

«И ты согласна, чтобы я бросил тебя в тюрьму», - спросил я.

«Конечно», - ответила она, - «там я обрету мир и соберу себя. Человеческий мир меня опьяняет – так много человеческой крови – я могу отравиться ею вплоть до безумия. Железные двери, каменные стены, холодная тьма и норма наказания – это благословение искупления. Ты и не подозреваешь о моей муке, когда кровавое отравление охватывает меня, снова и снова швыряя меня в живую материю из темной пугающей творческой жажды, что ранее приблизила меня к безжизненному и разожгла во мне ужасную страсть к воспроизводству. Удали меня от зарождающей материи, феминной половой охоты зияющей пустоты. Отправь меня к заключению, где я смогу найти защиту и собственный закон. Где я смогу подумать о путешествии, о котором говорило мертвое восходящее солнце, и о жужжащих, певучих золотых крыльях. Будь благодарным – не хочешь ли ты меня поблагодарить? Ты слеп. Ты заслуживаешь моей величайшей благодарности».

Преисполненный удовольствием от этих слов, я закричал:

«Как ты божественно прекрасна!» И в то же время бешенство овладело мной:

«О горечь! Ты протащила меня через совершеннейший Ад, ты мучила меня почти до смерти – и я жажду твоей благодарности. Да, меня подталкивает твоя благодарность. Природа гончей в моей крови. Потому я горюю – ради себя, ведь это так подталкивает тебя! Ты божественно и дьявольски велика, где бы и как бы ты ни была. И я лишь евнух у твоих дверей, так же заточен, как и ты. Говори, наложница Неба, божественное чудовище! Разве я не выловил тебя из болота? Как тебе нравилась черная дыра? Говори без крови, пой собственными силами, обожравшаяся людьми».

Тогда моя душа скорчилась, извернулась, как раздавленный червь и закричала: «Пощады, прояви сострадание».

«Сострадание? А ты сострадала мне? Жестокий зверский мучитель! Ты никогда не отличалась сострадательным настроем. Ты жила человеческой пищей и пила мою кровь. Ты разжирела от нее? Ты научишься уважать мучения человеческого животного? Чего твои души и боги хотят без человека? Почему ты стремишься к нему? Говори, шлюха!»

Она всхлипнула: «У меня отнялась речь. Я ужасаюсь твоим упрекам».

«Ты хочешь быть серьезной? Хочешь что-то переосмыслить? Хочешь научиться скромности или даже еще каким человеческим добродетелям, бездушная душа? Да, у тебя нет души, ты, дьявол, вещь по себе. Хочешь человеческую душу? Может, мне стать твоей земной душой, чтобы и у тебя была душа? Видишь, я учусь у тебя. Я научился, как быть душой, совершенно двусмысленной, загадочно неверной и лицемерной».

Пока я так говорил с душой, ΦΙΛΗΜΩΝ молча стоял неподалеку. Но теперь он выступил вперед, положил руку мне на плечо и сказал от моего имени:

«Ты благословенна, девственная душа, да славится твое имя. Ты избранная среди женщин. Ты хранительница Бога. Славься же ты! Вечные слава и почет тебе.

Ты живешь в золотом храме. Люди приходят издалека и славят тебя.

Мы, твои вассалы, ждем твоих слов.

Мы пьем красное вино, разделяя жертвенный напиток в воспоминание вечери кровью, которую ты справляла с нами.

Мы готовим черного цыпленка для жертвенной пищи, неся венки плюща и роз в память о твоем прощании с опечаленными вассалами и прислугой.

Да будет этот день празднеством радости и жизни – день, когда ты, благословенная, совершишь обратное путешествие из земель людей, где ты научилась, каково быть душой.

Ты следуешь за сыном, что вознесся и ушел.

Ты поднимаешь нас как душа и предстаешь перед сыном Бога, осуществляя свое бессмертное право как одушевленного существа.

Мы радостны, доброе последует за тобой. Мы придаем тебе силы. Мы в землях людей, и мы живы».

После того, как ΦΙΛΗΜΩΝ закончил, душа выглядела опечаленной и удовлетворенной, она колебалась и все же торопилась приготовиться покинуть нас и снова вознестись, счастливая обретенной свободой. Но я подозревал в ней нечто тайное, что-то, что она пыталась от меня скрыть. Поэтому я не дал ей удрать и сказал:

«Что тянет тебя назад? Что ты скрываешь? Возможно, золотой сосуд, драгоценность, что ты украла у людей? Может, это камень, кусок золота, сияющий сквозь твои одеяния? Что за прекрасную вещь ты стянула, когда пила кровь людей и ела их священную плоть? Говори правду, ибо я вижу на твоем лице ложь».

«Я ничего не взяла», - раздраженно ответила она.

«Ты лжешь, ты хочешь напустить на меня подозрение, которого тебе не хватает. Времена, когда ты безнаказанно могла обворовывать людей, кончились. Сдай все его священное наследие, которое ты алчно присвоила. Ты украла у подданного и нищего. Бог богат и могуч, ты можешь украсть у него. Его царство не знает утраты. Постыдная лгунья, когда ты перестанешь изводить и обкрадывать свою человечность?»

Но она смотрела на меня невинно, как голубица, и мягко сказала:

«Я тебя не подозреваю. Я желаю тебе блага. Я уважаю твое право. Я признаю твою человечность. Я ничего у тебя не беру. Я ничего от тебя не утаиваю. У тебя есть все, у меня ничего».

«Однако», - воскликнул я, - «ты несносно лжешь. У тебя не только чудесные вещи, принадлежащие мне, тебе доступны также боги и вечная полнота. Потому сдай то, что украла, лгунья».

Теперь она была обеспокоена и ответила:

«Как ты можешь? Я тебя больше не узнаю. Ты сумасшедший, даже больше: ты смехотворен, ребячливая обезьяна, налагающая лапу на все блестящее. Но я не позволю отнять у меня мое».

Тогда я в ярости закричал: «Ты лжешь, ты лжешь. Я видел золото, я видел искрящийся свет драгоценности; я знаю, что она принадлежит мне. Ты не можешь забрать ее у меня. Отдай ее!»

Тогда она разразилась плачем и сказала: «Я не хочу ею делиться, она для меня слишком ценна. Ты хочешь отнять у меня последнее украшение?»

«Украшай себя золотом Богов, а не скудными сокровищами прикованных к земле человеческих существ. Попробуй небесной бедности, раз уж проповедовала земную бедность и нужду своему человечеству, как подлинный и правильный клерик, полный лжи, наполняющий пузо и кошелек, проповедуя бедность».

«Ты ужасно меня мучаешь», - стенала она, – «оставь мне только это. У вас, людей, всего достаточно. Мне не обойтись без этого единственного, несравненного, за что даже боги завидуют людям».

«Я не буду несправедлив», - ответил я. - «Но отдай принадлежащее мне и проси того, что тебе нужно. Что это? Говори!»

«Увы, мне не сохранить этого и не скрыть! Это любовь, теплая человеческая любовь, кровь, теплая красная кровь, священный источник жизни, объединение всего разделенного и желанного».

«Так это любовь», - сказал я, - «ты считаешь естественным правом и свойством, хотя ты все равно должна о ней молить. Ты хмелеешь от крови людей и моришь их голодом. Любовь принадлежит мне. Я хочу любить, а не ты через меня. Ты будешь ползать и молить о ней, как собака. Ты будешь воздымать руки и ластиться, как голодная гончая. У меня есть ключ. Я буду более справедливым распорядителем, чем вы, безбожные боги. Вы соберетесь вокруг источника крови, сладкого чуда, и вы придете с дарами, чтобы получить то, чего хотите. Я защищаю святой источник, чтобы ни один бог им не завладел. Боги не знают меры и жалости. Они пьянеют от драгоценнейшего глотка. Амброзия и нектар – плоть и кровь людей, воистину благородная пища. Они тратят напиток в пьянстве, имущество бедных, ибо над ними нет ни бога, ни души как судей. Самонадеянность и неумеренность, жестокость и черствость ваша сущность. Жадность ради жадности, власть ради власти, удовольствие ради удовольствия, нескромность и ненасытность: вот как узнают вас, мои демоны.

Да, вам еще нужно учиться, дьяволы и боги, демоны и боги, ползать в пыли ради любви, чтобы урвать у кого-нибудь где-нибудь каплю живой сладости. Учись смирению и гордости у людей ради любви.

Боги, ваш перворожденный сын – человек. Он родил ужасного прекрасно-уродливого сына Бога, который стал обновлением для всех вас. Но и эта тайна удовлетворяет вас: вы родили сына людей, который стал моим обновлением, не менее прелестно-ужасающим, и его правление для вас».

Тогда ΦΙΛΗΜΩΝ приблизился ко мне, поднял руку и сказал:

«И боги, и люди – разочарованные жертвы обмана, благословенно благословенные, бессильно могучие. Вечно обильная вселенная снова разворачивается в земном Небе и Небе богов, в подземных мирах и в мирах выше. Разделение снова приходит к мучительно соединенному и объединенному. Бесконечная множественность занимает место сведенного вместе, ведь только в многообразии богатство, кровь и урожай».

Ночь и день прошли, и когда снова пришла ночь, и я посмотрел вокруг, то увидел, что душа моя медлила и ждала. Так что я обратился к ней:

«Что, ты все еще здесь? Ты не нашла пути или не нашла слов, принадлежащих мне? Как ты почитаешь человечество, моя земная душа? Вспомни, что я породил и выстрадал за тебя, как я растерял себя, как лежал перед тобой и корчился, как отдал тебе свою кровь! Я наложу на тебя обязательство: учись почитать человечество, ибо я видел землю, обетованную человечеству, землю, где текут молоко и мед.

Я видел землю обетованной любви.

Я видел сияние солнца над той землей.

Я видел зеленые леса, золотые виноградники и деревни людей.

Я видел возвышающиеся горы с висячими шапками вечного снега.

Я видел плодородие и богатство земли.

Никто, кроме меня, не видел богатства людей.

Ты, душа моя, принуждаешь смертных трудиться и страдать ради твоего спасения. Я требую, чтобы ты это делала ради земного богатства человечества. Обрати внимание! Я говорю и от своего имени, и от имени человечества, раз наша сила и слова – твои, твое царство и наша земля обетованная. Так яви их, воспользовавшись своим изобилием! Я буду молчать, я оставлю тебя в покое, все зависит от тебя; ты можешь принести то, что человек отказался творить. Я стою в ожидании. Мучай себя, чтобы наконец найти это. Где твое спасение, если ты не можешь выполнить свой долг принести его людям? Обрати внимание! Ты будешь работать для меня, и я буду молчать».

«Ну тогда», - сказала она, - «я хочу приняться за работу. Но ты должен построить печь. Брось старое, сломанное, изношенное, бесполезное и разрушенное в плавильный котел, чтобы все это обновилось для нового использования.

Это обычай древних, традиция предков, идущая с давних времен. Ее следует приспособить для нового использования. Это практика и выращивание в плавильной печи, возвращение вовнутрь, к раскаленному скоплению, где ржавое и сломанное уносит жар огня. Это священная церемония, помоги добиться успеха в работе.

Коснись земли, надави рукой на материю, заботливо придай ей форму. Сила материи велика. Разве ХАП пришел не из материи? Разве материя не наполнение пустоты? Формируя материю, я оформляю свое спасение. Если ты не сомневаешься в силе ХАП, как ты можешь сомневаться в силе его матери, материи? Материя сильнее ХАП, раз ХАП сын земли. Самая твердая материя – лучшая; ты должен создавать самую прочную материю. Это укрепляет мысль».

{6} Я сделал, как советовала моя душа, и сформировал в материи мысли, которые она мне дала. Она часто и подолгу говорила со мной о мудрости, которая лежала за нами. Но однажды ночь она пришла ко мне в беспокойстве и тревоге и объявила: «Что я вижу? Что скрывает будущее? Сверкающий огонь? Огонь парит в воздухе – он приближается – пламя – много пламени – обжигающее чудо – сколько огней горит? Возлюбленный мой, это благодать вечного огня – дыхание огня спускается на тебя!»

Но я закричал в ужасе: «Я опасаюсь чего-то ужасного и пугающего, я напуган, ведь вещи, которые ты предвещаешь, ужасны – все должно быть сломано, сожжено и уничтожено?»

«Терпение», - сказала она и вгляделась вдаль, - «огонь окружает тебя – неизмеримое море горящих углей».

«Не мучай меня – что за ужасные тайны ты таишь? Говори, я заклинаю тебя. Или ты снова лжешь, проклятый дух-мучитель, лживый демон? Что означали твои предательские духи?»

Но она спокойно ответила: «Я тоже хочу твоего страха».

«Зачем? Чтобы помучить меня?»

Но она продолжила: «Чтобы принести его к правителю этого мира. Он требует жертвы твоего страха. Он принимает твою жертву. Он сжалится над тобой».

«Сжалится надо мной? Что это значит? Я хочу скрыться от него. Я скрываю лицо от правителя этого мира, ибо он меченый, он несет метку, он созерцает запретное. Потому я избегаю правителя этого мира».

«Но ты должен предстать перед ним», - сказала она, - «он слышал о твоем страхе».

«Ты привила мне этот страх. Зачем ты мне его дала?»

«Ты был призван служить ему».

Но я застонал и воскликнул: «Трижды клятая судьба! Почему ты не можешь оставить меня в уединении? Почему он выбрал меня для жертвы? Тысячи радостно бросятся перед ним! Почему это должен быть я? Я не могу, я не хочу».

Но душа сказала: «Ты владеешь словом, которому не должно оставаться скрытым».

«Что у меня за слово?» - ответил я. – «это заикание несовершеннолетнего; это моя бедность и неспособность, моя неспособность поступать иначе. И ты хочешь притащить все это к правителю мира?»

Но она вгляделась вдаль и сказала: «Я вижу поверхность земли и дым, ползущий по ней – море огня бурлит неподалеку на севере, города и деревни объяты огнем, оно объемлет горы, врывается в долины, сжигает леса – люди сходят с ума – ты идешь перед огнем в горящем одеянии с опаленными волосами, твой взгляд безумен, язык высох, голос охрипший и отвратительный – ты продвигаешься вперед, ты объявляешь то, что близится, ты взбираешься на горы, заходишь в каждую долину и, заикаясь, произносишь пугающие слова, объявляя о муках огня. Ты несешь метку огня, и люди пугаются тебя. Они не видят огня, они не верят твоим словам, но видят твою метку и, сами того не осознавая, подозревают в тебе посланца пылающей муки. Что за огонь? спрашивают они, что за огонь? Ты заикаешься, ты запинаешься, что ты знаешь об огне? Я смотрела на угли, я видела сверкающие огни. Да спасет нас Бог».

«Душа моя», - закричал я в отчаянии, – «говори, объясни, что я должен объявить? Огонь? Какой огонь?»

«Смотри вверх, узри пламя, что сверкает над твоей головой – смотри вверх, небеса алеют».

С этими словами моя душа исчезла.

Но я оставался в тревоге и смятении много дней. И моя душа молчала и не появлялась. Но однажды ночью темная толпа постучала в мою дверь, и я задрожал в страхе. Тогда моя душа появилась и сказала в спешке: «Они здесь и распахнут твою дверь».

«Так мерзкое стадо может ворваться в мой сад? Меня ограбят и вышвырнут на улицу? Ты превращаешь меня в обезьяну и детскую игрушку. Когда, о мой Бог, я буду избавлен от этого Ада дураков? Но я хочу рассечь на куски ваши проклятые сети, идите в Ад, дураки. Чего вы хотите от меня?»

Но она прервала меня и сказала: «О чем ты говоришь? Пусть говорят темные».

Я возразил: «Как я могу тебе доверять? Ты трудишься на себя, а не на меня. Что хорошего в тебе, если ты даже не можешь защитить меня от дьявольского беспорядка?»

«Молчи», - ответила она, - «или помешаешь работе».

Как только она произнесла эти слова, вот, ΦΙΛΗΜΩΝ подошел ко мне, облаченный в белое одеяние жреца и положил руку мне на плечо. Тогда я сказал темным: «Так говорите, мертвые». И они немедленно заорали на много голосов: «Мы пришли из Иерусалима, где не нашли того, что искали. Мы умоляем тебя впустить нас. У тебя есть то, что мы желаем. Не твоя кровь, а твой свет. Вот что».

Тогда ΦΙΛΗΜΩΝ возвысил голос и учил их, говоря (и это первое наставление мертвым):

{Семь наставлений мертвым}

Слушайте же: Я начну от ничто. Ничто, по сути, то же, что Полнота. В бесконечности наполненность равно что пустота. Ничто – пусто и полно. Вы можете сказать равным образом и иное о ничто, к примеру, что оно бело или черно, или что его нет. Бесконечное и вечное не имеет свойств, ибо имеет все свойства.

Ничто или Полноту мы наречем Плеромой. В ней прекращает свой путь бытие и помышление, поскольку вечное и бесконечное не имеет свойств. Там нет никого, потому как иначе некий Тот отличался бы от Плеромы и имел свойства, которые делали бы его отличным от Плеромы.

В Плероме есть все и ничего: не стоит помышлять о Плероме, ибо это означало бы саморастворение.

Творение пребывает не в Плероме, но в себе. Плерома есть начало и конец Творения. Она проходит его насквозь подобно тому, как солнечный луч проницает всю толщу воздуха. Хотя Плерома проходит непременно насквозь, нет у творения в том части – так цельнопрозрачное тело не становится через свет, сквозь него проходящий, ни светлым, ни темным.

Мы же сама Плерома и есть, ибо мы часть вечного и бесконечного. Нет у нас, однако, в том части, ибо мы бесконечно отдалены от Плеромы – не пространственно либо временно, но сущностно, – тем, что отличны от Плеромы как Творение, имеющее пределы в пространстве и во времени.

Поскольку мы суть части Плеромы, Плерома также в нас. Плерома и в своей малейшей крапине бесконечна, вечна и нерушима, ведь малое и большое суть свойства, что пребывают в ней. Она есть Ничто, кое всюду нерушимо и непрекратимо.

Оттого-то говорю я о Творении как о части Плеромы лишь под видом иносказания, ибо Плерома воистину всюду неделима, потому как она есть Ничто. Но и мы суть цельная Плерома, ведь Плерома лишь иносказательно, в допущении, малейшая крапинка, сущая в нас. Она и свод небесный, нас объемлющий. Зачем же нам вести речь о Плероме как такой, когда она Все и Ничто.

А затем говорю я, дабы с чего-нибудь начать и избавить Вас от химеры, будто где-либо вовне или изнутри есть прежде опыта установленное или хоть сколько-нибудь определенное. Все именуемое установленным либо определенным относительно. Лишь то, что подвержено изменению, установлено и определено.

Изменяемо лишь Творение, стало быть, оно единственное установлено и определено, ибо есть у него свойства, да и само оно свойство.

Мы вопрошаем: Как явилось Творение? Являлись Творения, но не Творение, поскольку Творение есть свойство самой Плеромы, равно как нетворение, вечная Смерть. Всегда и всюду есть Творение, всегда и всюду есть Смерть. В Плероме пребывает все, отличимость и неотличимость.

Творение есть отличимость. Оно отличимо. Отличимость – его сущность, потому оно и отличает. Человек отличает потому, что сущность его есть отличимость. Посему отличает он и свойства Плеромы, коих не существует. Он отличает их по своей сущности. Оттого человеку приходится вести речь о свойствах Плеромы, коих не существует.

Вы скажете: Что толку говорить о том? Ты же сам сказал, что не стоит помышлять о Плероме.

Вам я сказал, дабы освободить от химеры, что можно помышлять о Плероме. Когда мы отличаем свойства Плеромы, то речь ведем применительно к нашей отличимости и о нашей отличимости, но никак не о Плероме. О нашей же отличимости надобно говорить, дабы тем мы сумели себя достаточно отличить. Наша сущность есть отличимость. А не будем той сущности верны, то и отличим себя недостаточно. Потому нам должно творить отличаемость свойств.

Вы станете вопрошать: А что плохого станется, если не отличить себя?

Не отличая, угодим мы за пределы своей сущности, за пределы Творения, и низвергнемся в неотличимость, а она есть иное свойство Плеромы. Мы низвергнемся в саму Плерому и перестанем быть Творением, себя обрекая растворению в Ничто.

А это Смерть Творению. Мы, стало быть, умрем в той мере, в каковой не станем отличать. Оттого-то естественное устремление Творения направлено к отличимости противу изначальной опасной тождественности. Имя тому устремлению PRINZIPIUM INDIVIDUATIONIS. Тот принцип есть сущность Творения. Из чего можно вам усмотреть, почему неотличимость и неотличение являют собой великую опасность для Творения.

Вот потому нам должно отличать свойства Плеромы. Те свойства суть попарно сочетаемые противоположения, как то:

Сущее – Не-сущее,

Полнота – Пустота,

Живое – Мертвое,

Различное – Тождественное,

Светлое – Темное,

Горячее – Холодное,

Сила – Материя,

Время – Пространство,

Добро – Зло,

Красота – Уродство,

Единое – Множественное, etc.

Парные противоположения суть свойства Плеромы, коих в ней нет, ибо они друг друга упраздняют.

Поскольку мы суть сама Плерома, в нас присутствуют все эти свойства, а когда основание нашей сущности – отличимость, то и имеем мы те свойства во имя отличимости и под знаком ее, что означает:

первое: Свойства, что в нас, друг от друга отличены и разделены, посему они не упраздняются, но пребывают сущими. Оттого мы жертвы парных противоположении. В нас Плерома разорвана.

второе: Свойства причастны Плероме, для нас же возможно и должно жить в обладании ими лишь во имя отличимости и под ее знаком. Нам должно отличать себя от тех свойств. В Плероме они упраздняют себя, в нас же нет. Отличаемость от них спасает.

Когда наши устремления направлены к Добру или Красоте, мы забываем про нашу сущность, то есть отличимость, и обрекаем себя на свойства Плеромы, а они суть парные противоположения. Мы силимся, дабы достичь Добра и Красоты, но наряду с тем обретаем Зло и Уродство, потому как в Плероме они едины с Добром и Красотой.

Когда же мы остаемся верны своей сущности, именно – отличимости, то отличаем себя от Добра и от Красоты, а тем самым – от Зла и Уродства. Мы тогда не низвергаемся в Плерому, то есть в ничто и в растворенность.

Вы станете прекословить: Ты говорил, будто Различимое и Тожественное равно свойства Плеромы. Как быть тогда, когда мы свои устремления направим к различению? Разве тогда не будем мы верны своей сущности? Не придется ли нам, устремляясь к различению, обречь себя на тожественность?

Не должно вам забывать, что Плерома не имеет свойств. Мы их созидаем помышлением. Стало быть, когда вы устремляетесь к различению, к тожественности или к иным свойствам, то устремляетесь к помыслам. Что проистекают навстречу вам из Плеромы, именно к помыслам о несуществующих свойствах Плеромы. В погоне за теми помыслами вы погружаетесь снова в Плерому и достигнете различения и тожественности разом. Не ваше помышление, но ваша сущность – отличимость. Посему не должно вам устремляться к различению, как вы о том помышляете, но к вашей сущности. Есть, по сути, одно лишь устремление, именно устремление к собственной сущности. Если есть у вас таковое устремление, то вовсе нет нужды вам знать о Плероме и ее свойствах, и придете вы к правой цели силою вашей сущности. Ну а когда помышление отдалено от сущности, то и приходится мне наставлять вас в знании, дабы сумели вы удержать в узде ваше помышление.

Мертвые исчезли с ропотом и стонами, и их крики замерли вдалеке.

Но я повернулся к ΦΙΛΗΜΩΝ и сказал: «Отец мой, ты изрекаешь странные учения. Разве древние не учили похожим вещам? Разве это не было предосудительной ересью, лишенной и любви, и истины? И почему ты изложил такое учение перед этой ордой, которую ночной ветер принес с темных кровавых полей Запада?»

«Сын мой», - ответил ΦΙΛΗΜΩΝ, - «жизнь этих мертвых закончилась слишком рано. Это были искатели, и потому они до сих пор парят над своими могилами. Их жизни были не закончены, ведь они не знали пути за пределы того, в которого утратили веру. И поскольку никто их больше не научит, это должен быть я. Этого требует любовь, ведь они хотели слышать, даже если роптали. Но почему я передал эти учения древних? Я учу их так, потому что их христианская вера некогда отвергла и преследовала именно это учение. Но они отреклись от христианской веры и потому были отвергнуты ею. Они этого не знают, и потому я должен учить их, чтобы их жизнь была свершена, а они вступили в смерть».

«Но ты, о мудрый ΦΙΛΗΜΩΝ, веришь в то, чему учишь?»

«Сын мой», - ответил ΦΙΛΗΜΩΝ, - «почему ты задаешь этот вопрос? Как я могу учить тому, во что верю? Кто мог дать мне право на такую веру? Это то, что я знаю, как передать, не потому что в это верю, а потому что это знаю. Если бы я знал лучше, я бы и учил лучше. Для меня было бы легко больше верить. Но должен ли я учить вере тех, кто отверг веру? И я спрашиваю тебя, хорошо ли верить во что-то сильнее, если ты не знаешь больше?»

«Но», - возразил я, - «ты уверен, что вещи именно таковы, как ты говоришь?»

На это ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «Я не знаю, это ли лучшее, что можно знать. Но я не знаю ничего лучше и потому уверен, что вещи таковы, как я говорю. Если бы все было иначе, я бы и сказал что-то еще, ибо знал бы их иначе. Но эти вещи таковы, как я их знаю, ведь мое знание и есть сами эти вещи».

«Отец мой, это твоя гарантия в том, что ты не ошибаешься?»

«Нет ошибок в таких вещах», - ответил ΦΙΛΗΜΩΝ, - «есть только разные уровни знания. Эти вещи таковы, как ты их знаешь. Только в твоем мире вещи всегда иные, чем ты их знаешь, и потому в твоем мире одни ошибки».

После этих слов ΦΙΛΗΜΩΝ наклонился, коснулся земли руками и исчез.

{7} Той ночью ΦΙΛΗΜΩΝ стоял рядом со мной, и мертвые приблизились, выстроились вдоль стен и восклицали: «Желаем знать о Боге. Где Бог? Бог мертв?»

Но ΦΙΛΗΜΩΝ встал и сказал (и это второе наставление мертвым):

«Бог не мертв, он жив так же, как и исстари. Бог, он – Творение, нечто определенное, а посему отличен от Плеромы. Бог – свойство Плеромы, ибо все, что сказал я о Плероме, действительно и для Него.

Он отличается, однако, от Творения через то, что многократно темней и неопределимой, чем Творение. Он менее отличим, чем Творение, ибо в основании Его сущности пребывает сущая Полнота, и в той лишь мере определим и отличим, в коей Он Творение, но и в той же мере Он – проявление сущей Полноты Плеромы.

Все, что не отличено нами, низвергается в Плерому и упраздняется купно со своим противоположением. Оттого-то, когда не отличаем мы Бога, упраздняется для нас сущая Полнота.

Бог, однако, и сама Плерома, подобно тому как малейшая крапина в сотворенном и несотворенном та же Плерома.

Истинная Пустота есть сущность Дьявола. Бог и Дьявол суть первые проявления Ничто, каковое именуем Плеромою. Равно Плерома то или нет, ибо она упраздняет себя во всем сама. Не таково Творение. В том отношении, в коем Бог и Дьявол суть Творения, они не упраздняют себя, но противостоят Друг другу как сущие противоположения. Нет нужды нам в доказательстве их бытия, довольно того, что приходится нам снова и снова вести речь о них. А когда б обоих не было, то Творение оказалось бы вне своей отличимой сущности, оно все сызнова отличалось бы из Плеромы вовне.

Все, что отличенность изымает из Плеромы, являет собой парные противоположения, посему Богу всегда причастен Дьявол.

Сопричастность эта, что вам даже по жизни своей довелось познать, столь сокровенна, столь неизбывна, как Плерома сама. А проистекает она из того, что оба весьма близко отстоят от Плеромы, в коей все противоположения упразднены и слиты воедино.

Бог и Дьявол отличимы через полноту и пустоту, созидание и разрушение. Общее для обоих сущее. Сущее их связывает. Потому сущее возвышается над обоими, и оно есть Бог над Богом, ибо оно соединяет Полноту и Пустоту в их сущем.

Вот Бог, о коем вам неизвестно, ибо люди его позабыли. Мы именуем его присущим ему именем АБРАКСАС. Он еще более неопределим, чем Бог и Дьявол.

Дабы отличить от него Бога, мы именуем Бога ГЕЛИОС либо Солнце.

Абраксас – сущее, ничто ему не противостоит, кроме того, в чем нет сути, потому сущая его природа распространяется свободно. Того, в чем нет сути, – не существует и не противостоит. Абраксас возвышен над Солнцем и возвышен над Дьяволом. Он есть невероятное вероятное, несущее сущее. Когда б у Плеромы была сущность, Абраксас был бы ее проявлением.

Хоть он и есть само сущее, но, однако, ничего определенно сущего, но лишь сущее вообще.

Он несуще сущ, поскольку не имеет определенного сущего.

Он и Творение, ибо он отличим от Плеромы.

Солнце определенно сущее, как и Дьявол, оттого они нам представляются более сущим, чем неопределимый Абраксас.

Он есть Сила, Длительность, Переменчивость».

И произошло тут у мертвых смущение, ибо были они христиане.

Но когда ΦΙΛΗΜΩΝ закончил речь, один за другим мертвые снова отступили во тьму, и шум их возмущения постепенно стих вдали. Когда крики прекратились, я повернулся к ΦΙΛΗΜΩΝ и объявил:

«Сжалься над нами, мудрейший! Ты забираешь у людей Богов, которым можно молиться. Ты отнимаешь милостыню у нищего, хлеб у голодного, огонь у замерзающего».

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил, сказав: «Сын мой, эти мертвые должны были отвергнуть верования христиан, и потому они не могут молиться никакому Богу. Так что, мне учить их о Боге, в которого они могли бы поверить и которому могли бы молиться? Они именно это и отвергли. Почему они отвергли? Они должны были это отвергнуть, потому что не могли поступить иначе. А почему у них не было другого выбора? Потому что мир, о чем эти люди не знали, вступил в месяц великого года, когда можно верить только в то, что знаешь. Это достаточно трудно, но это также лекарство от долгой болезни, которая возникла из-за того факта, что люди верили в то, чего не знали. Я учу их о Боге, которого и я, и они знаем, без его на то ведома, Боге, в которого не верят и которому не молятся, но о котором знают. Я учу мертвых об этом Боге, ведь они ожидали выступления и поучения. Но я не учу о нем живых людей, ведь они не жаждут моего учения. Почему же тогда я должен их учить? Поэтому я не отнимаю у них доброго слушателя молитв, их отца Небесного. Какое дело живым до моей глупости? Мертвым нужно спасение, ведь они — огромная ожидающая толпа, парящая над могилами и жаждущая знания, вера и отвержение веры в которое было их последним вздохом. Но каждый заболевший или умирающий хочет знания, и это ему можно извинить».

«Похоже», - ответил я, - «ты учишь об ужасном и пугающем непостижимом Боге, для которого добро, зло, человеческие страдания и радость ничего не значат».

«Сын мой», - сказал ΦΙΛΗΜΩΝ. - «Разве ты не видишь, что у мертвых был Бог любви, и они его отвергли? Мне учить их о любящем Боге? Они должны были его отвергнуть, ведь еще раньше отвергли злого Бога, которого звали дьяволом. Потому они должны знать о Боге, для которого все сотворенное ничто, потому что он сам творец и все сотворенное и разрушение всего сотворенного. Разве они не отвергли Бога, который был отцом, любящим, хорошим и прекрасным? Того, у которого были определенные качества и особное бытие? Потому я должен учить о Боге, которому нельзя приписать никаких свойств, который есть все эти свойства и оттого ни одно из них, поэтому только я и они могут знать такого Бога».

«Но как, отец мой, могут люди соединиться с таким богом? Разве знание такого Бога не значит уничтожение человеческих уз и каждого общества, основанного на добром и прекрасном?»

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «Эти мертвые отвергли бога любви, бога доброго и прекрасного; они должны были его отвергнуть, и потому отвергли единение и сообщество в любви, в добром и прекрасном. И так они убили друг друга и разрушили идею сообщества людей. Мне учить их о Боге, который соединил их в любви и которого они отвергли? Потому я учу их о Боге, который разрушает единство, уничтожающий все человеческое, могуче создающем и могуче уничтожающем. Тех, кого не соединяет любовь, принуждает к этому страх».

И произнеся эти слова, ΦΙΛΗΜΩΝ плавно наклонился к земле, коснулся ее рукой и исчез.

{8} На следующую ночь мертвые подступали подобно туману с болот и восклицали: «Говори нам далее о Верховном Боге».

И ΦΙΛΗΜΩΝ выступил вперед и начал говорить (и это третье наставление мертвым):

Абраксас есть Бог, коего мудрено распознать. Он имеет наибольшую часть, ибо она незрима для человека. От Солнца зрит человек summum bonum, то есть высшее благо,от Дьявола infinum malum, то есть беспредельное зло, от Абраксаса же непреодолимую ни в коей мере жизнь, каковая есть мать доброго и дурного.

Жизнь кажется слабосильнее и меньше, чем summum bonum, посему даже в мыслях трудно представить, что Абраксас во власти превосходит Солнце, кое само есть сиятельный источник всякой жизненной силы.

Абраксас есть Солнце и наравне заглатывающее вековечное жерло Пустоты, все умаляющей и расчленяющей, жерло Дьявола.

Власть Абраксаса двукратна. Но вы не зрите ее, ибо в ваших глазах уравнивается противуположная направленность той власти.

Что говорит Бог-Солнце, есть жизнь,

что говорит Дьявол, есть Смерть.

Абраксас же говорит слово досточтенное и проклятое, что есть равно жизнь и смерть.

Абраксас творит истину и ложь, добро и зло, свет и тьму в том же слове и в том же деянии. Оттого Абраксас грозен.

Он великолепен подобно льву во мгновение, когда тот повергает ниц свою жертву. Он прекрасен, как день весны.

Да он сам великий Пан, что значит Все, и он же малость. Он и Приап.

Он есть монстр преисподней, полип, тысячерукий, воскрыленный, змий извивистый, неистовство само.

Он же Гермафродит низшего начала.

Он господин жаб и лягушек, в воде обитающих и на сушу выходящих, ополудни и ополуночи поющих хором.

Он есть Наполненное, что воссоединяется с Пустым.

Он есть святое совокупление.

Он есть любовь и ее умерщвление.

Он есть святой и предающий святого.

Он есть светлейший свет дня и глубочайшая ночь безумства.

Его зреть – слепота.

Его познать – недуг.

Ему молиться – смерть.

Его страшиться – мудрость.

Ему не противиться – спасение.

Бог пребывает при солнце. Дьявол пребывает при ночи. Что Бог рождает из света. Дьявол утаскивает в ночь. Абраксас же мир, становление и преходящесть мира. На всякое даяние Бога-Солнце Дьявол налагает свое проклятие.

Все, что вы ни просите у Бога-Солнце, порождает и деяние Дьявола.

Все, что вы ни сотворите совместно с Богом-Солнце, дает Дьяволу сущую силу.

Таков он, грозный Абраксас.

Он есть могущественнейшее Творение, в нем Творение страшится себя самого.

Он есть явленное противоречие меж Творением и Плеромою, в коей заключено ничто.

Он есть ужас сына пред матерью.

Он есть любовь матери к сыну.

Он есть восторженность земли и жестокость неба.

Не вопрошает он и не отвечает.

Он есть жизнь Творения.

Он есть сущее Отличимости.

Он есть любовь человека.

Он есть речь человека.

Он есть свет и тень человека.

Он есть обманное сущее».

Тут мертвые завопили, зашумели, ибо они были несовершенны.

Но когда их шумные крики исчезли, я сказал ΦΙΛΗΜΩΝ: «Как, о мой отец, должен я понимать этого Бога?»

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил:

«Сын мой, почему ты хочешь его понять? Этого Бога нужно знать, а не понимать. Если ты понимаешь его, то можешь сказать, что он то или это, или не это и не то. Так ты держишь его в руке, и потому твоя рука должна его выбросить. Бог, которого я знаю, это то и это, но иное это и иное то. Потому этого Бога никому не понять, но его возможно знать, и потому я говорю и учу о нем».

«Но», - возразил я, - «разве этот Бог не приносит безысходного смятения в умы людей?»

На это ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «Эти мертвые отвергли порядок единства и сообщества, ведь отвергли веру в отца Небесного, правившего ими с верной мерой. Они должны были его отвергнуть. Потому я учу их о хаосе, которому нет меры и который совершенно безграничен, для которого справедливость и несправедливость, снисходительность и жестокость, терпение и гнев, любовь и ненависть — ничто. Ибо как мне учить о чем-то ином, нежели о Боге, которого я знаю и которого они знают, сами того не осознавая?»

Я ответил: «Почему, о святейший, ты называешь вечно непостижимые, жестокие противоречия природы Богом?»

ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «Как мне называть его иначе? Если бы непреодолимая сущность событий во вселенной и в сердцах людей была законом, я бы назвал ее законом. Но это и не закон, а случай, беспорядочность, грех, ошибка, тупость, небрежность, неосмотрительность, беззаконие. Потому я не могу назвать это законом. Ты знаешь, что все должно быть так, но в то же время знаешь, что так быть не должно и что в иное время это так не будет. Это непреодолимо и происходит словно по вечному закону, а в иное время косой ветер заносит труды пылью, и эта пустота сильнее, крепче железной горы. Потому ты знаешь, что вечный закон также не закон. Так что я не могу назвать это законом. Но как это назвать иначе? Я знаю, что человеческий язык всегда называл материнское лоно непостижимого Богом. Истинно, этот Бог есть и его нет, ибо из бытия и небытия явилось все, что было, есть и будет».

Но произнеся последнее слово, ΦΙΛΗΜΩΝ коснулся земли рукой и исчез.

{9} На следующую ночь мертвые, что ропща заполняли пространство окрест, говорили: «Сказывай нам, проклятый, о Богах и Дьяволах».

И ΦΙΛΗΜΩΝ появился и начал говорить (и это четвертое наставление мертвым):

Бог-Солнце есть высшее добро. Дьявол есть противное ему, вот имеете двух богов.

Но существует много высокого добра и много тягостного зла, а потому существует два богодьявола, один именем пылающее, другой же – растущее.

Пылающее есть Эрос в образе пламени. Он сияет, меж тем как пожирает.

Растущее есть древо жизни, оно зеленеет, меж тем как, вырастая, скапливает живое вещество.

Эрос воспламеняется и умирает, древо жизни же медленно и неуклонно произрастает сквозь безмерное время.

Доброе с дурным едины в пламени.

Доброе с дурным едины в произрастаньи древа.

Жизнь и любовь противостоят в своей божественности друг другу.

Подобно сонмам звезд, безмерно число богов и дьяволов.

Всякая звезда есть бог, и всякое пространство, кое полнит звезда, есть дьявол.

Всепустота целого же есть Плерома.

Абраксас есть сущее целого, лишь несущее противостоит ему.

Главных богов числом четыре, ибо четыре является числом измерений мира.

Один есть начало, Бог-Солнце.

Другой есть Эрос, ибо он связывает двоих и распространяется в сиянии.

Третий – древо жизни, ибо полнит пространство телами.

Четвертый – Дьявол, ибо он отмыкает все замкнутое, разлагает все, обладающее формою, и все телесное, он разрушитель, в коем все обращается в ничто.

Блажен я, оттого что дано мне познать множественность и разнообразность богов. Горе вам, сменившим ту несовместную множественность на единственного Бога. На муки неразумения и искажения обрекли вы через то творение, коего сущность и устремление есть отличимость. Как можете быть верны вы своей сущности, когда множественное хотите свести к одному? Что чините богам, то случается и с вами. Всех вас уравняют, и исказится тем ваша сущность.

Воцаренье равенства допустимо человека ради, но не бога ради, ибо богов суть множества, людей же малость. Боги могучи, и они переносят свою различность, ибо, подобно звездам, пребывают они в одиночестве и ужасающем отдалении друг от друга. Люди же слабы и не переносят свою различность, ибо они пребывают вблизи, подле друг друга, и нуждаются в общности, дабы снести свою особость. Ради спасения вашего я наставляю вас в отвергаемом, и того ради сам я отвергнут. Многому числу богов соответствует многое число людей. Неисчислимые боги ожидают, дабы принять человеческий образ. Неисчислимые боги некогда были людьми. Человек причастен к сущности богов, он происходит от богов и идет к Богу.

Как не стоит помышлять о Плероме, так не стоит почитать множество богов. По меньшей мере стоит почитать первого Бога, сущую Полноту и summum bonum. Через молитву мы ничего не можем туда привнести и ничего не можем оттуда взять, ибо все поглощает в себя сущая Пустота. Светлые боги образуют небесный мир, они многократны, они распространяют себя и множат бесконечно. Их высочайший господин есть Бог-Солнце.

Темные боги образуют земной мир. Они однократны, они бесконечно умаляют себя и сокращают. Их нижайший господин есть Дьявол, дух луны, приспешницы земли, что и менее, и холоднее, и мертвее, чем земля. Нет различия во власти небесных и земных богов. Небесные боги умножают, земные же умаляют. Направления в обе стороны суть безмерны».

Здесь мертвые прервали речь ΦΙΛΗΜΩΝ злым хохотом и издевательскими криками, и, пока они удалялись, шум, насмешки и смех затихали вдали. Я повернулся к ΦΙΛΗΜΩΝ и сказал ему:

«О ΦΙΛΗΜΩΝ, я считаю, ты ошибаешься. Похоже, ты учишь чистому суеверию, которое Отцы благополучно и славно преодолели, тот политеизм, который разум производит, не будучи способен отвести взор от навязчивого желания, прикованного к чувственным вещам».

«Сын мой», - ответил ΦΙΛΗΜΩΝ, - «эти мертвые отвергли единственного и высшего Бога. Так как же мне учить их только о едином, а не о многообразном Боге? Они должны полностью мне поверить. Но они отвергил свою веру. Так что я учу их о Боге, которого знаю, многообразном и расширенном, который и сама вещь, и ее облик, и они тоже его знают, хотя сами того не осознают.

Эти мертвые давали имена всем существам, существам в воздухе, на земле и в воде. Они взвешивали и пересчитывали вещи. Они подсчитывали столько-то лошадей, коров, овец, деревьев, участков земли и источников; они говорили, это хорошо для этой цели, а то хорошо для другой. Что они сделали с великолепным древом? Что случилось со священной лягушкой? Они видели ее золотой глаз? Где расплата за 7777 голов скота, чью кровь они пролили, чью плоть поглотили? Они понесут наказание за священную руду, которую выкопали из недр земли? Нет, они именовали, взвешивали, подсчитывали и распределяли вещи. Они делали то, что вздумается. И что они делали! Ты видел могучее — но именно так они, сами того не ведая, давали силу вещам. Но пришло время вещам говорить. Кусок плоти скажет: сколько людей? Кусок руды скажет: сколько людей? Корабль скажет: сколько людей? Уголь скажет: сколько людей? Дом скажет: сколько людей? И вещи восстанут и подсчитают, взвесят, распределят и пожрут миллионы людей.

Твоя рука схватила землю, сорвала ореол и взвесила и посчитала кости вещей. Разве единый и единственный простодушный Бог не стянут вниз и не брошен в кучу, многочисленное скопление разделенных вещей, и мертвых, и живых? Да, этот Бог учил вас взвешивать и подсчитывать кости. Но месяц этого Бога клонится к концу. Новый месяц у дверей. Потому все должно быть, как есть, и оттого каждый должен стать особным.

Не политеизм я выдумал! А многие Боги, могуче возвышающие голоса и разрывающие человечество на кровавые кусочки. Столько-то и столько-то людей, взвешенных, подсчитанных, распределенных, разрубленных и пожранных. Потому я говорю о многих Богах, как говорю о многих вещах, ведь я знаю их. Почему я зову их богами? Из-за их превосходства. Ты знаешь об этой превосходящей силе? Пришло время узнать.

Эти мертвые смеялись над моей глупостью. Но они бы подняли убийственную руку на своих братьев, если бы те расплачивались за быка с мягкими глазами? Несли наказание за сияющую руду? Если бы те почитали священные деревья? Если бы они обретали мир с душой золотоглазой лягушки? Что скажут вещи живые и мертвые? Кто более велик, человек или Боги? Истинно, это солнце стало луной, и ни одного нового солнца не восстало к завершению последнего часа ночи».

И сказав эти слова, ΦΙΛΗΜΩΝ склонился к земле, поцеловал ее и сказал: «Мать, укрепи своего сына». Затем встал, взглянул в небеса и сказал: «Как темны твои места нового света». Затем он исчез.

{10} Когда пришла следующая ночь, мертвые шумно приблизились, пихаясь и толкаясь; они глумливо орали: «Поучай нас, дурень, о Церкви и святых общении».

Но ΦΙΛΗΜΩΝ выступил перед ними и начал говорить (и это пятое наставление мертвым):

Мир богов проявляется в духовном и плотском. Небесные боги являют себя в духовном, земные же в плотском. Духовное воспринимает и внимает. Оно женственно, и потому мы именуем его mater coelestis, матерь небесная. Плотское порождает и зиждет. Оно мужественно, и потому мы именуем его phallos, отец естества. Плотское мужа более от естества, плотское жены более от духа. Духовное мужа от небес, оно направлено к высшему.

Духовное жены более от естества, оно направлено к низшему. Ложь и дьявольщина суть духовность мужа, что направлена к низшему.

Ложь и дьявольщина суть духовность жены, что направлена к высшему.

Муж и жена, пребывая друг подле друга, обратятся в дьявола, ежели они не разъединят свои духовные пути, ибо сущность Творения есть отличимость.

У мужа плотское направлено к естеству, у жены плотское направлено к духовному. Муж и жена, пребывая друг подле друга, обратятся в дьявола, ежели они не разъединят плотское свое.

Муж тогда познает низшее, жена же высшее.

Человек отличает себя от духовного и от плотского. Он именует духовное Матерью и помещает его между небесами и землей. Он именует плотское Фаллосом и помещает его меж собою и землей, ибо и Матерь, и Фаллос суть сверхчеловеческие демоны и проявления мира богов. Для нас они более сущи, чем боги, поскольку они сродни с нашею сущностью. Когда же вы себя не отличите от плотского и от духовного и не станете взирать на них как на сущности, что над вами и вкруг вас, то и обречены будете им как свойствам Плеромы. Духовное и плотское не суть ваши свойства, не вещи, коими вы обладаете, напротив, они обладают вами и объемлют вас. Они – могучие демоны, в облике коих являют себя, а потому суть вещи, достигающие того, что над вами, вовне, – вещи, существующие сами по себе. Нет никого, кто владеет духовным как таким или плотским как таким, но он пребывает под властью закона духовного или плотского. Посему никто не избегнет тех демонов. Вам должно рассматривать их как демонов, как общее дело и общую же опасность, как общее бремя, что жизнь взвалила на вас. Так и жизнь для вас есть общее дело и общая опасность, равно как боги, а прежде всех грозный Абраксас.

Слаб человек, а потому ему необходимо нужна сообщность.

Когда сообщность не пребывает под знаком Матери, она пребывает под знаком Фаллоса. Где недуг и муки, нет сообщности. Но сообщность для всякого человека есть раздробленность и растворение.

Отличимость ведет к особному бытию. Особное бытие противно сообщности. Однако ради слабости человеческой пред богами и демонами и их неодолимым законом надобна сообщность. Пусть будет настолько сообщности, насколько есть в ней надобность, не человека ради, но из-за богов. Боги принуждают вас к сообщности. Они вас принуждают в той мере, в коей сообщность необходима. А что излишне, то дурно.

Один пусть в сообщности подчиняется другому, дабы тем сохранить сообщность, ибо есть у вас в ней нужда.

В особном же бытии пусть один ставит себя выше другого, дабы каждый пришел к самому себе и избегнул бы рабства,

Пусть в сообщности пребудет воздержанность.

Пусть в особном бытии пребудет расточительность.

Сообщность есть глубь, особное бытие есть высь.

В сообщности верная мера очищает и сохраняет.

В особном бытии верная мера очищает и дополняет.

Сообщность дарит нас теплом, особное бытие дарит нас светом».

{11} Когда ΦΙΛΗΜΩΝ закончил, мертвые молчали и не двигались, глядя на ΦΙΛΗΜΩΝ с ожиданием. И когда ΦΙΛΗΜΩΝ увидел, что мертвые молчат и ожидают, он продолжил (и это шестое наставление мертвым):

Демон плотского подступает к нашей душе подобно змее. Она есть вполовину человечья душа и именуется помыслами хотения.

Демон духовного слетает в нашу душу подобно белой птице. Он тоже вполовину человечья душа и именуется хотением помыслов.

Змея есть естественная душа, вполовину демоническая, она дух и сродни с духами мертвых. Как и те, она скитается повсюду средь земных вещей и добивается, чтоб ее страшились, или же пробуждает в нас вожделения. По природе своей змея женственна и ищет общества мертвых, именно тех, кто прикован к земле и не нашел пути к другому, к особному бытию. К тому ж она блудлива, путается с дьяволом и злыми духами. Подлый тиран и дух-мучитель, она повседневно прельщает человека дурным сообществом. А белая птица есть вполовину небесная человечья душа. Она пребывает у Матери и подчас опускается долу. Птица имеет мужеское начало. Она есть сущий помысел. Она же посланница матери, целомудренная и одинокая. Птица летает высоко над землей и наказывает быть особно. Она приносит вести об отдалившихся, тех, что ушли вперед и стали совершенны. Наше слово возносит она Матери. Матери дано заступаться, дано предостерегать, но ничтожна власть ее сравнительно с богами. Она есть сосуд солнца. Змея сходит вниз и лукавством усмиряет фаллического демона или же подстрекает его. Она выносит в гору наихитрейшие помыслы естества, кои пролазят во все щели и всюду алчно присасываются. Хоть змее и не по нраву, однако ей случается быть нам полезной. Когда она ускользает от наших рук, то указует путь, которого человеку своим разумом не найти.

Когда ΦΙΛΗΜΩΝ закончил, мертвые глядели презрительно и говорили: «Прекрати свои речи про богов, демонов и души, нам про то по сути давно известно».

Но ΦΙΛΗΜΩΝ улыбнулся и ответил: «Вы, бедные души, бедные во плоти и богатые в духе, мясо было жирным, а дух тонок. Но как вам достигнуть вечного света? Вы издеваетесь над моей тупостью, которой и сами отличаетесь: вы издеваетесь над собой. Знание освобождает от опасности. Но насмешки — иная сторона вашей веры. Разве черное меньше белого? Вы отвергли веру, но сохранили насмешку. Вы так спаслись от веры? Нет, вы прикованы к насмешке, и потому опять-таки к вере. И потому вы несчастны».

Но мертвые взбесились и заорали: «Мы не несчастны, мы умны; наши мышление и чувство чисты, как прозрачная вода. Мы славим наш разум. Мы насмехаемся над суеверием. Ты считаешь, что ты, старый дурак, убедил нас? Детское заблуждение овладело тобой, старик, что в этом для нас хорошего?»

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «А что может быть для вас хорошего? Я освобождаю вас от того, что удерживает вас в тени жизни. Берите эту мудрость с собой, прибавьте эту глупость к своему уму, это неразумие к разуму, и найдете себя. Если бы вы были людьми, вы бы начали жить, и жили бы между разумом и неразумием, жили к вечному свету, в чьей тени вы уже пожили. Но раз вы мертвы, это знание освобождает вас от жизни и лишает зависти к людям, а также освобождает вашу самость от покровов, которые свет и тень наложили на вас, сострадание к людям овладеет вами, и из потока вас вынесет на прочное основание, вы выйдете из вечного кружения на неподвижный камень покоя, круг прервет текучую длительность, а пламя погаснет.

Я разжег сияющий огонь, я дал убийце нож, я вскрыл зажившие раны, я ускорил всякое движение, я дал безумцу еще опьяняющего питья, я сделал холодное холоднее, горячее горячее, ложное еще более лживым, хороше еще лучше, слабое еще слабее.

Знание — топор при жертвоприношении».

Но мертвые заорали: «Твоя мудрость — глупость и проклятие. Ты хочешь повернуть колесо назад? Оно разорвет тебя, слепец!»

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «Это и случилось. Земля зазеленела и заплодоносила вновь от крови жертвы, цветы взошли, волны обрушились на песок, серебряный туман лежит у подножия горы, птица души пришла к людям, мотыги слышны в полях, а топоры в лесах, ветер шумит в деревьях, а солнце сверкает на росе на восходе, планеты узрели рождение, из земли вышли многорукие, камни говорят, а трава шепчет. Человек нашел себя, и Боги странствуют по небу, полнота родила золотую каплю, золотое семя, оперившееся и парящее».

Теперь мертвые замолкли, глядя на ΦΙΛΗΜΩΝ, и медленно расползлись. Но ΦΙΛΗΜΩΝ наклонился к земле и сказал: «Свершилось, но не исполнено. Плод земли, побег, восстань — а небо, пролей воду жизни».

Тогда ΦΙΛΗΜΩΝ исчез.

Я, вероятно, был в смятении, когда ΦΙΛΗΜΩΝ приблизился ко мне на следующую ночь, поскольку обратился к нему: «Что ты сделал, ΦΙΛΗΜΩΝ? Что за огни ты разжег? Что ты разнес на части? Колесо творений замерло?»

Но он ответил: «Все течет свои чередом. Ничего еще не случилось, но произошло нечто неописуемое и таинственное: я вышел из вращающегося круга».

«Что это?» - воскликнул я. – «Твои слова движут мои губы, твой голос звучит из моих ушей, мои глаза видят тебя изнутри меня. Истинно, ты маг! Ты вышел из вращающегося круга? Что за путаница! Ты – это я, я – это ты? Разве я не чувствовал, что колесо творения остановилось? И ты говоришь, что вышел из вращающегося круга? Я подлинно прикован к колесу – я ощущаю его сокрушительное качание – но колесо творения для меня замерло. Что ты сделал, отец, научи меня!»

Тогда ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «Я вступил в прочное, взял его с собой, сохранил его от воздымающихся волн, от цикла рождений и от возвращающегося колеса вечного происхождения. Оно замерло. Мертвые получили глупость учения, они ослепли от истины и видят ошибочно. Они осознали, почувствовали и забыли это; они придут снова и будут смиренно выпрашивать. Ведь отвергнутое станет для них ценнее всего».

Я хотел задать ΦΙΛΗΜΩΝ вопрос, ведь эта загадка терзала меня. Но он уже коснулся земли и исчез. И тьма ночи была безмолвна и не ответила мне. И моя душа замерла в молчании, качая головой, и не знала, что сказать о тайне, на которую ΦΙΛΗΜΩΝ указал, но не выдал.

{12} Еще один день прошел, и настала седьмая ночь.

И снова воротились мертвые и говорили с жалким видом: «Еще про одно мы забыли, дай нам наставление о человеке».

И ΦΙΛΗΜΩΝ выступил передо мной и начал говорить (и это седьмое наставление мертвым):

«Человек – ворота, через которые вы из мира внешнего – мира богов, демонов и душ – входите в мир внутренний, в меньший мир. Мал и ничтожен человек, вот уже он остается у вас позади, и вы пребываете снова в бесконечном пространстве, в меньшей или же внутренней бесконечности.

В безмерной отдаленности одна-единственная звезда стоит в зените.

Это и есть тот единственный Бог этого одного человека, это есть его мир, его Плерома, его божественность.

В мире том принадлежит человек Абраксасу, каковой его, человека, мир порождает либо поглощает.

Звезда эта есть Бог и предел человеку.

Она есть единственный Бог, что ему предводительствует,

в нем человек находит успокоение,

к нему ведет долгое странствие души после смерти,

в нем воссияет, подобно свету, все, что влечет обратно за собою человек из большего мира.

К нему одному возносит человек молитву.

Молитва прибавляет света звезде,

она пролагает мост над смертью, она уготавливает жизнь для мира меньшего и умаляет безнадежное хотение мира большего. Когда больший мир охладеет, засияет звезда. Ничто не стоит меж человеком и его единственным Богом, ежели только способен человек отвести глаза от полыхающего образа Абраксаса. Человек здесь, а Бог там.

Слабость и ничтожность здесь, бесконечная творящая сила там. Здесь все – тьма, хлад и ненастье, там все – Солнце».

На том приумолкли мертвые и развеялись подобно дыму над костром пастуха, что в ночи сторожил свое стадо.

Но я повернулся к ΦΙΛΗΜΩΝ и сказал: «Сияющий, ты учишь, что человек – врата? Врата, через которые проходит процессия Богов? Через которые течет поток жизни? Через которые все будущее течет в бесконечность прошлого?»

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «Эти мертвые верили в преображение и развитие человека. Они были убеждены в человеческой ничтожности и мимолетности. Для них это было яснее всего, но они знали, что человек даже создает своих богов, и потому знали, что Боги бесполезны. Поэтому они должны были научиться тому, чего не знали, что человек – врата, через которые бредет процессия Богов, а также приход и уход всех времен. Он не делает их, не создает их, не переживает их, ведь он – существо, одинокое существо, ведь он – миг мира, вечный миг. Тот, кто это осознает, уже не будет пламенем; он становится дымом и пеплом. Он длится, и его мимолетности конец. Он становится кем-то. Ты мечтал о пламени, как если бы оно было жизнью. Но жизнь – это длительность, пламя гаснет. Я вынес ее, я спас ее от огня. Это сын огненного цветка. Ты видел его во мне, я сам вечный огонь света. Но я тот, кто сохранил его для тебя, черное и голубое семя и его звездный свет. Ты вечное существо – что длина и краткость? Что миг и вечная длительность? Ты, существо, вечен в каждый миг. Что время? Время – это вспыхивающий огонь, пожирающий и угасающий. Я сохранил существо от времени, избавив его от огней времени и тьмы времени, от Богов и дьяволов».

Но я сказал ему: «Сияющий, когда ты дашь мне темное и золотое сокровище и его голубой звездный свет?»

ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «Когда ты предашь все, что желает гореть, святому пламени».

{13} И как только ΦΙΛΗΜΩΝ произнес эти слова, темная форма с золотыми глазами приблизилась ко мне из теней ночи. Я испугался и закричал: «Ты враг? Кто ты? Откуда ты? Я тебя раньше не видел! Говори, чего ты хочешь?»

Темный ответил: «Я пришел издалека. Я пришел с востока и следовал за сияющим огнем, двигавшимся впереди меня, ΦΙΛΗΜΩΝ. Я не твой враг, я тебе чужой. Моя кожа темна, а глаза сияют золотым».

«Что ты принес?» - испуганно спросил я.

«Я принес воздержание – воздержание от человеческой радости и страдания. Сострадание ведет к отчуждению. Жалость, но не сострадание – жалость к миру и воля, сдержанно обращенная к другому.

Жалость остается непонятой, потому действует.

Далекий от стремлений, не знай страха.

Далекий от любви, люби целое».

Я смотрел на него испуганно и сказал: «Почему ты темен, как земля полей и черен, как железо? Я боюсь тебя; такая боль, что ты со мной сделал?»

«Ты можешь назвать меня смертью – смертью, восходящей вместе с солнцем. Я прихожу с тихой болью и долгим миром. Я покрываю тебя защитой. В середине жизни начинается смерть. Я налагаю на тебя покров за покровом, чтобы твое тепло никогда не исчезло».

«Ты приносишь горе и отчаяние», - ответил я. - «Я хотел быть среди людей».

Но он сказал: «Ты пойдешь к людям как сокрытый. Твой свет сияет в ночи. Твоя солнечная природа покидает тебя и появляется звездная».

«Ты жесток», - вздохнул я.

«Простое жестоко, оно не соединяется с множественным».

С этими словами загадочный темный исчез. Но ΦΙΛΗΜΩΝ наградил меня серьезным и вопросительным взором. «Ты хорошо его рассмотрел, сын мой?» - спросил он. – «Ты о нем услышишь. Но подойди, я исполню то, что предсказал тебе темный».

Произнеся эти слова, он коснулся моих глаз и открыл мой взор и показал безмерную тайну. И я смотрел долго, пока не смог ее постигнуть: но что я видел? Я видел ночь, я видел темную землю, а над ней небо блестело бесчисленными звездами. И я увидел, что небо имело форму женщины, и семикратно было ее облачение из звезд, и полностью покрывало ее.

И когда я это узрел, ΦΙΛΗΜΩΝ сказал:

«Мать, стоящая в высшем круге, безымянная, укрывающая меня и его и защищающая меня и его от Богов: он хочет стать твоим ребенком.

Прими его рождение.

Обнови его. Я отделяюсь от него. Холод нарастает, и звезда его сверкает ярче.

Ему нужны узы детства.

Ты породила божью змею, ты освободила ее от мук рождения; прими этого человека в обитель солнца, ему нужна мать».

Голос пришел издалека и был подобен падающей звезде:

«Я не могу принять его как ребенка. Сначала он должен очистить себя».

ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «В чем его нечистота?»

Но голос сказал: «В смешанности: он вмещает человеческое страдание и радость. Он должен оставаться в уединении, пока воздержание не станет совершенным, а он не освободится от смешанности с людьми. Тогда он будет принят как дитя».

В этот момент мое видение прекратилось. ΦΙΛΗΜΩΝ ушел, и я остался один. И оставался в отделенности, как и было сказано. Но на четвертую ночь я увидел странную форму, человека, облаченного в длинный плащ и тюрбан; его глаза сияли умом и доброжелательностью, как у мудрого доктора. Он приблизился и сказал: «Я говорю тебе о радости». Но я ответил: «Ты хочешь сказать мне о радости? Я страдаю от тысячекратных ран людей».

Он отозвался: «Я приношу исцеление. Женщины научили меня этому искусству. Они знают, как лечить больных детей. Твои раны горят? Помощь рядом. Прислушайся к доброму совету и не разгневайся».

Я резко ответил: «Чего ты хочешь? Искушать меня? Издеваться надо мной?»

«О чем ты думаешь?», - прервал он меня, - «Я принес тебе блаженство рая, исцеляющий огонь, любовь женщин».

«Ты думаешь», - спросил я, - «о спуске в лягушачье болото? О растворении во многом, рассеянии, расчленении?»

Но пока я говорил, старик превратился в ΦΙΛΗΜΩΝ, и я увидел, что он был магом, искушавшим меня. Но ΦΙΛΗΜΩΝ продолжил:

«Ты еще не испытал расчленение. Ты должен быть разорван на части, раскромсан и развеян по ветру. Люди готовятся к Тайной Вечерей с тобой».

«Что же тогда от меня останется?» - закричал я.

«Ничего, кроме твоей тени. Ты будешь рекой, что разливается по землям. Она ищет долины и течет в глубины».

Я спросил, полный горя: «Но как же сохранится моя уникальность?»

«Ты украдешь ее у себя», - ответил ΦΙΛΗΜΩΝ. - «Ты будешь держать невидимый мир в дрожащих руках; он опускает свои корни в серую тьму и тайны земли и поднимает ветви, покрытые листьями, в золотой воздух.

Звери живут в его ветвях.

Люди отдыхают в его тени.

Их ропот доносится снизу.

Тысячемильное разочарование — сок древа.

Оно останется зеленым надолго.

Безмолвие обитает на его верхушке.

Безмолвие в его глубоких корнях».

Я вынес из слов ΦΙΛΗΜΩΝ, что должен оставаться в любви, чтобы избавиться от смешанности, которая возникает от непрожитой любви. Я понял, что смешанность — это зависимость, которая приходит на смену добровольной преданности. Рассеяние и расчленение возникают, как ΦΙΛΗΜΩΝ учил меня, от добровольной преданности. Оно избавляет от смешанности. Посредством добровольной преданности я убрал удерживающие путы. Потому я должен был оставаться любящим и, преданный ей добровольно, я испытал расчленение и так обрел связь с великой матерью, то есть, звездной природой, освобождение от зависимости от людей и вещей. Если я привязан к людям и вещам, я не могу ни продолжать жить, ни достигнуть своей истинной и глубочайшей природы. И смерть не может начаться во мне как новая жизнь, ведь я могу только бояться ее. Потому я должен оставаться любящим, иначе как мне достичь рассеяния и разрушения зависимости? Как еще мне пережить смерть, если не оставаться любящим и добровольно приняв боль и всякое страдание? Пока я добровольно не предам себя расчленению, часть моей самости тайно останется с людьми и вещами, так привязав меня к ним; и потом я должен, хочу того или нет, быть частью их, смешанный с ними и привязанный к ним. Только верность любви и добровольная преданность позволяют разрушить эту связь и смешение и вернуть мне ту часть самости, которая тайно оставалась с людьми и вещами. Только так растет свет звезды, только так я достигаю своей звездной природы, в своей подлиннейшей и глубиннейшей самости, которая одна только и есть.

Трудно оставаться любящим, ведь любовь стоит превыше всех грехов. Тот, кто хочет остаться любящим, должен также преодолеть грех. Ничто не происходит проще, нежели неспособность осознать, что свершается грех. Преодоление греха ради того, чтобы остаться любящим, трудно, так трудно, что я колебался продолжать.

Когда наступил ночь, ΦΙΛΗΜΩΝ приблизился ко мне в мантии земляного цвета, держа серебряную рыбу: «Смотри, сын мой», - сказал он, - «я рыбачил и поймал эту рыбу; я принес ее тебе, чтобы удовлетворить тебя». И пока я изумленно и вопросительно смотрел на него, я заметил тень, стоявшую во тьме у двери, облаченную в одежды великолепия. Его лицо было бледным, а кровь текла по морщинам на лбу. Но ΦΙΛΗΜΩΝ встал на колени, коснулся земли и сказал тени: «Мой повелитель и брат, да славится имя твое. Ты сделал для нас величайшую вещь: из животных ты сделал людей, ты дал жизнь людям, чтобы они смогли исцелиться. Твой дух был с нами бесконечно долго время. И люди все еще смотрят на тебя и просят сжалиться над ними, умоляя о благодати божьей и прощении грехов через тебя. Ты не устаешь давать людям. Я славлю твое божественное терпение. Разве люди не неблагодарны? Разве их моление не безгранично? Они все еще что-то требуют от тебя? Они получили так много, но все еще остались нищими.

Вот, мой повелитель и брат, они не любят меня, но жаждут тебя с жадностью, как жаждут и имущество ближнего. Они не любят ближнего, лишь хотят того, что его. Если бы они были преданны своей любви, они бы не были жадными. Но каждый дающий привлекает желание. Разве им не стоит научиться любви? Верности любви? Добровольной преданности? Но они требуют, желают, выпрашивают у тебя и не вынесли урока из твоей внушающей благоговение жизни. Они подражали ей, но не жили собственной жизнью, как ты жил своей. Твоя внушающая благоговение жизнь показывает, как каждый должен взять жизнь в свои руки, преданный собственной сущности и собственной любви. Разве ты не простил прелюбодейку? Разве ты не восседал со шлюхами и мытарями? Разве ты не нарушил заповедь субботы? Ты жил собственной жизнью, но люди так не могут; вместо этого они молятся тебе, требуют у тебя и вечно напоминают, что твоя работа не завершена. Хотя твоя работа закончилась бы, если бы люди жили собственной жизнью без подражания. Люди все еще дети, они забывают о благодарности, ведь не могут сказать: Благодарение тебе, Господь, за спасение, что ты принес нам. Мы приняли это на себя, поместили в своих сердцах и научились продолжать твою работу самостоятельно. С твоей помощью мы повзрослели, продолжая в себе работу по искуплению. Благодаря тебе, мы приняли твою работу, постигли твое искупительное учение, завершили в себе то, что ты для нас начал в кровавой борьбе. Мы не те неблагодарные дети, что желают имущества родителей. Благодаря тебе, учитель, мы не зарыли свой талант в землю, вечно протягивая руки в бессилии, требуя завершить в нас твою работу. Мы хотим принять на себя твои трудности и работу, чтобы завершить ее, чтобы ты сложил свои усталые руки на коленях, как рабочий после тяжелого трудового дня. Благословен мертвый, отдыхающий после завершения своей работы.

Я хотел, чтобы люди обращались к тебе так. Но они тебя не любят, мой учитель и брат. Они скупятся на твою цену мира. Они оставляют твою работу незаконченной, вечно нуждаясь в твоей жалости и заботе.

Но, мой учитель и брат, я верю, что ты закончил свою работу, ведь тот, кто отдал свою жизнь, всю истину, всю свою любовь, всю свою душу, завершил работу. Ты свершил и завершил то, что один человек может сделать для людей. Пришло время, когда каждый должен сам трудиться над своим искуплением. Человечество повзрослело и начался новый месяц».

Когда ΦΙΛΗΜΩΝ закончил, я поднял глаза и увидел, что место, где стояла тень, опустело. Я повернулся к ΦΙΛΗΜΩΝ и сказал: «Отец мой, ты говорил о людях. Я человек. Прости меня!»

Но ΦΙΛΗΜΩΝ растворился во тьме, и я решил делать то, что от меня требовалось. Я принял всю радость и каждую муку моей природы и остался любящим, чтобы испытать то, что приходит к каждому на его пути. И я стоял один и боялся.

{14} Ночью, когда все было тихо, я услышал неясный шепот многих голосов, и чуть отчетливее голос ΦΙΛΗΜΩΝ, он словно произносил речь. И, вслушиваясь, я разобрал его слова:

«Вспоследствии, когда я оплодотворил мертвое тело подземного мира, и когда он породил змею Бога, я вышел к людям и увидел полноту их несчастий и их безумия. Я увидел, что они убивали друг друга и искали основания для своих поступков. Они поступали так, потому что им больше нечего было делать. Но поскольку они привыкли не делать ничего, что не являло пользы, они выдумывали причины, принуждавшие их продолжать убивать. Стойте, вы выжили из ума, сказал мудрец. Стойте, ради небес, и оцените, сколько вреда вы принесли, сказал умник. Но дурак смеялся, ведь накануне ему даровали звания. Почему люди не видят своей тупости? Тупость — дочь Бога. Потому люди не могут перестать убивать, ведь служат змее Бога, сами о том не зная. Стоит отдать свою жизнь ради служения змее Бога. Так примиритесь! Но гораздо лучше жить, несмотря на Бога. Но змея Бога хочет человеческой крови. Она питает ее и придает сияние. Нежелание умирать или убивать приравнивается к обману Бога. Каждый живущий стал тем, кто обманывает Бога. Живущий создает жизнь для себя. Но змея хочет быть обманутой в надежде на кровь. Чем больше число людей, укравших свою жизнь у Бога, тем больше урожай, питающий змею с засеянного кровью поля. Бог становится сильнее от человеческих убийств. Змея становится горячее и огневеет от обильного потопа. Ее жир горит в сверкающем пламени. Пламя становится светом людей, первым лучом обновленного солнца, Он, первоявившийся свет».

Я не мог постигнуть, что сказал ΦΙΛΗΜΩΝ. Я провел много времени, раздумывая над его словами, которые он, по-видимому, говорил мертвым, и был напуган зверствами, которые сопровождают перерождение Бога.

И вскоре после этого я увидел Илию и Саломею во сне. Илия появился озабоченным и встревоженным. Потому, когда на следующую ночь свет был погашен, и каждый живой звук затих, я позвал Илию и Саломею, чтобы они ответили на мои вопросы. Илия вышел вперед и сказал:

«Я ослабел, я беден, все изобилие моей силы перешло к тебе, сын мой. Ты взял у меня слишком много. Ты ушел от меня слишком далеко. Я слышал странные и непостижимые вещи, и мир в моих глубинах был нарушен».

Я спросил: «Но что ты слышал? Чей голос ты слышал?»

Илия ответил: «Я слышал голос, полный смятения, тревожный голос, предостерегающий и непостижимый».

«Что он сказал», - спросил я, - «ты слышал слова?»

«Неясно, он был путаный и беспокойный. Голос сначала говорил о ноже, отрезающем что-то или, может, срезающем урожай, возможно, виноград, идущий в винный пресс. Кажется, кто-то, одетый в красную мантию, топчет винный пресс, из которого течет кровь. После этого голос говорил о золоте, что лежит внизу, убивающее всякого, кто коснется его. Затем он упомянул огонь, который горит ужасающе и который вспыхнет в наше время. А затем было злобное слово, которое я лучше не буду произносить».

«Злобное слово? Какое?» - спросил я.

Он ответил: «Слово о смерти Бога. Есть только один Бог, и Бог не может умереть».

Затем я ответил: «Я изумлен, Илия. Ты не знаешь, что случилось? Ты не знаешь, что мир облачился в новые одежды? Что единый Бог ушел, что вместо него к людям пришли многие Боги и многие демоны? Воистину, я удивлен; я крайне удивлен! Как ты мог не знать? Ты не знаешь о том новом, что грядет? Ведь ты знаешь будущее! У тебя предвидение! Или, может, ты не должен знать, что это? Ты окончательно отверг то, что есть?»

Саломея прервала меня: «То, что есть, не приносит удовольствия. Удовольствие приходит только от нового. Твоя душа тоже полюбит нового мужа – ха-ха! - она любит перемены. Ты для нее недостаточно приятен. В этом отношении она необучаема и потому ты считаешь ее сумасшедшей. Мы любим лишь грядущее, а не то, что есть. Только новое приносит нам удовольствие. Илия не думает о настоящем, только о грядущем. Потому он знает его».

Я ответил: «Что он знает? Пусть он скажет».

Илия сказал: «Я уже произнес слова: образ, который я видел, был багровым, огневеющим, сверкающим золотом. Голос, который я слышал, был подобен отдаленному грому, вроде ветра, ревущего в лесу, подобным землетрясению. Он не был голосом моего Бога, скорее громовым языческим ревом, зовом, который знали мои предки, но я его никогда не слышал. Он звучал доисторически, словно из леса на далеком берегу; он звенел голосами дикой природы. Он был полон ужаса, но в то же время гармонии».

На это я ответил: «Мой добрый старик, ты слышал верно, как я и думал. Как чудесно! Мне рассказать тебе об этом? В конце концов, я сказал тебе что мир обрел новое лицо. На него был наброшен новый покров. Как странно, что ты не знаешь!

Древние Боги стали новыми. Единый Бог мертв – да, воистину, он мертв. Он распался на многих, и потому мир внезапно стал богат. И нечто также случилось с индивидуальной душой – кто станет ее описывать! Но потому люди тоже внезапно стали богаты. Как возможно, что ты этого не знаешь?

Единый Бог стал двумя, множественным единым, чье тело состоит из многих Богов, и одним, чьим телом является человек, но он ярче и сильнее солнца.

Что тебе рассказать о душе? Ты не заметил, что она стала множественной? Она стала ближайшей, ближе, близкой, далекой, дальше, наиудаленнейшей, но в то же время она едина, как раньше. Сначала она разделила себя на змею и птицу, затем на отца и мать, а затем на Илию и Саломею – как вы, мои близкие? Это вас беспокоит? Да, вы, должно быть, осознали, что весьма удалились от меня, я едва ли могу считать вас частью моей души; ведь если бы вы принадлежали моей душе, вы бы знали, что случилось. Потому я должен отделить тебя и Саломею от моей души и поместить среди демонов. Вы связаны с изначально древним и вечно сущим, потому ничего не знаете о бытии людей, а только лишь о прошлом и будущем.

Тем не менее, хорошо, что вы пришли на мой зов. Примите участие в настоящем. Потому что грядущее таково, что вы можете принять в нем участие».

Но Илия угрюмо ответил: «Мне не нравится эта множественность. Непросто думать так».

И Саломея сказала: «Только простое приятно. О нем не нужно думать».

Я ответил: «Илия, вообще не следует размышлять. Об этом не нужно думать; это нужно наблюдать. Это картина».

А Саломее я сказал: «Саломея, неправда, что только простое приятно; со временем оно становится скучным. На самом деле множественное захватывает».

Но Саломея повернулась к Илие и сказала: «Отец, мне кажется, этот человек нас опередил. Он прав: многое приятнее. Единое слишком просто и всегда то же самое».

Илия выглядел опечаленным и сказал: «А как же единое в этом случае? Единое все еще существует, если остается вслед за многим?»

Я ответил: «Это твоя старая и укоренившаяся ошибка, что единое исключает многое. Но есть много отдельных вещей. Множественность отдельных вещей – это единый множественный Бог, из чьего тела возникают многие Боги, но уникальность одной вещи – это другой Бог, чье тело – человек, но чей дух велик, как мир».

Но Илия покачал головой и сказал: «Это ново, сын мой. Разве новое хорошо? Что было, то хорошо; и то, что было, будет. Разве это не истина? Разве было что-то новое? И было ли то, что ты называешь новым, хорошо? Все остается таким же, если ты даешь новые имена. Нет ничего нового, не может быть ничего нового; как же я тогда могу заглядывать наперед? Я смотрю в прошлое, и в нем вижу будущее, как в зеркале. И я вижу, что ничего нового не происходит, все лишь повторение того, что уже было со времен незапамятных. Что такое твое бытие? Видимость, стремительный свет; завтра оно уже не истинно. Оно ушло; его будто вовсе не было. Пойдем, Саломея, мы уходим. В мире людей ошибаются».

Но Саломея обернулась и шепнула мне, уходя: «Бытие и множественность привлекают меня, даже если они не новы и не вечно истинны».

Так они исчезли в темной ночи, и я вернулся к ноше, обусловленной моим существованием. И я пытался сделать верно все казавшееся мне задачей и принять каждый путь, который казался мне необходимым. Но мои сны стали сложными и нагруженными тревогой, и я не знал, почему. Однажды ночью душа неожиданно пришла ко мне, словно обеспокоенная, и сказала: «Слушай: я в великой муке, сын темного лона осаждает меня. Потому твои сны также сложны, ведь ты чувствуешь мучение глубин, боль твоей души и страдание Богов».

Я ответил: «Могу я помочь? Или не подобает человеку возвышать себя до посредника Богов? Это самонадеянность, или человек должен стать искупителем Богов после того, как люди были спасены божественным посредником?»

«Ты прав», - ответила моя душа, - «Богам нужен человеческий посредник и избавитель. Так человек прокладывает путь к пересечению и божественности. Я дала тебе пугающий сон, чтобы ты обратился лицом к Богам. Я дала их мукам достичь тебя, чтобы ты помнил о страдающих Богах. Ты делаешь слишком много для людей, раз они владыки твоего мира. Ты, в сущности, можешь помочь людям только через Богов, а не напрямую. Облегчи огненные муки Богов».

Я спросил ее: «Так скажи мне, с чего начать? Я чувствую их муку и свою в то же время, но она не моя, и реальна, и нереальна».

«Вот оно; здесь должно произойти разделение», - ответила моя душа.

«Но как? Мой ум меня подводит. Ты должна знать, как».

«Твой ум быстро сдается», - возразила она, - «но Богам нужен именно твой человеческий ум».

«А мне ум Богов», - добавил я, - «и так мы ни к чему не приходим».

«Нет, ты слишком нетерпелив; только упорным сравнением дается решение, а не односторонним быстрым выбором. Это требует труда».

Я спросил: «От чего страдают Боги?»

«Ну», - ответила душа, - «ты оставил их в муках, и с тех пор они страдают».

«Истинно так», - закричал я, - «они достаточно мучили людей. Теперь пусть испробуют того же».

Она ответила: «А что, если мучение достигает и тебя? Чего ты тогда добьешься? Тебе не оставить все мучение Богам, или они вовлекут и тебя в свое мучение. В конце концов, у них на это хватит сил. Честно говоря, должна признать, что и люди обладают поразительной властью над Богами посредством своих умов».

Я ответил: «Я признаю, что мучения Богов достигли меня; потому я также признаю, что должен уступить Богам. Чего они желают?»

«Они хотят послушания», - отозвалась она.

«Да будет так», - ответил я, - «но меня пугает их желание, потому я скажу: я хочу сделать то, что могу. Я ни в коем случае не вернусь к тем мучениям, что должен оставить Богам. Даже Христос не лишал своих последователей мук, скорее осыпал их ими. Я оставляю за собой кое-какие условия. Боги должны это принять и соответствующим образом направлять свои желания. Больше не будет безусловного послушания, ведь человек уже не раб Богов. У него есть достоинство перед Богами. Он тот член, без которого не обойтись Богам. Он больше не уступает дорогу Богам. Так пусть их желание будет услышано. Сравнение довершит остальное, и все остальное займет свое место».

Моя душа ответила: «Боги хотят, чтобы ты сделал ради них то, что делать не хочешь».

«Я так и думал», - воскликнул я, - «конечно, этого и хотят Боги. Но сделают ли Боги то, чего хочу я? Я хочу плодов своего труда. Что Боги для меня сделают? Они хотят достигнут своих целей, а что насчет моих?»

Это привело мою душу в ярость, и она сказала: «Ты невероятно дерзок и непокорен. Учти, что Боги сильны».

«Я знаю», - ответил я, - «но больше никакого безусловного повиновения. Когда они воспользуются против меня своей силой? Они тоже хотят, чтобы я им послужил. А какова расплата? В том, что они мучаются? Человек мучился в агонии, а Боги все не были удовлетворены, неустанно выдумывая новые муки. Они дали человеку быть столь слепым, что он поверил, будто нет Богов, что есть только один Бог, любящий отец, так что теперь каждый сражающийся с Богами считается безумцем. Они приготовили этот позор и для тех, кто признает их, только из безграничной жажды власти, ведь вести слепого непросто. Они портят даже собственных рабов».

«Ты не хочешь подчиниться Богам?» - в изумлении закричала душа.

Я ответил: «Я считаю, этого уже более достаточно. Оттого Боги ненасытны, ведь они получили слишком много жертв: алтари ослепленного человечества залиты кровью. Недостаток придает удовлетворенность, а не избыток. Пусть они учатся недостатку у людей. Кто для меня что-нибудь сделает? Вот какой вопрос я должен поставить. Я ни в коем случае не буду делать то, что должны делать Боги. Спроси Богов, что они думают о моем предложении».

Тогда моя душа разделилась. Птицей она взмыла к высшим Богам, а как змея поползла к низшим Богам. Вскоре после этого она вернулась и сказала, озадаченная: «Боги в ярости, что ты не хочешь быть послушным».

«Это мало меня беспокоит», - ответил я. – «Я сделал все, чтобы успокоить Богов. Пусть они исполнят свою долю. Скажи им. Я могу подождать. Я никому не позволю говорить мне, что делать. Боги могут выдумать взамен какую-нибудь службу. Ты можешь идти. Я призову тебя завтра, чтобы ты рассказала, что решили Боги».

Когда моя душа уходила, я заметил, что она шокирована и обеспокоена, ведь принадлежала к расе Богов и демонов и вечно пыталась обратить меня в свой род, как и моя человечность хотела убедить меня, что я принадлежу ее племени и должен ему служить. Когда я уснул, душа пришла снова и во сне умело нарисовала мне рогатого дьявола, чтобы напугать меня и заставить бояться себя. На следующую ночь, однако, я позвал мою душу и сказал ей: «Я раскусил твою хитрость. Она бесполезна. Ты меня не напугаешь. Теперь говори и передавай сообщение!»

Она ответила: «Боги согласились. Ты разрушил принуждение закона. Потому я изобразила тебя дьяволом, ведь только он среди Богов не подчиняется принуждению. Он восстал против вечного закона, из которого, благодаря его деяниям, нет исключения. Так что не обязательно поступать так же. Дьявол в этом отношении полезен. Но это не должно случаться без совета Богов. Этот окольный путь необходим, или ты падешь жертвой их закона, несмотря на дьявола».

Здесь душа наклонилась к моему уху и прошептала: «Боги даже счастливы время от времени обратить слепой взор, ведь в сущности они знают, что для жизни сильно навредило бы, если бы не было исключений из вечного закона. Отсюда их терпимость к дьяволу».

Затем она возвысила голос и громко закричала: «Боги сжалились над тобой и приняли твою жертву!»

Так дьявол помог мне очиститься от смешенности в зависимости, и боль односторонности пронзила мое сердце, и мука разорванности обожгла меня.

{15} Был полдень летнего дня, и я прогуливался в саду; добравшись до тени высоких деревьев, я встретил ΦΙΛΗΜΩΝ, гуляющего по благоухающей траве. Но когда я попытался приблизиться к нему, голубая тень появилась с другой стороны, и увидев ее, ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «Я нашел тебя в саду, возлюбленный. Грехи мира придали красоту твоему поведению.

Страдание мира выпрямило твою фигуру.

Ты подлинный царь.

Темно-красна твоя кровь.

Твой горностай снежно-бел от холода полюсов.

Твоя корона – небесное тело солнца, которое ты несешь на челе.

Добро пожаловать в мой сад, мой учитель, мой возлюбленный, мой брат!»

Тень ответила: «О Симон Маг, или как тебя зовут, ты в моем саду или я в твоем?»

ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «Ты, о учитель, в моем саду. Елена, или как ты предпочтешь ее назвать, и я – твои слуги. Ты найдешь у нас приют. Симон и Елена стали ΦΙΛΗΜΩΝ и Бавкидой, и потому мы принимаем Богов. Мы даруем гостеприимство твоему ужасному червю. И поскольку ты появился, мы принимаем тебя. Тебя окружает наш сад».

Тень ответила: «Этот сад не мой? Разве мир небес и духов не мой?»

ΦΙΛΗΜΩΝ сказал: «Ты, мой учитель, в мире людей. Люди изменились. Они больше не рабы, не обманщики Богов, они больше не горюют по тебе, но они оказывают гостеприимство Богам. Ужасный червь был перед тобой, которого ты признал как брата, поскольку вы оба божественной природы, и как отца, поскольку вы оба человеческой природы. Ты отверг его, когда он дал тебе добрый совет в пустыне. Ты принял совет, но отверг червя: он обретался с нами. Но где он, будешь и ты. Когда я был Симоном, я пытался спастись от него хитростями магии, и так избег тебя. Теперь, когда я приютил червя в своем саду, и ты пришел ко мне».

Тень ответила: «Я поддамся твоей хитрости? Ты тайно поймал меня? Разве обман и ложь не были тебе всегда свойственны?»

Но ΦΙΛΗΜΩΝ ответил: «Признай, о учитель и возлюбленный, что в твоей природе есть нечто и от змеи. Разве ты не поднялся на древо, как змей? Ты оставил свое тело, как змеи кожу? Разве ты не практиковал искусства исцеления, как змея? Разве ты не отправился в Ад перед вознесением? Разве ты не видел там своих братьев, запертых в бездне?»

Но тень сказала: «Ты говоришь правду. Ты не лжешь. Даже если так, ты знаешь, что я тебе принес?»

«Этого я не знаю», - ответил ΦΙΛΗΜΩΝ. – «Я знаю только одно, что каждому, кто приютит змею, нужен и ее брат. Что ты принес мне, мой прекрасный гость? Стенания и мерзости были даром змея. Что ты дашь нам?»

Тень ответила: «Я принес вам красоту страдания. Вот что нужно каждому, кто приютит червя».

Эпилог

1959

Я работал над этой книгой 16 лет. Мое знакомство с алхимией в 1930 г. увело меня от нее. Начало конца наступило в 1928 г., когда Вильгельм прислал мне текст «Золотого Цветка», алхимического трактата. Там содержания этой книги воплотились в реальность, и я не мог больше продолжать над ней работать. Для поверхностного наблюдателя она покажется безумием. Она бы могла развиться в него, если бы я не усвоил непреодолимую силу изначальных переживаний. С помощью алхимии я наконец смог упорядочить их в целое. Я всегда знал, что эти переживания содержали нечто драгоценное, и потому не мог найти ничего лучше, как записать их в «драгоценную», так сказать, дорогостоящую книгу и зарисовать образы, которые появились через их повторное переживание – настолько хорошо, насколько мог. Я знал, насколько пугающе неадекватным было это предприятие, но несмотря на огромный объем работы и многие отвлечения я оставался ему предан, даже если бы иная возможность никогда…

Приложение А

j4

Набросок мандалы 1 появляется первым в последовательности, датирован 2 августа 1917 г. Он стал основой рисунка 80. Подпись вверху рисунка гласит: «ΦΑΝΗΣ [Фанес]» (см. прим. выше). Подпись внизу: «Stoffwechsel in Individuum» (метаболизм в индивидууме). (19.4 см х 14.3 см)

j5

Набросок мандалы 2 – это обратная сторона наброска 1. (19.4 см х 14.3 см)

j6

Набросок мандалы 3 датирован 4 августа 1917 г. и 8 августа 1917 г. и является основой рисунка 82. (14.9 см х 12.4 см)

j7


Набросок мандалы 4 датирован 6 августа 1917 г. (20.3 см х 14.9 см)

j8

Набросок мандалы 5 датирован 1 сентября 1917 г. и является основой рисунка 89. (18.2 см х 12.4 см)

Набросок мандалы 6 датирован 10 сентября 1917 г. и является основой рисунка 93. (14.9 см х 12.1 см)

j9

Набросок мандалы 7 датирован 11 сентября 1917 г. и является основой рисунка 94. (12.1 см х 15.2 см)

j10

Городской план из «Черной Книги 7», стр. 124b изображает сцену из «Ливерпульского сна». Этот набросок является основой рисунка 159, связывая сон с мандалой. Текст на рисунке, слева: «Обитель в Швейцарии»; выше: «Дома»; ниже: «Дома», «Остров»; (ниже): «Озеро», «Дерево», «Улицы», «Дома». (13.3 см х 19.1 см)

j11

Набросок «Systema Munditotius» из «Черной Книги 5», стр. 169 (см. приложение C в продолжение). (22.9 см х 17.8)

Описание:

j12 - Антропос. Человек.


- Человеческая душа

j13 - Змея = Земная душа.


j14 - Птица = Небесная душа.

j14- Мать небесная.

j15- Фаллос (Дьявол).

j16 - Ангел.

j17- Дьявол.

j18- Небесный мир.

j19 - Земля, Мать Дьявола.

j20 - Солнце, Око Плеромы.

j21- Луна, Око Плеромы [Луна зримая] [Солнце глядящее]

Луна = Сатана Солнце = Бог

j22 - Бог лягушек = Абраксас.

j23 - Полнота


j24 - Пустота

j25 - Пламя. Огонь.

Любовь = Эрос, демон.

j26 - Боги, звезды без числа

Срединная точка опять-таки Плерома. Бог в ней – Абраксас, мир демонов окружает его, и снова в средней точке – человечество, окончание и начало.

j27

Набросок первой страницы Liber Secundus. (38.7 см х 27.3 см)

Каллиграфический текст из вавилонского мифа творения, воспроизведенный у Hugo Gressman (ed.), «Altorientalische Texte und Bilder zum Alten Testamente», vol. I (Tiibingen: J. Mohr, 1909), p. 4f, которого Юнг цитировал в 1912 г. в «Трансформациях и символах либидо» (CW B, §383). Он гласит: «Мать Huber, образовавшая все, уготовила неотразимое оружие, когда родила гигантскую змею с острым зубом безжалостную во всех отношениях. Она наполнила ее тело кровью, а не ядом, и покрыла неистовыми гигантскими ящерицами ради плодородия. Она заставила их сиять пугающим блеском и высоко их вознесла. Увидевших зачахнет от ужаса, их тела поднимутся без взлета».

j28

Systema Munditotius. (30 см х 34 см). В 1955 г. Systema Munditotius Юнга была анонимно опубликована в специальном выпуске «Du», посвященном конференциям Эранос. В письме 11 февраля 1955 г. Уолтеру Корти Юнг недвусмысленно утверждал, что не хотел бы, чтобы рядом с ней появлялось его имя (JA). Он добавил к ней следующий комментарий: «Она изображает противоположности микрокосма внутри макрокосмического мира и его противоположностей. На самом верху фигура юного мальчика в крылатом яйце, названного Эрикапайос (Erokapaios) или Фанес, потому напоминающего духовный образ орфических Богов. Его темная антитеза в глубинах здесь обозначена как Абраксас. Он представляет dominus mundi, властителя физического мира и творца мира амбивалентной природы. Мы видим, что из него прорастает древо жизни, обозначенное vita («жизнь»), верхней противоположностью которого является световое древо в форме подсвечника с семью ветвями, обозначенное как ignis («огонь») и Eros («любовь»). Его свет указывает на духовный мир божественного ребенка. Искусство и наука также принадлежат этому духовному миру, первое представлено крылатой змеей, а второе – крылатой мышью (рытье нор!). – Подсвечник основан на принципе сакрального числа три (дважды три огня и одно большое пламя посередине), тогда как нижний мир Абраксаса охарактеризован пятью, числом природного человека (дважды пять лучей его звезды). Сопровождающие животные природного мира – это дьявольское чудовище и лярва. Они означают смерть и перерождение. Дальнейшее разделение мандалы горизонтально. Слева мы видим круг, означающий тело или кровь, из него возвышается змея, которая свернулась вокруг фаллоса как порождающего принципа. Змея – это тьма и свет, она означает темный мир земли, луну и пустоту (потому названа Сатанас). Светлый мир обильной полноты находится справа, где из светлого круга frigus sive amor dei [холод, или любовь Бога] взлетает голубь Святого Духа, и мудрость (Sophia) изливается из двойного кубка слева и справа. – Это феминная сфера небес. – Большая сфера отличается зигзагообразными линиями или лучами, представляющими внутреннее солнце; внутри этой сферы повторяется макрокосм, но верхние и нижние области перевернуты, как в зеркале. Эти повторения следует воспринимать бесконечными числом, становящимися все меньше вплоть до глубиннейшего ядра, подлинного микрокосма». © Фонд работ К.Г. Юнга, воспроизведено с разрешения Фонда и Роберта Хиншоу.

Приложение В

Комментарии

Стр. 86-89

Возраст

Мужской

Энантиодромия жизненного типа

Трудно принудить этот образ сделать утверждение. Но он столь аллегоричен, что нужно говорить. Он отличается от ранних переживаний в том, что был скорее засвидетельствован, чем пережит. По этой причине все образы, которые я разместил под заголовком «Таинственная игра» скорее аллегории, чем действительные переживания. Это определенно не намеренные аллегории; они не были сознательно разработаны, чтобы отразить опыт в скрытых или даже фантастических терминах. Скорее они появились как видения. Только когда я позже их переработал, я осознал, что их никоим образом нельзя сравнить с переживаниями, изображенными в других главах. Эти образы, по-видимому, представления персонифицированных бессознательных мыслей. Это следует из их образной природы. Они также призваны для больших размышлений и толкований, чем другие переживания, которые я не мог рассудить обдумыванием, потому что они были попросту переживаниями. Образ «Таинственной игры», с другой стороны, персонифицируют принципы, доступные для мышления и интеллектуального понимания, и их аллегорический вид соответствующим образом подталкивает к такого рода объяснению.

Действие происходит в темных земных глубинах, по-видимому, аллегорически представляющих внутренние глубины под пределами ясного пространства сознания или психического поля видения. Погружение в такие глубины соответствует отвращению ментального взора от внешних вещей и фокусирование его на внутренних темных глубинах. Вглядывание во тьму до некоторой степени оживляет ранее темный фон. Поскольку вглядывание во тьму происходит без сознательного ожидания, неоживленный психический фон имеет возможность проявить свое содержание, ненарушенное сознательными допущениями.

Предшествовавшие переживания обозначили наличие сильных психических движений, которые сознание не могло постигнуть. В поле сознания вступили две фигуры — старый мудрец и юная девушка, неожиданно для сознания, но характерно для мифологического духа, на котором оно покоится. Эта конфигурация — образ, вечно появляющийся вновь в человеческом духе. Старик представляет духовный принцип, который может быть обозначен как Логос, а девушка — недуховный принцип чувства, который может быть назван Эросом. Потомком Логоса является Нус, разум, который покончил со смешанностью чувства, предчувствия и ощущения. Напротив, Логос содержит эту смешанность. Но он не является ее продуктом, иначе был бы лишь низшей психической активностью, напротив, он им ею управляет, так что четыре фундаментальных активности души подчиняются этому принципу. Это независимый принцип формы, который означает понимание, озарение, предвидение, законодательство и мудрость. Фигура старого пророка потому является подходящей аллегорией, поскольку пророческий дух соединяет в себе все эти качества. Напротив, Эрос — принцип, содержащий смешанность всех фундаментальный активностей души в той же мере, в какой он ею управляет, хотя его назначение совершенно иное. Он не придает форму, а наполняет ее; это вино, которое будет налито в сосуд; это не дно и направление потока, а неудержимая вода, которая в нем течет. Эрос — это желание, стремление, сила, изобилие, удовольствие, страдание. Где Логос — упорядочивание и непоколебимость, Эрос — растворение и движение. Оба они являются фундаментальными психическими силами, образующими пару противоположностей, оба нуждаясь друг в друге.

Старый пророк выражает непоколебимость, а юная девушка означает движение. Их безличная сущность выражена тем фактом, что оба они — фигуры, принадлежащие ко всеобщей человеческой истории; они не принадлежат личности, но были духовным содержание для людей мира с незапамятных времен. Они есть у каждого, и потому эти фигуры снова и снова появляются в работах мыслителей и поэтов.

Такие изначальные образы имеют тайную силу, которая распространяется как на человеческий разум, так и на душу. Где бы они не появились, они возбуждают нечто, связанное с загадочным, давно ушедшим и нагруженное пророчествами. Последовательность звуков, отдающаяся в груди каждого человека; эти изначальные образы обитают в каждом, поскольку свойственны человечеству. Эта тайная сила сродни заклинанию, магии, и она вызывает как возвышение, так и искушение. Изначальным образам свойственно завладевать человеком там, где он полностью человечен, и сила овладевает им, словно его толкает шумная толпа. И это происходит, даже если индивидуальное понимание и чувство восстают против. Что сила личности против голоса всех людей в нем? Он очарован, одержим и поглощен. Ничто не производит такого воздействия ярче, чем змея. Она означает все опасное и все плохое, все ночное и необъяснимое; принадлежащее как Логосу, так и Эросу, насколько они могут действовать как темный и неопознанный принцип бессознательного духа.

Дом представляет устойчивое обиталище, что указывает на постоянное пребывание в нас Логоса и Эроса.

Саломея представлена как дочь Илии, тем выражая порядок наследования. Пророк произвел ее, она изошла от него. Тот факт, что она связана с ним, как дочь, указывает на подчиненность Эроса Логосу. Хотя это родство встречается достаточно часто, проявленное в постоянности этого изначального образа, это все равно особый случай, не имеющий всеобщей верности. Ибо если бы они были противостоящими принципами, один не мог быть появиться из другого и потому от него зависеть. Потому Саломея, видимо, не является (полным) воплощением Эроса, а одной из его разновидностей. (Это предположение позже подтвердилось). То, что она не подходит на роль точной аллегории Эроса, также следует из того факта, что она слепа. Эрос не слеп, ведь он упорядочивает, так же, как и Логос, все фундаментальные активности души. Слепота указывает на ее незавершенность и отсутствие важного качества. Благодаря этому недостатку она зависит от отца.

Неясные блистающие стены зала указывают на нечто неосознанное, возможно, нечто ценное, что пробуждает любопытство и привлекает внимание. Таким путем творчесва вовлеченность еще глубже вплетается в образ, так что становится возможным еще большее оживление темного фона. Такое усиленное внимание порождает образ объекта, который во всех отношениях выражает концентрацию, а именно образ кристалла, который использовался для получения таких видений с незапамятных времен. Эти фигуры, поначалу непостижимые для наблюдателя, вызывают в его душе темные процессы, которые до некоторой степени лежат даже глубже (такие, как видение крови) и для восприятия которых нужны вспомогательные средства вроде кристалла. Как было сказано, однако, это выражает ни что иное, как еще более сильную концентрацию творческого внимания.

Фигура вроде пророка, сама по себе ясная и завершенная, пробуждает меньше любопытства, чем неожиданная форма слепой Саломеи, почему можно ожидать, что формирующий процесс сначала обратится к проблеме Эроса. Потому сначала появляется образ Евы, наряду с образами древа и змеи. Это, по-видимому, указывает на искушение, уже содержащееся в фигуре Саломее. Искушение вызывает дальнейшее движение на сторону Эроса. Это, в свою очередь, предвещает множество безрассудных возможностей, для которых подходящим образом послужили бы странствия Одиссея. Этот образ стимулирует и подталкивает к безрассудности; это словно дверь, открытая к новой возможности освободить взгляд от темных ограничений и бездн, на которых он остановился. Потому видение открывается на солнечный сад, красные цветущие деревья которого представляют развитие эротического чувства, а колодцы — устойчивые источники. Холодная вода колодца, которая не опьяняет, указывает на Логоса (потому Саломея позже говорит о глубоких «колодцах» пророка). Это позволяет предположить, что развитие Эроса также означает источник знания. И тут Илия начинает говорить.

Логос несомненно приложил в этом, моем, случае руку, ведь Илия говорит, что он и его дочь всегда были едины. А Логос и Эрос не одно, а два. В этом случае, однако, Логос ослепил и подчинил Эрос. Но если это так, возникает необходимость освободить Эрос от тисков Логоса, чтобы он обрел зрение. Потому Саломея обращается ко мне, ведь Эросу нужна помощь, а также потому что я, по-видимому, вообще смог увидеть этот образ именно по этой причине. Душа мужчины больше склонна к Логосу, чем к Эросу, который больше свойствен женщинам. Подчинение Эроса Логосу объясняет не только слепоту Эроса, но и некоторым образом странный факт, что Эрос представлен именно этой не особенно приятной фигурой Саломеи. Саломея означает дурные качества. Приходит на ум не только убийство святого, но и инцестуозное вожделение отца.

Принцип всегда обладает достоинством независимости. Но если его лишить этого достоинства, он обесценивается и принимает дурную форму. Мы знаем, что психическая активность и качества, которые были подавлены в развитии, деградируют и становятся дурными привычками. Явный или тайный порок приходит на место верно устроенной деятельности и порождает внутренний разлад личности, выражающийся в моральном страдании или реальной болезни. Тому, кто хочется освободиться от страдания, остается только один реальный выход, он должен полюбить свои качества, даже свои пороки, чтобы недоразвитое продолжило развиваться.

Там, где правит Логос, присутствует порядок, но слишком много неизменности. Здесь подходит аллегория рая, где нет борьбы и потому нет развития. В этих условиях подавленное движение деградирует и обесценивается. Это убийство святого, и убийство происходит, потому что Логос, как и Ирод, не может защитить его из-за собственной слабости, он может опираться только на себя, тем порождая дегенерацию Эроса. Только неподчинение правящему принципу выводит из этого состояния неразвитой неизменности. История рая повторяется, и потому змея обвивается вокруг древа, ведь Адам должен быть введен в искушение.

Каждое развитие проходит через неразвитое, но способное развиться. В неразвитом состоянии оно почти бесполезно, тогда как развитие представляет безусловную высшую ценность. Нужно отбросить эту ценность или по крайней мере по видимости отбросить ее, чтобы уделить внимание неразвитому. Но это сильно противоречит развитому, которое, возможно, представляет наше лучшее и высочайшее достижение. Принятие неразвитого потому подобно греху, ошибочному шагу, дегенерации, спуску на более глубокий уровень; в действительности, однако, это свершение важнее, чем пребывание в упорядоченном состоянии засчет иной стороны нашего существа, которое тем отдается во власть разрушения.

стр. 103-119

Сцена действия — то же место, что в первом образе. Намек на кратер увеличивает впечатление от большой впадины, ведущей в недра земли; эти глубины вовсе не бездействуют, а неистово извергает все виды материи.

Поскольку Эрос поначалу становится самой серьезной проблемой, появляется Саломея, вслепую пробираясь налево. Даже на первый взгляд незначительные детали важны в таких визионерских образах. Левое — сторона неблагоприятного. Это предполагает, что Эрос склонен не к правому, стороне сознания, сознательной воли и выбора, а к стороне сердца, которая менее подвластна нашей сознательной воле. Это движение налево подчеркивается тем фактом, что змея движется в том же направлении. Змея представляет магическую силу, которая также появляется, когда в нас незаметно поднимаются животные импульсы. Они придают движению Эроса необъяснимую силу, которая кажется нам магической. Магическое воздействие — это околдовывание и подчеркивание нашего мышления и чувства посредством темных инстинктуальных импульсов животной природы.

Движение влево слепо, то есть, бесцельно и ненамеренно. Потому оно требует руководства, но не сознательных намерений, а Логоса. Илия зовет Саломею назад. Ее слепота — недуг, и как таковой он требует исцеления. Более близкое исследование опровергает предубеждение против нее. Она кажется невинной, и возможно, ее испорченность следует приписать слепоте.

Логос утверждает свою власть над Эросом тем, что зовет Саломею назад. Змея также подчиняется Логосу. Она покоится с Логосом и Эросом, чтобы подчеркнуть силу и значение этого образа. Естественное следствие этого магического, могущественного взгляда на союз Логоса и Эроса выражается в резком умалении и незначительности Я, что находит выражение в ребячестве.

Похоже, что движение налево, вслед за слепым Эросом, не дозволено, или практически запрещено без вмешательства Логоса. С точки зрения Логоса, слепое следование — это грех, поскольку это односторонность и нарушение закона, по которому человек должен сначала стремиться к высшей степени сознательности. В этом его человечность. Иное у него общее с животными. Иисус также говорит: «Благословен ты, если ведаешь, что творишь; проклят ты, если не ведаешь, что творишь». Движение влево было бы возможно и дозволено, только если бы существовала сознательная, зрячая идея о нем. Формулирование такой идеи невозможно без вмешательства Логоса.

Первый шаг к развитию такой идеи заключается в том, чтобы стать сознательным относительно цели или направления движения. Потому Илия спрашивает о намерении я. И оно должно признать свою слепоту, то есть невежество относительно намерений. Единственная осознаваемая вещь — это стремление, желание разобраться в путанице, вызванной первым образом.

Такое приведение в осознанность пробуждает в Саломее широкое чувство счастья. Это можно понять, ведь сознание означает озарение, то есть исцеление ее слепоты. Так сделан шаг к исцелению Эроса.

Сначала Я остается на подчиненной позиции, ведь невежество мешает ему осмотреть дальнейшее развитие его проблемы. Оно также не знает, какое направление выбрать, ибо никогда не обращало взор в глубины психических оснований, а видело только то, что попадалось на глаза и признавало за действующие только силы сознания и мира сознания, полуосознанно отвергая внутренние импульсы. Встретившись с собственными глубинами, такое Я может только чувствовать себя смущенным. Его вера в сознательный верхний мир была так тверда, что спуск в собственные глубины подобен вине, предательству идеалов сознания.

Но поскольку желание разобраться в путанице сильнее отвращения от собственной неполноценности, Я вверят себя руководству Логоса. Поскольку вокруг не видно ничего, что помогло бы ответить на поднятые вопросы, очевидно, следует вскрыть его большие глубины. Это, в свою очередь, происходит при помощи кристалла, то есть, через предельную концентрацию выжидающего намерения. Первый образ, появившийся в кристалле — матерь Божья с ребенком.

Этот образ, очевидно, связан или противопоставлен видению Евы в первом образе. Как Ева представляет собой плотское искушение и плотское материнство, матерь Божья означает плотскую девственность и духовное материнство. Первое направление указывает движение Эроса к плоти, последнее — к духу. Ева — это выражение плотской стороны, тогда как Мария выражает духовную сторону Эроса. Пока Я видело только Еву, оно было слепо. Вызывание осознанности, однако, придает духовный взгляд на Эрос. В первом случае Я стало Одиссеем в рискованном путешествии, которое завершается в возвращении престарелого мужчины к Пенелопе, материнской женщине.

В последнем случае Я изображено как Петр, избранный камень, на котором будет основана Церковь. Ключ как символ власти связывать и развязывать подчеркивает эту идею и ведет к образу папы как наместника Бога на земле с тройственной короной.

Несомненно, Я вовлекается в движение к духовной силе, что подтверждается односторонностью движения. Видение Евы сбивает с пути на рискованную одиссею, к Цирцее и Калипсо. Видение матери Божьей, с другой стороны, отвращает желание от плоти к смиренному почитанию духа. Эрос подвержен ошибке в плоти, а в духе возносится над ней и неполноценностью плотской ошибки. Таким образом, он почти незаметно становится духом, властью над плотью под маской любви, и потому духовная сила отбрасывает одеяния любви; хотя первый считает, что любит дух, в сущности, он правит плотью. И чем он сильнее, тем менее любящий. И чем менее он любит дух, тем более плотской силой становится. На основании его власти над плотью любовь духа так становится приземленной силой-импульсом в духовном обличье.

Христос преодолел мир, взвалив на себя ношу страдания. Но Будда преодолел и наслаждение, и страдание, отвергнув и то, и другое. И так вошел в небытие, состояние, из которого нет возврата. Будда — это даже более высокая духовная сила, которая не извлекает удовольствия от управления плотью, ибо уже вышла за пределы удовольствия и страдания. Страсть, завоевание которой требует так много усилий в случае Христа и продолжается непрестанно во все большей степени, покинула Будду и окружила его, словно пылающий огонь. Он и безучастен, и неприкосновенен.

Но если живое Я достигает этого состояния, страсти могут покинуть его, хотя оно не умрет. И разве мы не наши страсти? И что случается со нашей страстью, когда она покидает Я? Я — это сознание, у которого глаза только спереди. Оно никогда не видит то, что позади. Но именно там перегруппировываются страсти, которые он преодолел. Неуправляемый оком рассудка, неослабленный человечностью, огонь становится разрушающей, кровожадной Кали, поглощающей жизнь человека изнутри, как гласит мантра ее церемониального жертвоприношения: «Славься, Кали, трехглазая богиня в пугающем облике, с чьей шеи свисает ожерелье из человеческих черепов. Да будешь ты прославлена этой кровью!» Саломея, несомненно, в отчаянии от такого конца, который обратил бы Эрос в дух, ведь Эрос не может существовать без плоти. Защищаясь от неполноценности плоти, Я защищает свою женскую душу, которая представляет все, что стремится подавить сознание, от духа. Так что и этот путь приходит к противостоянию. Потому Я отвлекается от созерцания фигур, воплощающих этот конфликт.

Логос и Эрос переобъединяются, если они преодолели конфликт между духом и плотью. Они, кажется, знают решение. Движение влево, которое начиналось с Эроса в начале образа, теперь начинается от Логоса. Он начинает двигаться влево, чтобы завершить с ясным взором то, что началось в слепоте. Сначала это движение ведет в еще большую тьму, которая затем как бы освещается красноватым светом. Красный свет указывает на Эроса. Хотя и не испуская яркого света, Эрос по крайней мере дает возможность что-то разглядеть, возможно даже приведя к ситуации, в которой человек может что-то разглядеть, а готовый Логос помогает ему.

Илия опирается на мраморного льва. Лев как королевское животное символизирует власть. Камень предполагает недвижимую твердость, тем выражая силу и устойчивость Логоса. Снова все начинается с осознания, хотя теперь и на больших глубинах и в обновленном окружении. Здесь Я еще сильнее испытывает свою малость, ведь оно еще дальше продвинулось от известного мира, где осознавало свою ценность и смысл. В этом новом окружении ничто не напоминает ему о его значении. Потому оно, очевидно, переполнено таким отчуждением, которое полностью ускользает от различения. Илия берет на себя управление развивающимся осознанием.

Как показали видения в кристалле, идея, которая должна быть сообщена сознанию — это идея о духовной силе, то есть Я искушалось присвоить дар пророчества. Но эта идея встретила такое чувство сопротивления, что не смогла предстать перед сознанием. Потому она оставалась за занавесом. Но поскольку Я не могло слепо последовать за Эросом, оно хотело бы обменять эту утрату на духовную силу — как часто это наблюдается в человеческой жизни! Почти неизбежно, что такая большая утрата, как утрата Эроса, подталкивает человека к замене хотя бы в сфере силы. Это происходит таким поразительно ловким образом, что Я практически не способно заметить эту уловку. Что объясняет, почему Я, как правило, не способно насладиться силой, ведь не обладает ей, а одержимо дьяволом силы. В этом случае для Я было бы легко постигнуть тот факт, что Илия накладывает себя на такую живую реальность и притязает на эту фигуру как на личность, ценную сама по себе. Но осознанность предотвращает этот обман.

Облик живых фигур не следует воспринимать личностно, даже если есть склонность предположить ответственность за них. В реальности такие фигуры столь же мало принадлежат к нашей личности, как руки или ноги. Само присутствие рук или ног никак не характеризует личность. Если что с них и характерно, так это их индивидуальный характер. Для Я таким образом характерно, что старика и девушку зовут Илия и Саломея; они точно так же могли бы быть названы Симон Маг и Елена. Что, однако, значимо, так это то, что они библейские фигуры. Как было доказано впоследствии, это одна из особенностей психической запутанности, свойственной на тот момент.

Осознание чарующей идеи о духовной силе снова выдвигает вопрос об Эросе на передний план, теперь в новой форме: и возможность, указанная Евой, и представленная Марией исключены. Потому остается третья возможность, а именно дочерние отношения, которые избегают двух крайностей плоти и духа: Илия как отец, Саломея как сестра, Я — как сын и брат. Это решение соответствует христианской идее о детстве в Боге. Саломея — как Мария — дополняет пока-еще-отсутствующую мать труднопреодолимо заманивающим образом. Это имеет соответствующее воздействие на Я. Есть нечто бесспорно очистительное в христианском решении — поскольку оно кажется вполне возможным. В каждом из нас есть ребенок; в пожилом возрасте это вообще единственно, что остается живым. Можно обратиться в детство в любое время засчет его неистощимой свежести и прилипчивости. Все, даже самое зловещее, может предстать безвредным через обращение в детское. В конце концов, мы часто пользуемся этим в повседневной жизни. Мы даже ухитряемся приручить страсти, обратив их в детство, и возможно, пламя страсти полностью гаснет в детских стенаниях еще чаще. Потому есть много возможностей того, как детское может стать удовлетворительным лекарством, не в последнюю очередь включая далеко идущий эффект нашего христианского образования, которое вбило в нас идею о невинности тысячами мантр и гимнов.

Замечание Саломеи о том, что Мария — их мать, потому может показаться еще более разрушительным. Поскольку это не дает развиться детскому решению, тут же появляется иная мысль: если Мария — мать, тогда я неизбежно должен стать Христом. Детское решение полностью исключило бы все оговорки: Саломея больше не представляла бы угрозы, она была бы лишь младшей сестрой. Илия был бы заботливым отцом, чья мудрость и дальновидность предоставила бы я самому себе с детским доверием.

Но в этом решении есть одна помеха: каждый ребенок хочет расти. Быть ребенком значит обладать горячим желанием и нетерпением о будущей зрелости. Если мы из страха перед опасностями Эроса вернемся в детство, дитя захочет развиться к духовной силе. Но если мы сбежим в детство из страха перед опасностями духа, мы падем в самонадеянное присвоение силы Эроса.

Состояние духовного детства составляет переходный период, в котором не каждый может оставаться. В этом случае разумно то, что Эрос демонстрирует Я невозможность быть ребенком. Можно подумать, что не так уж ужасно отказаться от состояния детства. Но так могут подумать только те, кто не могут оценить последствия такого отказа. Это не утрата незапамятных христианских взглядов и религиозных возможностей, которые они укрепляли — многие достаточно легко справляются с этой потерей — а скорее дело в том, что этот отказ связан с гораздо более глубокими подходами, которые далеко превосходят христианскую точку зрения, которая предлагает индивидуальную жизнь и мышление в испробованном и испытанном направлении. Даже если человек давно воздерживается от христианской религиозной практики и давно прекратил сожалеть об этой утрате, он продолжает интуитивно действовать так, будто прежние взгляды все еще в силе. Он не способен понять, что отвергнутый взгляд на мир следует заменить новым; в частности, он не может уяснить тот факт, что отвержение христианских взглядов разъедает нынешние нравы. Отвержение детства означает, что больше не существует никакой эмоциональной или поведенческой зависимости от до сей поры верных моральных установок. Ведь верные до сей поры взгляды порождены духом христианского мировоззрения.

Несмотря на всякое свободное мышление, наш подход к Эросу, например, остается в сущности христианским. Мы больше не можем мирно выжидать без вопросов и сомнений, или же останемся в состоянии детства. Если мы просто отвергнем догматический взгляд, наше освобождение будет лишь интеллектуальным, тогда как глубинное чувство будет идти старым путем. Многие люди, однако, не осознают, что это ставит их в глубокое разногласие с собой. Но последующие поколения будут все больше это осознавать. Но те, кто это заметят, осознают с ужасом, что отказ от продолжения детства изгоняет их из современности, что они больше не могут следовать традиционным путями. Они войдут в нехоженые земли, где нет ни путей, ни границ. Они окажутся без направления, ведь они отвергли всякие опоры. Это осознание, однако, проявится лишь у немногих, ведь абсолютное большинство обходится полумерами и остается невозмутимым тупостью своего духовного состояния. Но эта тепловатость и расслабленность не всякому по вкусу. Некоторые готовы ввергнуться в отчаяние, чем принять мировоззрение, полностью отвергающее хорошо протоптанные пути их привычного поведения. Они бы скорее ринулись без пути, в темные земли с риском там пропасть, даже если это возмутит их трусость.

Когда Саломея отмечает, что Мария — их мать, а это значит, что Я — Христос, это в частности означает, что я покинул состояние христианского детства и занял место Христа. Нет, конечно, ничего абсурднее, чем предположение, что так Я предполагает избыточную важность; напротив, оно занимает определенно подчиненную позицию. Ранее у него было преимущество одного из толпы, сплотившейся за могущественной фигурой, но теперь оно обменяло это на одиночество и заброшенность, став чужим и одиноким в этом мире, как и Христос, не обладая, впрочем, неординарными качествами этого великого человека. Разлад с миром требует величия, но Я переживает его с почти смехотворной недостаточностью. Что объясняет его страх перед откровениями Саломеи.

Решительно выступивший за пределы христианского мировоззрения падает в кажущуюся бездну, в предельное одиночество и не может скрыть этот факт. Конечно, он хотел бы убедить себя, что все не так уж плохо. Но это не так. Оставленность — это худшее, что может случиться с человеческим стадным инстинктом, не говоря уже об устрашающей задаче, которой мы так себя отягощяем. Разрушить легко, перестроить трудно.

Потому образ кончается унынием, которое, однако, противопоставлено высокому, тихо горящему пламени, которое окружает змея. Этот вид означает преданность наряду с магическим принуждением, выраженным змеей. Так действенный аналог противопоставлен беспокоящему чувству сомнения и страха, как если бы кто-то сказал: «Конечно, твое Я полно тревоги и сомнения, но постоянное пламя преданности разгорается тебе еще сильнее, а принуждение судьбы становится еще более могучим».

стр. 127-150

Далеко идущее предостережение второго образа погрузило Я в хаос сомнений. Потому возникает понятное желание подняться над смятением к большей ясности, что выражено в образе нависшего горного гребня. Логос, по-видимому, указывает путь. Происходящее дальше в образе двух противоположностей выражено двумя змеями и разделением дня и ночи. Дневной свет означает благо, тогда как тьма представляет зло. Как непреодолимые силы они принимают облик змей. Здесь скрыта идея, которая впоследствии приобретет огромное значение: встретивший черную змею не менее удивится, встретив белую. Цвет не рассеивает страх. Это предполагает, что и в добре, и в зле обретается равно опасная, чарующая сила. В сущности, добро следует считать в своей основе не менее опасным принципом, чем зло. Так или иначе, Я может решить приблизиться к белой змее на столько же, насколько к черной, хотя и считает, что в любом случае может довериться скорее добру, чем злу. Но Я замирает на полпути, прикованное к месту и наблюдает борьбу двух принципов — внутри себя.

Тот факт, что Я остается посередине предполагает успех зла, ведь его ослабляет только безусловная сдача добру. Это находит выражение в нападении черной змеи. Но тот факт, что Я не причащается злу, составляет победу добра. Это выражается в том, что у черной змеи вырастает белая голова.

Исчезновение змеи означает, что противостояние добра и зла стало безрезультатным, то есть, оно по крайней мере утратило непосредственное значение. Для Я это означает освобождение от безусловной силы подчинения моральной точке зрения в пользу средней позиции, освбожденной от пары противоположностей. Но этим не были обретены ни ясность, ни ясный взгляд; потому восхождение продолжается вплоть до конечной точки, которая может дать желанный кругозор.

Приложение С

Нижеследующее — это запись из «Черной Книги 5», которая представляет собой предварительный набросок космологии «Семи наставлений».

16.1.16

Сила Бога пугающа.

«Ты должен испытать ее еще больше. Ты во второй эре. Первая эра преодолена. Это эра правления сына, которого ты называешь Богом Лягушек. Последует и третья эра, эра распределения и гармоничной силы».

Душа моя, куда ты ушла? Ты ушла к животным?

Я связываю Верх с Низом. Я связываю Бога и животное. Нечто во мне частично животное, частью — божественное, а на треть — человеческое. Ниже тебя змея, в тебе человек, а над тобой Бог. После змеи приходит фаллос, затем земля, затем луна, и наконец холод и пустота открытого космоса.

Над тобой голубь или небесная душа, в которой соединены любовь и предвидение, как яд и прозорливость соединены в змее. Прозорливость — это понимание дьявола, которое всегда замечает малые вещи и находит трещинки, где ты того не ожидаешь.

Если я не соединен объединением Низа и Верха, я распадаюсь на три части: змею, и в той или иной животной форме я скитаюсь, демонически живя природой, пробуждая страх и стремление. Человеческую душу, вечно живущую с тобой. Божественную душу, как таковую обитающую с Богами, далекую от тебя и тебе неведомую, являющуюся в форме птицы. Каждая из трех частей становится независимой.

По ту сторону меня находится божественная мать. Ее дополняет фаллос. Его мать — земля, его цель — небесная мать.

Божественная мать — дочь божественного мира. Ее дополняет земля.

Божественная мать освещается духовным солнцем. Его дополняет луна. И как луна является переходом к мертвым космоса, духовное солнце — переход к Плероме, вышнему миру полноты. Луна — Божий глаз пустоты, как солнце — Божий глаз полноты. Луна, видимая тобой — символ, как и видимое солнце. Солнце и луна, то есть их символы — это Боги. Есть и другие Боги; их символы — планеты.

Божественная мать — демон в порядке Богов, обитатель небесного мира.

Боги благоприятны и неблагоприятны, безличны, души звезд, влияний, сил, предки души, управители в небесном мире, и в пространстве, и в силе. Они ни опасны, ни добры, сильны, но скромны, ясность Плеромы и вечной пустоты, сочетания вечных качеств.

Их число неизмеримо велико и ведет к единому высшему фундаментальному, содержащему в себе все качества и не имеющему ни одного, ничто и всему, полному растворению человека, смерти и вечной жизни.

Человек проходит становление через principuim individuationis. Он жаждет абсолютной индивидуальности, посредством которой все сильнее концентрирует вечное абсолютное растворение Плеромы. Так он делает Плерому точкой, содержащей величайшее напряжение и сам становится сияющей звездой, неизмеримо малой, как Плерома неизмеримо велика. Чем концентрированней становится Плерома, тем сильнее звезда индивидуальности. Она окружена сияющими облаками, небесным телом сотворения, сравнимой с маленьким солнцем. Она испускает огонь. Потому она названа: εγω [ειμι] συμπλανοζ αστηρ. Как солнце, которое тоже звезда, которое Бог и праотец душ, звезда индивидуума также, подобно солнцу, Бог и праотец душ. Он видим время от времени, как я его и описал. Его свет голубой, как свет далекой звезды. Он далеко в космосе, холодный и одинокий, ведь он по ту сторону смерти. Чтобы достичь индивидуальности, нам нужна большая доля смерти. Потому она названа ει εοι εστε, ведь как бесчисленное множество людей правило землей, так и бесчисленное множество звезд и Богов правило божественным миром.

Вообще говоря, этот Бог — тот, кто переживает смерть людей. Для того, кому одиночество — Небеса, он идет на на Небеса; для того, кому это Ад, он идет в Ад. Не следующий до конца principuim individuationis не становится Богом, ведь не может вынести индивидуальности.

Мертвые, осаждающие нас — это души, не исполнившие principuim individuationis, иначе они стали бы далекими звездами. В той мере, в какой его не исполняем мы, мертвые предъявляют нам требования и осаждают нас, и нам не избежать их. [Рисунок]

Бог лягушек или жаб, безмозглый — это соединение христианского Бога с Сатаной. По природе он подобен пламени; он как Эрос, только Бог; а Эрос лишь демон.

Единый Бог, которому должно служить, посередине.

Ты должен служить только единому Богу. Другие Боги не важны. Абраксаса следует опасаться. Потому избавлением было, когда он отделился от меня. Не нужно его искать. Он найдет тебя, как и Эрос. Он Бог космоса, исключительно могучий и пугающий. Он творческий импульс, он форма и формирование, и в той же мере материя и сила, потому он превыше всяких светлых и темных Богов. Он разрушает души и заставляет их порождать. Он творящий и сотворенный. Он Бог, вечно обновляющий себя, во днях, месяцах, годах, человеческих жизнях, веках, людях, в живых, в небесных телах. Он принуждает, он беспощаден. Служить ему — значит увеличивать его силу над тобой. Так он становится невыносимым. Разобраться с ним будет ужасно проблематично. Чем более ты освобождаешь себя от него, тем более приближаешь смерть, ведь он — жизнь вселенной. Но он также вселенская смерть. Потому ты снова становишься его жертвой, но не в жизни, а в умирании. Так что помни его, не служи ему, но и не воображай, что можешь избегнуть его, ведь он все вокруг тебя. Ты должен быть посреди жизни, окруженный смертью со всех сторон. Растянутый, как тот распятый, ты висишь в нем, ужасном, непреодолимом.

Но в тебе есть единый Бог, чудесно прекрасный и добрый, одинокий, звездоподобный, недвижный, тот, кто мудрее и древнее отца, чья рука легка, кто ведет тебя через всякую тьму и угрозы смерти ужасающего Абраксаса. Он дает радость и мир, ведь он по ту сторону смерти и всего подверженного изменениям. Он не слуга и не друг Абраксаса. Он сам Абраксас, но не над тобой, а в себе и его удаленном мире, ведь и ты сам Бог, живущий в отдаленных мирах, обновляющий себя в веках, творениях и людях, столь же могучий для них, как и Абраксас для тебя.

Ты сам творец миров и сотворенное существо.

У тебя есть единый Бог, и ты становишься своим единым Богом в бесчисленном множестве Богов.

Как Бог, ты великий Абраксас в своем мире. Но как человек ты сердце единого Бога, появляющегося в этом мире как великий Абраксас, пугающий, могущественный, дарующий безумие, распределяющий воды жизни, дух древа жизни, демон крови, приносящий смерть.

Ты страдающее сердце своего единого звездного Бога, который Абраксас для своего мира.

Потому, раз уж ты сердце твоего Бога, устремись к нему, люби его, живи для него. Бойся Абраксаса, правящего человеческим миром. Прими то, что он на тебя налагает, ведь он повелитель жизни этого мира и никому его не избегнуть. Если ты не примешь, он замучает тебя до смерти, и сердце твоего Бога будет страдать, как и единый Бог Христа испытал тяжелейшее страдание в его смерти.

Страданию человечества нет конца, ведь и жизни его нет конца. Ведь нет конца там, где никто не видит конца. Если человечество подошло к концу, нет никого, кто видит его конец и никто не скажет, что человечеству конец. Потому для него нет конца, но он определенно есть для Богов.

Смерть Христа не удалила страдание из мира, но его жизнь многому нас научила; а именно тому, что единого Бога удовлетворяет, если индивидуум живет собственной жизнью против власти Абраксаса. Так единый Бог устраняется со страдающей земли, в которую его погрузил Эрос; ведь когда единый Бог увидел землю, он искал ей потомство, и забыл, что ему уже был дан мир, в котором он Абраксас. Так единый Бог стал человеком. Потому единый в свою очередь тянет человека к себе и в себя, чтобы единый снова стал целостным.

Но освобождение человека от власти Абраксаса не следует за уходом человека от его власти — никому не вылезти из него — но только за подчинением себя ему. Даже Христу пришлось подчиниться власти Абраксаса, и Абраксас убил его отвратительным образом.

Только проживая жизнь, можно освободиться от него. Так живи ее в той степени, в какой это тебе подобает. В той степени, что ты ее живешь, ты также становишься жертвой Абраксаса и его ужасающих обманов. Но в той же степени звездный Бог в тебе обретает в стремлении и силе, ведь плод обмана и человеческого разочарования попадает ему. Боль и разочарование наполняют мир Абраксаса холодом, вся теплота твоей жизни медленно погружается в глубины твоей души, в середину человека, где мерцает далекий голубой звездный свет твоего единого Бога.

Если ты в страхе бежишь от Абраксаса, ты избавляешься от боли и разочарования и остаешься напуганным, то есть из бессознательной любви ты цепляешься к Абраксасу, и твоему единому Богу не уловить огня. Но болью и разочарованием ты искупляешь себя, ведь твое стремление в свой черед падает, как зрелый плод, в глубины, повинуясь гравитации, стремясь к середине, где растет голубой свет звездного Бога.

Так что не беги от Абраксаса, не ищи его. Ты чувствуешь его принуждение, не сопротивляйся ему, так что ты должен жить и расплачиваться за искупление.

Труды Абраксаса должны быть исполнены, ибо помни, что в своем мире ты сам Абраксас и принуждаешь свое творение исполнять твою работу. Здесь, где ты создание, подчиненное Абраксасу, ты должен научиться исполнять работу жизни. Там, где ты Абраксас, ты принуждаешь свои творения.

Ты спросишь, почему все так? Я понимаю, что это кажется тебе сомнительным. Мир сомнителен. Это нескончаемая бесконечная глупость Богов, которая, как ты знаешь, нескончаемо мудра. Воистину это также и преступление, непрощаемый грех, и потому также высочайшая любовь и добродетель.

Так что живи жизнь, не беги от Абраксаса, при условии, что он принуждает тебя и ты признаешь его необходимость. В одном смысле я говорю тебе: не бойся его, не люби его. В другом смысле я говорю: бойся его, люби его. Он — жизнь земли, этого достаточно.

Ты должен признать множественность Богов. Тебе не соединить все в одно существо. Сколь мало ты един со множеством людей, настолько же единый Бог един со множеством Богов. Этот единый Бог добрый, любящий, ведущий, исцеляющий. Ему положена вся твоя любовь и поклонение. Ему ты должен молиться, ты един с ним, он подле тебя, ближе, чем твоя душа.

Я, твоя душа, я твоя мать, нежно и пугающе окружающая тебя, твоя кормилица и разрушительница; я готовлю для тебя хорошие вещи и яд. Я твой посредник с Абраксасом. Я учу тебя искусствам, которые защищают тебя от Абраксаса. Я стою между тобой и Абраксасом всеохватным. Я твое тело, твоя тень, твоя действительность в этом мире, твое проявление в мире Богов, твоя лучезарность, твое дыхание, твой запах, твоя магическая сила. Ты должен призвать меня, если хочешь жить с людьми, и единого Бога, если хочешь подняться над человеческим миром к божественному и вечному одиночеству звезды.

19 апреля 1914 г.

«Все в начале трудно» - пословица из Талмуда.

«К вящей славе Господа». Это был девиз иезуитов.

См. ниже, прим. 91.

Упоминаний этого Бога на следующих страницах нет в «Черной Книге 5».

20 апреля 1914 г. В тот же день Юнг ушел с поста Международной Психоаналитической Ассоциации («Переписка Фрейда и Юнга», стр. 613).

21 апреля 1914 г.

Позже Юнг описывал эту самокритику во вступительной части как столкновение с тенью. В 1934 г. он писал: «Тот, кто смотрит в зеркало воды, в первую очередь увидит собственный образ. Тот, кто идет к себе, рискует вступить с собой в противостояние. Зеркало не льстит, оно правдиво показывает того, кто смотрит в него; а именно лицо, которое мы никогда не показываем миру, потому что скрываем его за персоной, маской актера. Но зеркало лежит за маской и показывает истинное лицо. Это противостояние – первое испытание на смелость на внутреннем пути, испытание, которого достаточно, чтобы отпугнуть большинство людей, ведь встреча с самим собой – одна из самых неприятных вещей, которую можно избегать, пока проецируешь все негативное на окружение. Но если мы способны видеть собственную тень и вынести знание о ней, тогда маленькая часть проблемы уже решена: мы по крайней мере выявили личное бессознательное» («Об архетипах коллективного бессознательного», CW 9, 1, §§43-44).

Этого отрывка нет в «Черной Книге 5». 30 апреля 1914 г. Юнг ушел с поста лектора на медицинском факультете университета Цюриха.

8 мая 1914 г. В «Черной Книге 5» есть разрыв между записями от 21 апреля до 8 мая, так что обсуждение, на которое указывает предыдущий отрывок, по-видимому, не было записано.

21 мая 1914 г.

Мф. 8:21-22: «Другой же из учеников Его сказал Ему: Господи! Позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов».

23 мая 1914 г.

Этих двух последних абзацев нет в «Черной Книге 5»: в «Трансформациях и символах либидо» (1912) Юнг писал: «Я думаю, вера должна быть заменена пониманием» (CW B, §356). 5 октября 1945 г. Юнг писал Виктору Уайту: «Я начал свою карьеру с отречения от всего, что пахло верой» (Ann Conrad Lammers and Adrian Cunningham, eds., The Jung-White Letters [Philemon Series, London: Routledge, 2007], p. 6).

24 мая 1914 г. Строк с начала абзаца нет в «Черной Книге 5».

«Черная Книга 5» продолжает: «Он как древние святые, один из первых христиан, живших в пустыне» (стр. 77).

В рукописном тексте «Исследований» здесь стоит пометка: «27/11/17», что, вероятно, указывает на время, когда был составлен текст.

«Черная Книга 5» продолжает: [Я]: «Я схоластичен?» [Душа]: «Не так, ты научен; наука – новая версия схоластики. Ее следует преодолеть». [Я]: «Этого еще недостаточно? Так я не буду противоречить духу времени, если отделю себя от науки?» [Душа]: «Ты не должен отделять себя, но должен осознать, что наука – лишь твой язык». [Я]: «В какие бездны ты требуешь отправиться?» [Душа]: «Вечно превыше себя и настоящего». / [Я]: «Я хочу, но что должно случиться? Часто я чувствую, что не могу больше». [Душа]: «Ты должен проделать дополнительную работу. Сделай передышку. Слишком многое отнимает твое время». / [Я]: «Эта жертва тоже потребуется?» [Душа]: «Ты должен, ты должен» (стр. 79-80).

Этого абзаца нет в «Черной Книге 5».

25 мая 1914 г.

«Черная Книга 5» продолжает: «Ха, эта книга! Я снова прикоснулся к тебе – банальная и патологическая и безумная и божественная, мое записанное бессознательное! Ты снова поставила меня на колени! Вот он я, говори то, что хочешь сказать!» (стр. 82). Это единственное упоминание о «бессознательном» в «Черных Книгах» со 2 по 7.

3 июня 1915 г. В этом промежутке Юнг написал черновик предшествующих книг Liber Novus. 28 июля 1914 г. Юнг сделал доклад на тему «Важность бессознательного в психопатологии» на собрании Британской Медицинской Ассоциации в Абердине. С девятого августа до приблизительно двадцать второго Юнг был на воинской службе в Люцерне в течение 14 дней. С 1 января до приблизительно 8 марта 1915 г. Юнг был на воинской службе в Ольтене в течение 64 дней. Между 10 и 12 марта он служил на перевозке инвалидов.

Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

14 сентября 1915 г. Поздним летом и осенью 1915 г. Юнг вел переписку с Гансом Шмидом относительно психологических типов. Его заключительное письмо к Шмиду 6 ноября указывает на сдвиг, означающий возвращение к проработке своих фантазий в «Черных Книгах»: «Понимание — ужасная связывающая сила, возможно, подлинное убийство души, когда оно сглаживает жизненно важные различия. Ядро индивидуума — таинство жизни, которая умирает, когда оказывается «постигнута». Поэтому также символы хотят хранить свои тайны, они загадочны не только потому что мы не способны ясно увидеть их до самого дна... Всякое понимание как таковое, будучи интеграцией в общие точки зрения, содержит элемент дьявола, и убивает... Вот почему на поздних стадиях анализа мы должны помогать придти к тем скрытым и не-раскрытым символам, в которых спрятано семя жизни, скрытое подобно нежному семени в твердой оболочке. Вообще-то здесь не должно быть никакого понимания и согласия, даже если бы это было возможно, как такового. Но если понимание и согласие с этим стало распространенным и, по-видимому, возможным, символ созрел для уничтожения, потому что он больше не покрывает семя, которое вот-вот перерастет оболочку. Теперь я понимаю сон, некогда приснившийся мне, и который произвел на меня сильное впечатление. Я стоял в своем саду и выкопал обильный источник воды, которая начала мощно выплескиваться. Затем мне пришлось выкопать канаву и глубокую дыру, в которую я собрал всю воду и дал ей снова вернуться в недра земли. В этом случае спасение дается нам в не-раскрываемом и не-выразимом символе, ибо он защищает нас, не давая дьяволу поглотить семя жизни».

«Черная Книга 5» продолжает: «Гермес — твой даймон» (стр. 87).

Юнг обсуждает алхимический символизм золота в «Mysterium Coniunctionis» (1955/56, CW 14, §353ff).

15 сентября 1915 г.

17 сентября 1915 г.

В «Так говорил Заратустра» Ницше писал: «Само ищет также глазами чувств, оно прислушивается также ушами духа. Само всегда прислушивается и ищет: оно сравнивает, подчиняет, завоевывает, разрушает. Оно господствует и является даже господином над Я. За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более могущественный повелитель, неведомый мудрец, - он называется Само» ( «О презирающих тело»). Этот отрывок подчеркнут в копии Юнга. Есть также строки на полях и восклицательные знаки. Комментируя этот отрывок в 1935 г. на семинаре о «Заратустре» Юнг сказал: «Я уже был весьма заинтересован идеей самости, но не был уверен, как ее правильно понять. Я сделал отметки, когда дошел до этих отрывков, и они казались мне очень важными… Идея самости продолжала представать передо мной… Я думал, что Ницше имел в виду что-то вроде вещи-в-себе по ту сторону психологического феномена… После я также увидел, что он производил идею самости, подобную восточной; это идея об Атмане» («Заратустра Ницше», т. 1, стр. 391).

В «Так говорил Заратустра» Ницше писал: «» («О любви к ближнему», стр. 85, подчеркнуто в копии Юнга).

18 сентября 1915 г.

В 1941 г. Юнг отмечал: «Интеграция или гуманизация себя, как уже было указано, начинается с сознательной стороны посредством осознавания наших эгоистических целей, а это значит, что мы даем отчет в своих мотивах и пытаемся создать настолько объективную картину нашего существа, насколько возможно» («Преображающий символизм мессы», CW 11, §400). Это соответствует процессу, изображенному здесь, во вступительной части «Исследований».

«Черная Книга 5» продолжает: «который соединяет в себе Небеса и Ад» (стр. 92). Ср. Юнг, «Преображающий символизм мессы»: «Тогда я действует как unio oppositorum и так устанавливает самое непосредственное переживание божественного, которое вообще психологически постижимо» (1941, CW 11, §396).

В 1921 г. Юнг писал относительно самости: «Но постольку, поскольку я — это только центр моего поля сознания, оно не тождественно всей полноте моей души, будучи лишь одним комплеском среди других. Потому я провожу разницу между я и самостью, поскольку я — это только субъект моего сознания, тогда как самость — субъект всей моей души, которая также включает бессознательное» («Психологические типы», CW 6, §706). В 1928 г. Юнг описывал процесс индивидуации как «само-становление» и «само-реализацию» («Отношения между я и бессознательным», CW 7, §266). Юнг определял самость как архетип порядка и отмечал, что облики самости неотличимы от богообразов (гл. 4, «Самость», «Aion», CW 9, 2). В 1944 г. он отмечал, что выбрал такой термин, потому что эта идея была «с одной стороны достаточно точной, чтобы передать всю человеческую целостность, а с другой стороны достаточно неопределенной, чтобы выразить неописуемую и неопределимую природу этой целостности... в научном использовании «самость» не относится ни к Христу, ни к Будде, ни ко всей полноте фигур, которые им эквивалентны, и каждая из этих фигур — символ самости» («Психология и алхимия», CW 12, §20).

Следующий отрывок переработан из «Черной Книги 5» таким образом, что его трудно отделить.

В 1929 г. Юнг писал: «Боги стали болезнями; Зевс больше не правит Олимпом, а скорее солнечным спелетением и прозводит любопытные случаи для приемной доктора» («Комментарий к «Тайне Золотого Цветка», CW 13, §54).

«Черная Книга 5» продолжает: «У Бога есть сила, но не самость. Потому не следует сокрушаться о бессилии, это состояние, которое следует перетерпеть. / Бог действует изнутри себя. Это следует оставить ему. Что мы делаем с самостью, мы делаем с Богом. / Если мы сплетаемся с самостью, мы также сплетаемся с Богом. Божественная служба — служить себе. Так мы освобождаем в себе человечность. Позволить другому человеку нести чужую ношу стало аморальным. Пусть каждый несет свою ношу; это последнее, что можно потребовать сделать. Мы можем только показать другому, как нести свою ношу. / Отдать все бедным значит научить их безделью. / Не следует из жалости нести чужую ношу, она должна стать строгим наставником. Одиночеству с нами самими нет конца. Оно только началось» (стр. 92-93).

Следующих четырех абзацев нет в «Черных Книгах»

В юнговской копии «Schriften und Predigten» Экхарта фраза «что душа также должна утратить Бога!» подчеркнута, а на клочке бумаги написано: «Душа должна потерять Бога» (Meister Eckhart, «Schriften und Predigten. Aus dem Mittelhochdeutschen ubersetzt und herausgegeben von Herman Buttner», 2 vols [Eugen Diederichs, 1912], p. 222).

В «Черной Книге 5» этот голос не отождествляется с Филемоном.

Следующих двух абзацев нет в «Черной Книге 5».

Рукописный черновик «Исследований» продолжает: «и говорил через меня» (стр. 37).

2 декабря 1915 г.

Вместо этого абзаца в «Черной Книге 5» стоит: «Фаллос?» (стр. 95). В «Черной Книге 5» не было упоминания ХАП. Дальнейшие упоминания могут быть связаны с этим. В работе «Египетские небеса и ад» Уоллис Бадж отмечал, что: «Фаллос его Пепи – это Хап» (т. 1, стр. 110). Он отмечает, что Хап – это сын Гора (стр. 491 – Юнг поставил здесь отметку на полях в своей копии). Он также отмечал, что «В «Книге Мертвых» эти четыре ребенка Гора играют важную роль, и мертвый стремился получить их помощь и защиту любой ценой, и подношениями, и молитвами… четыре ребенка Гора разделяли меж собой защиту над мертвым, и уже во времена V династии мы находим, что они властвовали над его жизнью в потустороннем мире» (ibid.: подчеркнуто как в копии Юнга).

В «Черной Книге 5» стоит: «этого божественного полюса» (стр. 95).

Этого абзаца нет в «Черной Книге 5».

5 декабря 1915 г.

Этого абзаца нет в «Черной Книге 5».

В «Черной Книге 5» стоит: «Фаллос» (стр. 100). Ср. детский сон Юнга о ритуальном фаллосе в подземном храме.

В 1912 г. Юнг обсуждал мистерии Гекаты, которые расцвели в Риме в конце четвертого столетия. Геката, богиня магии и заклинаний, охраняла подземный мир, и считалась насылающей безумие. Она отождествлялась с Бримо, богиней смерти («Трансформации и символы либидо», CW B, §586ff).

В «Трансформациях и символах либидо» (1912) Юнг упоминает Нут, египетскую богиню неба, которая изгибалась над землей, ежедневно рождая Бога Солнца (CW B, §364).

Это переработанный абзац из «Черной Книги 5».

7 декабря 1915 г.

9 декабря 1915 г.

Юнг критиковал христианских миссионеров. См. «Проблемы души современного человека» (1931), CW 10, §185.

«Черная Книга 5» продолжает: «[Мертвая]: после того, как дьявол превзошел тебя. Сейчас не время для любви, время для действий. [Я]: Почему ты упоминаешь действия? Какие действия? [Мертвая]: Твоя работа. [Я]: Что ты имеешь в виду под моей работой? Мою науку, мою книгу? [Мертвая]: Это не твоя книга, это книга. Наука – это то, что ты делаешь. Занимайся ею без колебаний. Нет пути назад, только вперед. Место твоей любви здесь. Нелепа она – твоя любовь! Ты должен позволить смерти произойти. [Я]: По крайней мере, оставь вокруг меня мертвых. [Мертвая]: Достаточно мертвых, ты окружен. [Я]: Я ничего не замечаю. [Мертвая]: Ты должен их заметить. [Я]: Как? Как я могу? [Мертвая]: Продолжай. Все придет к тебе. Не сегодня, но завтра». (стр. 116-17).

В рукописном исходнике «Исследований» стоит: «Душа» (стр. 49), и партнер по диалогу в этом отрывке меняется с души на мертвую.

20 декабря 1915 г.

8 января 1916 г. Этого абзаца нет в «Черной Книге 5».

В Гефсиманском саду Христос сказал: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39).

Ср. Иов, 26:6: «Тем менее человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль».

19 января 1916 г.

В «Поэтической Эдде» гигант Трим украл молот у бога Тора.

11 января 1916 г.

13 января 1916 г. Предыдущего абзаца нет в «Черной Книге 5».

В греческой мифологии амброзия и нектар были пищей и питьем богов.

Этого предложения нет в «Черной Книге 5».

14 января 1916 г. Предыдущего абзаца нет в «Черной Книге 5».

В Исход, 3 Бог является Моисею в горящем кусте и обещает вывести его народ из Египта в землю, где текут молоко и мед.

См. Приложение С, 16 января 1916 г. Это предварительный набросок космологии «Семи наставлений». Упоминание Юнгом формирование мыслей его души в материи, похоже, указывает на составление Systema Munditotius (см. Приложение А). На эту тему см. Barry Jeromson, «Systema Munditotius and Seven Sermons: symbolic collaborators in Jung's confrontation with the dead», Jung History I, 2 (2005/6), pp. 6-10, и «The sources of Systema Munditotius: mandalas, myths and a misinterpretation», Jung History 2, 2, 2007, pp. 20-22.

18 января 1916 г.

Изображение «Systema munditotius» имеет подпись внизу: «Abraxas dominus mundi» (Абраксас, Правитель Мира).

В «Черной Книге 5» стоит: «Абраксас» (стр. 181).

29 января 1916 г.

30 января 1916 г. Предыдущего предложения нет в «Черной Книге 5».

О значении последующих «Наставлений» Юнг сказал Аниэле Яффе, что беседы с мертвыми стали прелюдией того, что он впоследствии сказал миру, и что их содержание предвосхитило его последующие книги. «С того времени еще больше отдалились от меня как неотвеченное, неразрешенное и неискупленное». Вопросы, на которые от него требовали ответа, пришли не из мира вокруг него, а от мертвых. Что его изумило, так это тот факт, что мертвые знали больше, чем когда они были живыми. Можно предположить, что они обрели большие познания после смерти. Это объясняет тенденцию мертвых вторгаться в жизнь, а также причину того, что в Китае важными семейными событиями следует делиться с предками. Он чувствовал, что мертвые ожидали ответов от живых. См. прим. выше относительно проповеди Христа перед мертвыми в Аду.

См. выше, где мертвые анабаптисты, ведомые Иезекиилем, направлялись в Иерусалим, чтобы помолиться на святых местах.

Этого предложения нет в «Черной Книге 5». Касательно отношения Филемона к «Наставлениям» Юнг говорил Аниэле Яффе, что он постиг Филемона в «Наставлениях». Здесь Филемон потерял свою автономность.

Каллиграфические и опубликованные версии «Наставлений» имеют следующий подзаголовок: «Семь наставлений мертвым. Написаны Василидом из Александрии, города, где Восток соприкасается с Западом. Переведено с оригинального греческого текста на немецкий язык». Василид был христианским философом в Александрии в первой половине второго столетия. О его жизни известно мало, и сохранились только фрагменты его учений (и ни одного его собственной руки), которые представляют космогонический миф. Сохранившиеся фрагменты и комментарии см. Bentley Layton ed., «The Gnostic Scriptures» (New York: Doubleday; 1987, pp. 4I7-44). Согласно Чарльзу Кингу, Василид по рождению был египтянином. До обращения в христианство он «следовал учению восточного гнозиса и пытался… совместить принципы христианской религии с гностической философией… Для этой цели он подобрал формы выражения своих новаций и оригинальные символы» («The Gnostics and their Remains» [Bell and Daldy; 1864], pp. 33-34). Согласно Лейтону (Layton), классический гностический миф имел следующую структуру: «Действие I. Расширение одиночного первопринципа (бога) в полную нефизическую (духовную) вселенную. Действие II. Сотворение материальной вселенной, включая звезды, планеты, землю и ад. Действие III. Сотворение Адама, Евы и их детей. Действие IV. Последующая история человеческой расы» («The Gnostic Scriptures», p. 13). Таким образом, в широком смысле «Наставления» Юнга представлены в форме, аналогичной гностическому мифу. Юнг обсуждает Василида в «Aion» (1951). Он уважает гностиков за то, что они нашли подходящие символические выражения самости, и отмечает, что Василид и Валентин «поддались влиянию большой доли естественного внутреннего опыта. Они, таким образом, как и алхимики, предоставляют целые залежи информации относительно всех тех символов, появившихся как следствие христианской вести. В то же время их идеи компенсируют асимметрию Бога, постулируемую догматом о privatio boni, в точности как те хорошо известные современные тенденции бессознательного к производству символов целостности для наведения мостов через пропасть между сознанием и бессознательным» (CW 9, 2, §428). В 1915 г. он писал письмо другу студенческих лет Рудольфу Лихтенану (Rudolf Lichtenhan), написавшему книгу «Die offenbarung im Gnosticismus» (1901). Из ответа Лихтенана, датированного 11 ноября, похоже, что Юнг запрашивал информацию относительно концепции различных человеческих личностей в гностицизме и их возможную связь с волевыми и податливым личностями по Уильяму Джеймсу. В «Воспоминаниях» Юнг сказал: «Между 1918 и 1926 гг. я серьезно изучал гностиков, ибо они тоже противостояли первобытному миру бессознательного. Они имели дело с его содержаниями и образами, которые, очевидно, были загрязнены миром побуждений» (стр. 226). Юнг уже читал гностическую литературу в процессе подготовки к работе над «Трансформациями и символами либидо». Существовал обширный корпус комментариев к «Семи наставлениям», который содержит некоторые ценные обсуждения. Однако, с ними следует обращаться осторожно, поскольку они рассматривали «Семь наставлений» в отрыве от «Liber Novus» и «Черных Книг», а также, не в последнюю очередь, комментариев Филемона, которые вместе предоставляют критическое контекстуальное разъяснение. Ученые обсуждали отношение Юнга к гностицизму и историческому Василиду, иные возможные источники и параллели для «Наставлений», а также связь «Наставлений» с последующими работами Юнга. См. в особенности Christine Maillard, «Les Septem Sermones aux Morts de Carl Gustav Jung» (Nancy: Presses Universitaires de Nancy; 1993). См. также Alfred Ribi, «Die Suche nach den eigenen Wurzeln: Die Bedeutung von Gnosis, Hermetik und Alchemie fur C. G. Jung und Marie-Louise von Franz und deren EinFluss auf das moderne Verstiindnis dieser Disziplin (Bern: Peter Lang, 1991); Robert Segal, «The Gnostic Jung» (Princeton: Princeton University Press, 1992); Gilles Quispel, «C. G. Jung und die Gnosis», Eranos-Jahrbuch 37 (1968); E. M. Brenner, «Gnosticism and Psychology: Jung's Septem Sermones ad Mortuos», Journal of Analytical Psychology 35 (1990); Judith Hubback, «VII Sermones ad mortuos», Journal of Analytical Psychology 11 (1966); James Heisig, «The VII Sermones: Play and Theory» Spring (1972); James Olney, «The Rhizome and the Flower: The Perennial philosophy, Yeats and Jung» (Berkeley: University of California Press, 1980), и Stephen Hoeller, «The Gnostic Jung and the Seven Sermons to the Dead» (Wheaton, 11: Quest, 1982).

Плерома, или полнота — это термин из гностицизма. Она играла центральную роль в валентинианской системе. Ганс Йонас утверждал, что «Плерома — стандартный термин для полностью развившейся множественности божественных характеристик, стандартное число коих — тридцать, которые образуют иерархию и вместе составляют божественный мир» («The Gnostic Religion: The Message of the Alien God and the Beginnings of Christianity [London: Routledge, 1992], p. 180). В 1929 г. Юнг сказал: «Гностики... выражали это как Плерому, состояние полноты, где пары противоположностей, да и нет, день и ночь, соединены, а когда они «проявляются», становятся или днем, или ночью. В состоянии «обещания» до проявления они несущи, нет ни черного, ни белого, ни доброго, ни злого» («Dream Analysis: Notes of the Seminar Given in 1928-1930, ed. William McGuire [Bollingen Series, Princeton: Princeton University Press, 1984], p. 131). В поздних работах Юнг использовал этот термин для обозначения состояния до существования, потенциальности, отождествляя его с тибетским Бардо: «Он должен... привыкнуть к идее, что «время» - относительная концепция, которую следует компенсировать концепцией «одновременности» Бардо — или плероматическим существованием всех исторических процессов. Существующее в Плероме как вечный «процесс» появляется во времени в апериодической последовательности, так сказать, повторяется много раз по неравномерному шаблону» («Ответ Иову», 1952, §629; см. также §§620, 624, 675, 686, 727, 733, 748). Различие, которое Юнг проводит между Плеромой и творением, имеет некоторые точки соприкосновения с различением Мейстером Экхартом Божественного и Бога. Юнг комментировал его в «Психологических типах» (1921, CW 6, §429f). Связь Плеромы Юнга с Экхартом обсуждается у Maillard, op cit., pp. 118-20. В 1955/56 гг. Юнг приравнял Плерому к идее алхимика Герхарда Дорна об «unus mundus» (едином мире) («Mysterium Coniunctionis», CW 14, §660). Юнг использовал это выражение для обозначения трансцендентального постулата о единстве, лежащем за множественностью эмпирического мира (Ibid., §759f).

В «Психологических типах» (1921) Юнг описывал «Дао» как «творческое бытие, зачинающее, подобно отцу, и порождающее, подобно матери. Это начало и конец всех существ» (CW 6, §363). Связь между Плеромой Юнга и китайским Дао обсуждается у Maillard, op cit., p. 75. См. также John Peck, «The Visio Dorothei: Desert Context, Imperial Setting, Later Alignments», pp. 179-80.

Букв. Unterschiedenheit. Ср. «Психологические типы» (1921), CW 6, §705, «Различение» [Differenzierung].

Principium individuationis — это идея из философии Артура Шопенгауэра. Он определял пространство и время как principium individuationis, отмечая, что позаимствовал идею у схоластов. Principium individuationis был возможностью множественности («Мир как воля и представление» (1819), стр. 145-46). Этот термин использовал Эдуард фон Гартманн, видевший его происхождение в бессознательном. Он означал «уникальность» каждого индивидуума в противоположность «всеединому бессознательному» («Philosophie des Unbewussten: Versuch einer weltanschauung» [Berlin: C. Dunker], 1869, p. 519). В 1912 г. Юнг писал: «Многообразие проявляется через индивидуацию. Этот факт подтверждает важный факт философии Шопенгауэра и Гартманна в глубоких психологических терминах» («Трансформации и символы либидо», CW B, §289). В серии докладов и презентаций в 1916 г. Юнг развил концепцию индивидуации («Структура бессознательного», CW 7 и «Индивидуация и коллективность», CW 18). В 1921 г. Юнг определял ее так: «Концепция индивидуации играет немаловажную роль в нашей психологии. Индивидуация в общем — это процесс формирования и обособления индивидуальных существ; в особенности развитие психологического индивидуума как существа, отдельного от всеобщности, от коллективной психологии. Индивидуация, таким образом — это процесс дифференциации, имеющий целью развитие индивидуальной личности» («Психологические типы», CW 7, §758).

Идея о жизни и природе как составленных противоположностями и полярностями играла была центрально представлена в «Натурфилософии» Шеллинга. Идея, что психический конфликт принял форму конфликта противоположностей и что исцеление является его разрешением играла важную роль в последующих трудах Юнга; см. «Психологические типы», 1921, CW 6, гл. 5 и «Mysterium Coniunctionis», 1955/56, CW 14.

Следующего абзаца до конца этого отрывка нет в «Черной Книге 6».

В опубликованных версиях «Наставлений» не появляются ни комментарии, следующие за каждым наставлением, ни Филемон. Личность, дающая наставления, предполагается Василидом. Эти комментарии были добавлены в «Исследованиях».

В интервью 1959 г. для BBC TV Джон Фриман спросил Юнга: «Сейчас вы верите в Бога?» Юнг ответил: «Сейчас? [Пауза.] Трудно ответить. Я знаю. Мне не нужно верить. Я знаю» William McGuire and R.F.C. Hull, eds., «C. G.Jung Speaking: Interviews and Encounters» (p. 428). Утверждение Филемона здесь кажется основанием для этого часто цитируемого и обсуждаемого высказывания. Этот упор на прямой опыт также соответствует классическому гностицизму.

31 января 1916 г. Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

Относительно обсуждения Ницше смерти Бога см. «Веселая наука» (1882, §108 и 125) и «Так говорил Заратустра», часть 4 («В отставке», стр. 271). Относительно рассуждений Юнга по этому поводу см. «Психология и религия», 1938, CW 11, §142f. Юнг комментирует: «Когда Ницше сказал: «Бог мертв», он выразил истину, которая верна для большей части Европы» (ibid., §145). На высказывание Ницше Юнг замечал: «Однако, будет правильнее сказать: «Он отверг наш образ, и где нам найти его снова?» (ibid.) Он продолжает обсуждать мотив смерти и исчезновения Бога в связи с распятием и воскрешением Христа.

Ср. «Попытка психологического истолкования учения о Троице» (1940), CW 11, §284f.

В 1932 г. Юнг комментировал относительно Абраксаса: «гностический символ Абраксас, составное имя, означающее триста шестьдесят пять... гностики использовали его как имя высшего божества. Он был богом времени. Философия Бергсона, la duree creatrice, выражает ту же идею». Юнг описывал его весьма похожим на это место образом: «как архетипический мир коллективного бессознательного чрезвычайно парадоксален, всегда и да, и нет, так и фигура Абраксаса означает начало и конец, это жизнь и смерть, потому он представлен чудовищной фигурой. Это чудовище, поскольку он жизнь растительности в течение одного года, весны и осени, лета и зимы, да и нет природы. Так что Абраксас действительно тождественен Демиургу, творцу мира. И как таковой он точно соответствует Пуруше, или Шиве» (16 ноября, «Visions Seminar», vol. 2, pp. 806-7). Юнг добавлял, что «Абраксас обычно представляется с птичьей головой, телом человека, хвостом змеи, но есть также львиноголовый символ с головой дракона, голова его коронована двенадцатью лучами, указывая на число месяцев» (7 июня 1933 г., «Visions Seminar», vol. 2, p. 1041-42). Согласно св. Иринею, Василид считал, что «правителя их зовут Абраксас, и поэтому этот (правитель) имеет в себе число 365» (Layton, ed., «The Gnostic Scriptures», p. 425). Абраксас представлен в работе Альбрехта Дитериха (Albrecht Dieterich) « Abraxas. Studien zur Religionsgeschichte des spatern Altertums». Юнг внимательно изучал эту работу в 1913 г., и его копия снабжена примечаниями. У Юнга также была копия «The Gnostics and their Remains» (1864) Чарльза Кинга, и в ней есть примечания на полях после абзаца об этимологии Абраксаса на стр. 37.

Гелиос — это греческий бог солнца. Юнг обсуждал солярные мифологии в «Трансформациях и символах либидо» (1912, CW B, §177f), а также в неопубликованной заключительной речи об Опицине Канистрисе на конференции Эранос в Асконе в 1943 г.

Следующих абзацев вплоть до конца отрывка нет в «Черной Книге 6».

Имеется в виду платонический месяц.

1 февраля 1916 г.

Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

Аристотель определял счастье как высшее благо (Summum Bonum). В «Сумме теологии» Фома Аквинский отождествлял его с богом. Юнг видел в доктрине Summum Bonum источник концепции privatio boni, которая, по его мнению, приводит к отрицанию реальности зла. См. «Aion», 1951, CW 9, 2, §§80 и 94. Потому здесь оно уравновешено «Infinum Malum».

В «Черной Книге 6» (см. Приложение С) Юнг отмечает, что Абраксас — это бог лягушек и что «Бог лягушек и жаб, безмозглый — это соединение христианского бога с Сатаной» (см. ниже). В последующих сочинениях Юнг утверждал, что образ христианского бога был односторонним, поскольку упускал фактор зла. Изучая исторические трансформации божественных образов, он попытался это исправить (в особенности, в «Aion» и в «Ответе Иову»). В своем замечании о том, как был написан «Ответ Иову» он писал, что в «Aion» «критиковал идею privatio boni как не соответствующую психологическим открытиям. Психологический опыт показывает нам, что все называемое нами «добрым» уравновешено равно сущностным «плохим» и «злым». Если «злое» не существует, откуда тогда необходимость существовать «хорошему»? Догматически ни «добро», ни «зло» не могут происходить от Человека, раз «Злой» существовал до Человека как один из «Сынов Бога». Идея privatio boni начала играть роль в церкви только после Мани. До этой ереси Климент Римский учил, что Бог правит миром правой и левой рукой, причем правая — Христос, а левая — Сатана. Взгляд Климента определенно монотеистичен, так как соединяет противоположности в одном Боге. Позднее христианство, однако, дуалистично в той мере, что отсекает одну из противоположностей, персонифицированную Сатаной... Если христианство утверждается себя как монотеизм, ему не избежать противоположностей, содержащихся в Боге» (1956, CW 11, стр. 357-58).

В 1942 г. Юнг отмечал: «концепция всеобъемлющего Бога с необходимостью должна включать в себя его противоположность. Это совмещение, конечно, не должно быть слишком радикальным, иначе Бог сойдет на нет. Принцип совмещения противоположностей, таким образом, должен быть дополнен своей противоположностью, чтобы достичь полной парадоксальности и потому психологической верности» («Дух Меркурия», CW 13, §256).

Следующих абзацев до конца раздела нет в «Черной Книге 6».

3 февраля 1916 г. Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

В 1917 г. Юнг написал главу о «сексуальной теории» в «Психологии бессознательных процессов», где представил критику психоаналитического понимания эротического. В переработанной в 1928 г. главе под названием «Теория Эроса» он добавил: «Эротика... принадлежит с одной стороны к изначальной импульсивной природе человека... С другой стороны она связано с высшими формами духа. Она процветает только когда дух и побуждение находятся в верной гармонии... «Эрос — могучий демон», - как сказала мудрая Диотима Сократу... Он не представляет всю нашу внутреннюю природу, но является по крайней мере одним из важнейших ее аспектов» (CW 7, §§32-33). В «Пире» Диотима учит Сократа о природе Эроса. Она говорит ему, что « 'Он великий дух, Сократ. Все, что определено как дух, находится между богом и человеком' / 'Какую фунцию они выполняют?' - спросил я. / 'Они толкуют и переносят сообщения от людей к богам и от богов к людям. Они доставляют молитвы и жертвы от людей, а также приказы и ответные дары от богов. Будучи посредниками, они наполняют разрыв между ними и позволяют вселенной образовать взаимосвязанное целое. Они служат посредниками для всякой дивинации, для жреческого мастерства жертвоприношения, ритуала и заклинания, а также для всякого пророчества и колдовства. Боги не связываются напрямую с людьми; они сообщаются и поддерживают с ними связь (во сне или в бодрствовании) только посредством духов». В «Воспоминаниях» Юнг рассуждает о природе Эроса, описывая его как «kosmogonos, творца и отце-мать всякого сознания» (стр. 387). Эту космогоническую характеристику Эроса следует отличать от использования Юнгом этого термина для описания женского сознания.

В 1954 г. Юнг написал обширное исследование на тему архетипа дерева: «Философское древо» (CW 13).

«Черная Книга 6» продолжает: «Мертвые: 'Ты язычник, политеист!'» (стр. 30).

5 февраля 1916 г.

В «Черной Книге 6» здесь появляется темный гость (см. ниже).

Следующих абзацев до конца раздела нет в «Черной Книге 6».

Это может указывать на пришествие христианства в Германию в восьмом столетии, когда срубались священные деревья.

Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

На семинаре 1925 г. Юнг сказал: «Плотское и духовное — пары противоположностей, которые нуждаются друг в друге» («Аналитическая психология», стр. 29).

«Фауст» Гете кончается видением Mater Gloriosa. В своей лекции «Фауст и алхимия» Юнг сказал об этом: «Mater Coelestis ни в коем случае нельзя считать Марией или Церковью. Она скорее Афродита Урания, как у св. Августина или Пико де Мирандолы, beatissima mater» (Irene Gerber-Munch, «Goethes Faust: Eine tiefenpsychologische Studie aber den Mythos des modernen Menschen. Mit dem Vortrag von C. G. Jung, Faust und die Alchemie» [Kusnacht, Verlag Stiftung fur Jung'sche Psychologie, 1997], p. 37).

В «Черной Книге 6» стоит: «Phallus» (стр. 41), как и в рукописной каллиграфической версии «Семи наставлений» (стр. 21).

В «Трансформациях и символах либидо» (1912) Юнг отмечал: «Фаллос — это создание, передвигающееся без конечностей, видящее без глаз и знающее будущее, а как символический представитель вездесущей творческой силы он утверждает бессмертие» (CW B, §209). Далее он продолжает обсуждение фаллических богов.

«Черная Книга 6» продолжает: «Мать — это грааль. / Фаллос — это копье» (стр. 43).

«Черная Книга 6» продолжает: «В сообщности мы движемся к источнику, который есть мать. / В особности мы движемся в будущее, которое есть оплодотворяющий фаллос» (стр. 46). В октябре 1916 г. Юнг дал две презентации в Психологическом Клубе касательно отношения индивидуации к коллективной адаптации; см. «Адаптация, индивидуация и коллективность», CW 18. Эта тема доминировала в дискуссиях клуба в тот год.

Этого абзаца нет в «Черной Книге 6».

Следующих параграфов до конца раздела нет в «Черной Книге 6».

Этого раздела нет в «Черной Книге 6».

8 февраля 1916 г. Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

29 февраля 1916 г. Юнг написал письмо Джоан Корри, комментируя «Наставления», в частности, последнее: «Изначальный творец мира, слепое творческое либидо, преобразуется в человеке посредством индивидуации, и из этого процесса, подобного беременности, появляется божественный ребенок; переродившийся Бог, больше не рассеянный по миллионам творений, а единый, и этот индивидуум, и в то же время все индивидуумы, то же во мне, что и в вас. У д-ра Л[онга] есть маленькая книга: VII sermones ad mortuos. Там вы найдете описание Творца, рассеянного в своих творениях, и в последнем наставлении найдете начало индивидуации, из которой возникает божественный ребенок… Дитя – это новый Бог, на самом деле рожденный во многих личностях, но они этого не знают. Он духовный Бог. Дух во многих людях, но один и тот же повсюду. Со временем и вы испытаете Его качества» (скопировано из дневника Констанции Лонг. Countway Library of Medicine, pp. 21-22).

Следующих абзацев до конца раздела нет в «Черной Книге 6».

В сентябре 1916 г. у Юнга состоялась беседа с душой, которая представляет дальнейшую проработку и прояснение космологии «Наставлений». 25 сентября: [Душа]: «Сколько светов ты хочешь, три или семь? Три – искренни и умеренны, семь – всеобщи и всеобъемлющи». [Я]: «Вот так вопрос! И вот так решение! Я должен быть честен: думаю, я хочу семь светов». [Душа]: «Семь, говоришь? Я так и думала. У них широкий размах – холодные светы». [Я]: «Мне нужна прохлада, свежий воздух. Хватит этой духоты. Слишком много страха и мало свободного дыхания. Дай мне семь светов». [Душа]: «Первый свет означает Плерому. / Второй означает Абраксаса. / Третий – солнце. / Четвертый – луну. / Пятый – землю. / Шестой – фаллос. / Седьмой – звезды». [Я]: «Почему не было птиц и отсутствовали небесная мать и небо?» [Я]: «Они все заключены в звезде. Глядя на звезду, ты смотришь сквозь них. Они мосты к звезде. Они образуют седьмой свет, высший, плавающий, поднимающийся с хлопаньем крыльев, освобожденный от объятий древа света с шестью ветвями и одним цветком, в котором дремлет Бог звезды. / Шесть светов одиночны и образуют множественность; единый свет един и образует единство; это цветущая кромка древа, святое яйцо, семя мира, наделенное крыльями, чтобы достичь своих мест. Из единого снова и снова возникает многое, а многое вызывает единое» («Черная Книга 6», стр. 104-6). 28 сентября: [Душа]: «А теперь попробуем это: нечто от золотой птицы. Это не белая птица, а золотая. Она иная. Белая птица – добрый демон, а золотая над тобой и под твоим Богом. Она летит перед тобой. Я вижу ее в голубой выси, летящей к звезде. В ней нечто от тебя. И она также собственное яйцо, содержащее тебя. Ты чувствуешь меня? Тогда спрашивай!» [Я]: «Скажи больше. Меня от этого подташнивает». [Душа]: «Золотая птица – это не душа; это вся твоя природа. Люди также золотые птицы; не все; некоторые черви, гниющие в земле. Но многие тоже золотые птицы». [Я]: «Продолжай. Я боюсь своего отвращения. Скажи мне, что ты постигла». [Душа]: «Золотая птица сидит на древе шести светов. Древо растет из головы Абраксаса, но Абраксас растет из Плеромы. Все, из чего растет древо, цветет как свет, преображенный, как лоно цветущей верхушки древа, золотой яйце-птицы. Древо света сначала – это растение, называемое личностью; оно растет из головы Абраксаса, его мысль среди многих. Личность лишь растение без цветов и плодов, переход к древу семи светов. Личность – предшественник древа света. Свечение цветет на нем, сам Фанес, Агни, новый огонь, золотая птица. Все это приходит после личности, именно тогда, когда он соединяется с миром, мир цветет из него. Абраксас – это импульс, личность, отличная от него, а древо семи светов – это символ личности, соединившейся с Абраксасом. Вот тут появляется Фанес, и он, золотая птица, улетает вперед. / Ты соединяешься с Абраксасом через меня. / Сначала ты даешь мне сердце, а затем живешь мной. Я мост к Абраксасу. Так древо света восходит в тебе, и ты становишься древом света, и Фанес восходит из тебя. Ты это предчувствовал, но не понял. В свое время ты должен был отделиться от Абраксаса, чтобы стать личностью, противостоящей импульсу. Теперь ты становишься единым с Абраксасом. Это происходит через меня. Ты этого сделать не можешь. Потому ты должен оставаться со мной. Соединение с плотским Абраксасом происходит через человеческую женщину, а с духовным – через меня; вот почему ты должен быть со мной» («Черная Книга 6», стр. 114-120).

В «Черной Книге 6» эта фигура появляется 5 февраля, в середине «Наставлений». См. прим. выше.

17 февраля 1916 г. В «Черной Книге 6» эту речь произносит сам Юнг (стр. 52).

В «Черной Книге 6» здесь стоит: «Мне нужна новая тень, ведь я распознал ужасающего Абраксаса и удалился от него» (стр. 52).

В «Черной Книге 6» этот голос описывается как «мать» (стр. 53).

В «Черной Книге 6» это произносит Юнг (стр. 53).

21 февраля 1916 г. В «Черной Книге 6» стоит: «[Я]: «Турок? Откуда путешествуешь? Ты исповедуешь ислам? Что ты хочешь сказать, глашатай Мохаммеда?» [Гость]: «Я говорю о полигамии, гуриях и рае. Вот о чем ты должен услышать». [Я]: «Говори и закончим эту муку» (стр. 54).

Версия этого диалога в «Черной Книге 6» включает следующее: «[Я]: «Так что о полигамии, гуриях и рае?» [Гость]: «Многие женщины равны многим книгам. Каждая женщина — книга, каждая книга — женщина. Гурия — это мысль, а мысль — гурия. Мир идей — это рай, а рай — это мир идей. Мохаммед учит, что гурии впускают верующего в рай. Именно это говорят и тевтонцы» (стр. 56). (Ср. Коран, 56:12-39). В северной мифологии валькирии сопровождали храбреца, павшего в бою, в Валхаллу и ухаживали там за ним.

24 февраля 1916 г.

Этого предложения нет в «Черной Книге 6».

28 февраля 1916 г.

Следующих двух абзацев нет в «Черной Книге 6».

Т.е. Христа.

12 апреля 1916 г. В «Черной Книге 6» эта речь не приписывается Филемону.

Ср. Ин. 8:1-11.

Ср. Мф. 21:31-32.

Ср. Ин. 9:13.

Имеется в виду платонический месяц.

Следующих шести абзацев нет в «Черной Книге 6».

Следующие два отрывка также появляются в «Сновидениях» после записей в середине июля 1917 г., предваренные заголовоком: «Фрагменты следующей книги» (стр. 18).

3 мая 1916 г.

См. выше.

См. выше.

В «Воспоминаниях» Юнг утверждал: «Бессознательные образы сами по себе лишены какой бы то ни было формы, и, чтобы они, эти образы, сделались «знанием», необходим человек, необходим контакт с сознанием. Начиная свои исследования в области бессознательного, я выяснил, что в моих фантазиях часто возникают фигуры Саломеи и Ильи. Затем они отошли на задний план, но спустя примерно два года появились снова. Удивительно, но они совершенно не изменились, говорили и поступали так, будто за это время ничего не случилось. Это была одна из самых невероятных ситуаций, в которые я когда-либо попадал. Я как бы начал все с начала, я стал им все заново объяснять и рассказывать. Это было поразительно. Только много позже я понял суть происшедшего: все эти два года они были погружены в бессознательное — в безвременье, оставаясь там, не входя в контакт с сознанием, не ведая о том, что происходило в этом мире». Похоже, речь идет об этом диалоге.

Остаток этого диалога не появляется в «Черной Книге 6».

См. прим. выше.

31 мая 1916 г.

1 июня 1916 г.

В «Черной Книге 6» тень отождествляется с Христом (стр. 85).

Симон Маг (первое столетие) был магом. В Деяниях Апостолов (8:9-24), став христианином, хотел приобрести власть передачи Святого Духа у Петра и Павла (Юнг рассматривал это как карикатуру). Другие сообщения о нем можно найти в апокрифических деяниях Петра и в сочинениях отцов Церкви. Он рассматривался как один из основателей гностицизма, и во втором столетии возникла секта симонианцев. Рассказывали, что он всегда путешествовал с женщиной, которую нашел в борделе Тира, и она была перерождением Елены Троянской. Юнг ссылался на нее как на пример фигуры анимы («Душа и земля», 1927 г., CW 10, §75). О Симоне Маге см. Gilles Quispel, «Gnosis als Weltreligion» (Zurich: Origo Verlag, 1951), pp. 51-70 и G.R.S. Mead, «Simon Magus: An Essay on the Founder of Simonianism Based on the Ancient Sources with a Reevaluation of His philosophy and Teachings» (London: The Theosophical Publishing House, 1892).

В «Воспоминаниях» Юнг комментировал: «В подобных снах, равно как и в мифологических путешествиях, старец и девушка нередко появляются в паре. Например, Симон-волхв, по преданию, странствовал с молодой девушкой по имени Елена, взятой им из публичного дома (предполагалось, что в нее вселилась душа Елены Троянской). В этом же ряду — Клингсор и Кундри, Лао-Цзы и следовавшая за ним повсюду молодая танцовщица» (стр. 206).

Т.е. Сатана.

В «Черной Книге 6» это предложение выглядит так: «Твой брат приходил до тебя, о учитель, ужасный червь, которого ты отверг, когда он, искушая, дал тебе в пустыне добрый совет» (стр. 86).

«Черная Книга 6» продолжает: «ведь он твой бессмертный брат» (стр. 86).

Юнг комментировал аллегорию Христа как змеи в «Aion» (1952, CW 9,2, §§369, 385 и 390).

См. выше.

Появляется на стр. 190 каллиграфического тома Liber Novus. Запись была неожиданно прервана на середине предложения на стр. 189. Этот эпилог появляется на следующей странице нормальным почерком Юнга. Он в свою очередь прерывается на середине предложения.

Нумерация страниц соответствует «Исправленному Черновику». Здесь соответствует стр. 245-248 выше (гл. «Таинство. Встреча»).

Здесь Юнг использует метафору, использованную Якобом Буркхардтом для описания изначальных образов Фауста и Эдипа, которую он цитировал в «Трансформациях и символах либидо» (1912, CW B, §56n).

Глава «Мистерии. Первая Встреча».

Это апокрифическая вставка в Лк. 6:4 из Codex Bezae, «Счастлив ты, человек, если ведаешь, что творишь; но проклят и нарушитель закона ты, если не ведаешь, что творишь» J.K. Elliot, ed., «The Apocryphal New Testament», p. 68. В 1952 г. Юнг цитировал это в «Ответе Иову» (CW 11, §696).

Глава «Развязка».

«Я звезда, странствующая с тобой» - цитата из митраистской литургии (Albrecht Dieterich, «Eine Mithrasliturgie» [Leipzig: B. G. Teubner, 1903], p. 8, line 5). Юнг вырезал продолжение этой цитаты на своем камне в Боллингене.

«Вы Боги». Это цитата из Ин. 10:33: «Иудеи сказали Ему в ответ: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но на богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом. Иисус отвечал им: не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги?».

Набросок Systema Munditotius; см. прил. А.

Перевод Sedric

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Что такое оккультизм?

Что такое Оккультизм?

Вопрос выведенный в заглавие может показаться очень простым. В самом деле, все мы смотрели хоть одну серию "битвы экстрасенсов" и уж точно слышали такие фамилии как Блаватская, штайнер, Ошо или Папюс - книги которых мы традиционно находим в "оккультном" разделе книжного магазина. Однако при серьезном подходе становится ясно что каждый из перечисленных (и не перечисленных) предлагает свое оригинальное учение, отличающееся друг от друга не меньше чем скажем индуисткий эзотеризм адвайты отличается от какой нибудь новейшей школы биоэнергетики.

Подробнее...

Что такое алхимия?

Что такое алхимия?

Душа по своей природе алхимик. Заголовок который мы выбрали, для этого обзора - это та психологическая истина которая открывается если мы серьезно проанализируем наши собственные глубины, например внимательно рассмотрев сны и фантазии. Мой "алхимический" сон приснился мне когда мне было всего 11 и я точно не мог знать что это значит. В этом сне, я увидел себя в кинотеатре где происходило удивительное действие. В закрытом пространстве моему внутреннему взору предстал идеальный мир, замкнутый на себя.

Подробнее...

Малая традиция

Что есть Малая традиция?

В мифологии Грааля есть очень интересный момент. Грустный, отчаявшийся Парсифаль уходит в глубокий лес (т.е. бессознательное) и там встречает отшельника. Отшельник дает ему Евангелие и говорит: «Читай!» И в ответ на возражения (а ведь на тот момент Парсифаль в своем отчаянии отрекся и от мира, и от бога), уточняет: «Читай как если бы ты этого никогда не слышал».

Подробнее...

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики