MAAP_conf_2017_banner

IZM – баннер

Shop.castalia баннер

Что такое Касталия?

     
«Касталия»
                – просветительский клуб и магазин книг. Мы переводим и издаём уникальные материалы в таких областях как: глубинная психология, юнгианство, оккультизм, таро, символизм в искусстве и культуре. Выпускаем видео лекции, проводим семинары. Подробнее...

Максимильян Волошин "Избранные эссе"

Оцените материал
(0 голосов)

Максимильян Волошин

Избранное

ПУТИ ЭРОСА

(Мысли и комментарии к Платонову «Пиру»)

1

Когда родилась Афродита, у богов был пир. Во время этого пира Пения — богиня Нищеты зачала сына от Пороса - бога Изобилия.1 Сын этот был Эрос. Зачатый в день рождения Афродиты, он стал ее товарищем и слугой. Афродита прекрасна, а он по самой природе своей стремится к красоте.

Но, сын Изобилия и Нищеты, он разделяет судьбу родителей своих. С одной стороны, он всегда нищ, совсем не нежен и не прекрасен, как думают многие, а худощав, грязен, не обут, бесприютен, ложится на землю, спит под открытым небом у дверей домов на улице, всегда терпит нужду и похож на мать.

С другой стороны, он, как отец, стремится всегда за прекрасным и добрым; он мужествен, предприимчив и силен. Ловкий охотник, он постоянно что-нибудь выдумывает, он проницателен и находчив, он философ, врач и чародей. Он ни смертен, ни бессмертен.

В течение одного дня он бывает то цветущ, полон жизни и всем изобилен, то он совсем умирает, то оживает снова. Он всегда посередине между нищетой и изобилием, между мудростью и неведением.

Он посредник между людьми и богами. Он великий Демон — среднее между смертным и бессмертным. Им связана вселенная. Через него проходят предсказания, молитвы и жертвы богам, заклинания и искусства прорицания и колдовства. Через него боги входят в сношение и в переговоры с людьми наяву и во сне.

Такими слова Диотима-Пророчица поучает Сократа истинной природе Эроса в Платоновом «Пире».

Со времени этой беседы афинских юношей, прерванной появлением пьяного Алкивиада, до нашего времени о природе Эроса не было сказано ничего более глубокого и исчерпывающего.

Несмотря на тысячи художественных произведений, лирических стихотворений, научных исследований, романов и трагедий, изучавших и изображавших все виды, формы, пути и стремления Эроса за эти двадцать веков, отделяющих нас от времени Платона, не было написано ничего, хотя бы отчасти раскрывающего ту сложность мировых вопросов любви и пола, которые раскрыты в «Сюмпосион». Когда с высоты платоновских построений смотришь на последующие века, многоликие, пестроязычные, разноглубинные, то кажет<ся>, что замутились воды познания и перестало быть видимо то дно человеческой души, на котором эллины различали каждый камень, каждый оттенок раковины. Самое ли дно морское изменило свой вид, или муть всяких илистых и органических осадков, моральных предрассудков, запрещений и установлений была принесена новым течением, влившимся в мир, но у нас исчезло то ясное спокойствие, с которым Платон подходит ко всем явлениям в области любви и пола. Он как бы сидит над глубокой водой и рассматривает задумчивым оком узоры дна, а современные исследователи той же области ныряют в глубину, подобно шиллеровскому «Пловцу», и выносят в руке то щепоть Ила, то горсть песку, то драгоценную жемчужину, то морские цветы, то чудовищного моллюска, а иногда гибнут бесследно и вовсе не возвращаются на поверхность.

«Пир» Платона не был и не может быть ни повторен, ни воссоздан в наше время. Он остается для нас единственным Евангелием Эроса, и нам дано только комментировать его.

Вот что гласит Нагорная проповедь путей Эротовых, .вложенная в уста Диотимы-Пророчицы: «Кто хочет правильно идти по этой дороге, тот должен, начиная с юного , возраста, искать прекрасные тела. Сначала, если он на верном пути, он должен любить только одно тело и только к нему создавать красивые речи. Затем он должен признать, что красота, заключающаяся в одном теле, родственна той, что находится в другом. И если подобает искать прекрасное вообще, то совсем не разумно думать, что красота во всех телах различна.

Проникнувшись этой мыслию, надо любить все прекрасные тела и оставить всякую исключительную страсть, считая ее ничтожной.

Красоту души следует считать более возвышенной, чем красоту тела.

Бывает в человеке прекрасная душа и некрасивая внешность, но этого достаточно, чтобы любить его и заботиться об нем. Это заставит его понять красоту в обычаях и законах, и он постигнет, что красота всюду одного порядка. Тогда красоту тела он сочтет ничтожной. От законов и обычаев он перейдет к наукам. Он станет созерцать красоту науки.

Глядя на красоту всего, он обратится к широкому океану красоты, он будет созерцать ее и создавать в своей плодотворной любви к мудрости много прекрасных и возвышенных речей и мыслей. Таким образом он укрепится, обретет силу и будет видеть только одну науку — науку Красоты.

Кто в тайнах любви был доведен до этой ступени благодаря постепенному и правильно направленному созерцанию красоты, тот, приближаясь к концу, увидит красоту вечную, не рожденную и не увядающую, свободную от смерти и от роста.

Эта красота не имеет никакой ощущаемой формы, ни лица, ни рук, ничего телесного; она также не мысль, не какая-либо наука. Она не заключается ни в каком ином существе, каковые, например, животное, земля, небо и что-нибудь иное. Она безусловно тождественна и неизменна себе. От нее происходят все другие роды красоты.

Истинный путь Эроса — это, начав с красот земных, подняться до красоты вечной. Подыматься словно по ступеням лестницы, переходя от одного прекрасного тела к другому, от двух ко многим, от красивых тел к прекрасным

деяниям, от деяний к знаниям, до тех пор пока, переходя от одних к другим, не дойдешь до совершенного знания самой красоты, пока не познаешь Прекрасное само по себе».6

Наше чувство, воспитанное одновременно на двух противоположных доктринах, из которых одна — христианская — требует презрения к чувственности, а другая, индивидуалистическая, проповедует искания, изысканности, дерзания и опыты в области пола, наше моральное чувство с трудом улавливает ту логическую нить, которая связывает переход от любви к одному телу <к любви> ко многим прекрасным телам, от тел к прекрасным деяниям, от деяний к знаниям и от знаний к созерцанию Вечной красоты. То, что было для эллина связано в единую цепь, для нас распалось на отдельные звенья, и отдельные звенья в различных системах нашей морали соединились в сочетания, с точки зрения Платона, произвольные и лишенные внутреннего смысла.

Так мораль бытовых устоев неизбежно соединяет прекрасные деяния с любовью к одному прекрасному телу. Мораль декадентская — созерцание вечной красоты с любовью ко многим телам. А любовь к знаниям, т. е. наука, или относится совершенно равнодушно к прекрасным телам, или рекомендует рассматривать Эроса как естественную потребность, как желание высморкаться, пообедать, выспаться.

Чтобы понять смысл и расположение ступеней математической прогрессии, которую дает Платон (в ней же очевидно даны не все члены и оторвано самое начало ее), надо подойти непосредственно к вопросу о начале и конце пола.

Не естественные науки и не моральные учения дадут, разумеется, ответ на эти вопросы. Его надо искать в тех символах и знаках, в которые человечество вложило свою древнюю сокровенную мудрость; и символы эти дошли до нас и в нас живут органически, бессознательно, частью утеряв свое первоначальное значение, но сохранив в себе ту потенциальную силу откровений, которая раскрывается на призыв каждого ищущего.

Возьмем исходным пунктом крест — символ по преимуществу, символ наиболее интимный каждому.

Значение символа крест имел до христианства, представляя собою знак фаллический, и, быть может, его значение в древности не так отлично от нашего христианского значения, как может показаться.

У Платона есть слова:

«Мировая душа распята на кресте мирового тела».

Смысл ее в том, что вся видимая природа — это распятый в материи бог.

И не Земля, — дети, вам мать — Голгофа,

С оного дня как распят Он, —

С оного дня, как Немезидой Неба

Распят по мне великий Пан, —

говорит Вячеслав Иванов.

Но смысл этих слов станет еще глубже, если применить их к образам индусской философии.

Мир — это греза Божества — Майя. Понятия Майя и материя тождественны. То, что греза для бога, для человека — материя.

«Может, мы и не живем, а это ангелы про нас сны видят», — говорит Ф. Сологуб. Сами мы — сон высших духов, но то, что вокруг нас — реальность сна; ибо и сон — вещество. Точно так же существуют вечные создания искусства, которые живут только потому, что мы видим про них сны. Сонная греза — это покрывало Майи. Одно покрывало возникает из другого, греза из грезы. Это мир.

Божество постепенно погружается в свою собственную грезу, растворяется в своих грезах, распинается в материи на кресте мирового тела.

Греза — это тело мысли. Слово — тело грезы. Вещество — это тело слова, потому что мир создан божественным Словом и вся природа - это огненное Слово, ставшее осязаемым для нашего сознания.

Все живое и сознающее — это луч Божества, срединного пламени, который постепенно погружается в бездну ма-

терии через все слои ее, чтобы окончательно погаснуть на дне. Тогда начинается обратное восхождение: материя должна просветиться, просиять внутренним светом и вернуться к божественному пламени теми же ступенями, по которым происходило нисхождение луча в материю. «Камень становится растением, растение - зверем, зверь — человеком, человек — духом, дух — Богом», — сказано в Каббале.

Все развитие мира представляет два одновременных и диаметрально противоположных течения: постоянное нисхождение и постоянное восхождение — мировая инволюция и мировая эволюция. В каждом человеке живет Бог, распятый во плоти. Крест символизирует этот процесс инволюции как распятие мировой души на кресте мирового тела.

Поэтому не удивительно то, что крест в древнейшей символике является знаком пола и имеет фаллическое значение.

Чтобы понять значение креста, надо рассмотреть его в связи с другими символическими знаками, в которых древнее знание скрыло космогонию мира.

Эти знаки суть:

круг с точкой в центре.

круг, пересеченный диаметром.

круг, внутри которого вписан крест.

просто крест.

круг, покоящийся на трехконечном кресте, египетский символ жизни, называющийся «Анг».

Крест четырехконечный с кругом наверху - астрологический знак утренней звезды - Люцифера.

крест с загнутыми концами, называемый «свастика».

Знак круга соответствует первому состоянию вселенной, в котором не было разницы между Богом и миром.

«Пространство - праматерь и праотец Сущего — дремало в своих покрывалах, навеки невидимых.

Времени не было, ибо спало оно в безысходном лоне пространства.

Мрак наполнял безграничное "Все", ибо отец, мать и сын были едино. Не было ни звука, ни молчания, ничего, кроме вечного Дыхания, которое никогда не прекращается и само себя не сознает».

Так говорит об этом моменте тибетская космогония -«Книга Джанов», книга Духов Познания.

Иными словами говорится то же в Риг-Веде:

«Не было смерти, но ничто не было бессмертно. Не было ничего, что отделяет день от ночи. Единый дышал без дыхания, сам в Себе, и не было никого, кроме него. Тьма царила, ибо все было покрыто мраком глубоким — темным Океаном. Семя, которое дремало в покровах своих, раскрылось под влиянием жара и стало единой природой. Сами боги только позднее возникли».

В последних словах мир символизируется уже кругом с точкой посередине.

«Книга Джанов» так передает этот момент первого возникновения жизни:

«И возникает внезапный трепет, который быстрым крылом своим охватывает всю вселенную и семя, скрытое во тьме; во тьме, которая веет над спящими водами жизни.

Тьма излучает свет, и свет роняет одинокий луч в воды, в утробу матери. Луч мгновенно пронзает девственное яйцо. Дрожь охватывает вечное яйцо, и оно источает смертное семя, которое сжимается в яйцо мира».

Эта картина возникновения жизни в безднах Хаоса переносит нашу мысль к тайнам зачатия. Тайна космическая соприкасается с тайной утробной. Действо пола, миг зарождения переносит нас к моменту возникновения вселенной.

Во чреве женщины проходят в строго логическом порядке все вечности возникновения вселенных. Учебник биологии может служить комментарием к «Книге Джанов» и к «Книге Бытия».

Этот космический процесс тождественный для Макрокосма вселенной и микрокосма человека прекрасно выразил Городецкий:

Я под солнцем беспечальным

Верю светам изначальным,

Изливаемым во тьму,

Сумрак — женское начало,

Сумрак — вечное зачало,

Верю свету и ему.

Свет от света оторвется,

В недра темные прольется,

И пробудится яйцо,

Хаос внуку улыбнется,

И вселенной сопричтется

Новозданное лицо.

Человек или планета

Проведет земные лета,

И опять спадет лицо

И вселенной улыбнется

И над Хаосом сомкнётся

Возвращенное кольцо."

Мир вступает в знак круга, пересеченного диаметром.

«Корень жизни был в каждой капле Океана Бессмертия, и весь Океан был сияющий свет, который был Пламя, Теплота и Движение.

Виждь: Се дитя, рожденное от двух: сияющее пространство, дитя пространства темного, возникшее из глубины великих темных вод. Это Дракон мудрости - пылающий и божественный. Он поднимает покрывало и развертывает его от Востока и до Запада. Он скрывает все, что по ту сторону, и делает видимым все, что по сю сторону - Великую грезу. Он указывает место сияющим звездам, потустороннее обращает в безбрежный океан пламени, а единое сущее - в великие Воды».

Возникают боги - устроители мира - сефироты, зоны, элоимы. Эти древнейшие боги по природе своей не имеют пола и потому становятся в представлении древнейшего человечества двуполыми, муже-женскими: Зевс с женскою грудью, Венера с бородой, двуполый Гор.

«Праматерь-праотец Пространство развертывает ткань, один край которой исходит от Духа, который есть свет, рожденный из единой и нераздельной Тьмы, а другой край касается тени его — материи. Ткань эта - мир»."1

Боги-устроители творят мир своим словом. Возникает органическая жизнь, заключенная в божестве. Уже совершаются циклы органических рождений, но сознание всей природы лежит в Боге. Пол существует, и он уже двойственен, но неразделен; он гермафродитичен, как стали позже и боги в представлении человека.

Этот цикл обозначается знаком креста, вписанного в круг ф.

Еще ступень, и круг отпадает; остается один крест: Символ возникновения пола; отсутствие круга — это отпадение от Бога. Знаменательна эта слиянность символов в знаке креста: отпадение от Бога и обетование Христа.

В Зогаре говорится: «Были древние миры, которые погибли, начав существовать. Они не вылились в формы. Они были искрами. Так кузнец, кующий железо, сыпет во все стороны искры. Искры - это первичные миры, которые не могли развиться, потому что священная сущность не приняла еще своей формы и не стала Царем и Царицей».

(То есть духом и материей — первичное возникновение пола.)

Библейское падение ангелов аналогично падению человека. И то и другое — неизбежное и нормальное нисхождение божества по ступеням инволюции.

Крест, заключенный в круге, обозначает человека, существовавшего и размножавшегося в божестве.

Крест без круга — это окончательное разделение полов и самостоятельность человека.

Человек, созданный элоимами, был Автоматом — им элоимы чувствовали себя в низших слоях материи, но чувствительный орган сам был бессознателен.

Люцифер открывает человеку познание «добра и зла», то есть великий закон, повелевающий жертвовать собой до конца, закон, запрещающий оставаться на одной ступени; неизбежность идти вниз или вверх — быть подобным богам.

«Будьте как боги, распинаемые в материи», — говорит Люцифер и этим раскрывает человеку путь к творчеству.

Знак отпада от Элоима - непосредственного творца человека, выражен в египетском символе Анг, представляющем трехконечный крест, увенчанный кругом +. Это — символ жизни. И еще полнее этот символ в древнем астрологическом знаке утренней звезды – Люцифера.

Божество и мир, созданный Божеством, означенные знаком круга, остаются вне человека. Человек отделяется от Бога, и мир покоится на плечах креста, как небо на плечах Атланта.

Знак креста знаменует, как мы видели, нечто большее, чем скрещение мужского и женского начала, которое скрыто в нем, как одно из многих значений, в нем скрыт смысл пересечения духа и материи, символ нисхождения и восхождения, и конечное значение его — сам человек. Крест — это человек.

«Облеченный в крест тела своего» - говорится в древних текстах.

В человеке пересекаются течения двух мировых полов — духа и материи. В человеке происходит и инволюция, и эволюция. И человек, будучи физическим телом, мужчиной или женщиной, тем не менее в сущности своей человеческой остается божественным гермафродитом, моментом скрещения вечных творческих токов жизни: нисхождения и восхождения духа и материи.

То, что мы на земном языке называем мужским и женским, — это вторичный или третичный, а может, еще более дальний отблеск мирового разделения вселенского пола.

И все эти разделения кладут свои грани на душу чело-q йека и усложняют и путают своей повторностью основную Двойную комбинацию пола.

История макрокосма повторяется в микрокосме - в человеке. Сперва человек, как Бог, потенциально носит весь Мир в себе. Посредством пола субъективное становится объ-ктивным. На низших ступенях животной лестницы есть существа, которые - один пол. У них нет даже рта и желудка. Эфемеры живут несколько мгновений: рождаются вечером, любят и умирают, не видев Солнца.

Пол вызывает в нас наши чувства восприятия. То, что было внутри нас, становится объективным миром, окружающим нас. Весь внешний мир мы, в сущности, рождаем из себя и осязаем его пентаграммой наших чувств. Пол ведет за собой наше зрение, слух, ощупь, обоняние, вкус.

Все наши чувства восприятия возникают через него, и он нудит возникновение новых чувств, чтобы постепенно все наше субъективное перелить в объективное.

Все физическое тело должно до конца перегореть, истратиться в поле. Эволюция человека представляет обратное течение: постепенное расширение своего Я; восприятие внешнего мира внутрь себя. Это постепенное признание, оправдание, принятие мира.

Полное значение свое крест получает в той форме, которая называется свастика — равноконечный крест с концами, загнутыми под прямым углом в одну и ту же сторону, что придает кресту вихревое, вращательное движение J-fj.

Две линии, пересекающиеся в кресте, знаменуют дух и материю, как конечное противоречие, основную непримиренность, соединенную во вселенском поле. Но крест остается статическим знаком - определением и обетованием.

Свастика же, со своим наступательным вихревым движением, является истинным символом творческого Эроса — путеводителя по нисходящим и восходящим ступеням мира. Свастика — это окрыленный, вращающийся пол — творческий вихрь, пронзающий вселенную.

Но в словах «окрыленный пол» есть уже внутреннее противоречие: окрылен не пол — окрылен Эрос. Пол в узком, человеческом смысле статичен, так же как и крест. Пол всегда — момент, всегда определенная ступень, но не переход со ступени на ступень.

Пол — это замыкание духа в веществе, угасание, помрачение. Умножение форм — «плодитесь и множитесь». Отпадение от Бога совершается не в области пола, а в области Эроса, и только Эросом может произойти возврат человека к Богу.

Это Элоим дает закон: «Плодитесь и множьтесь». Деторождение призывает людей к Элоиму. Деторождение — это естественный ритм, и ключ его в руках Бога. Деторождение — это все еще крест, заключенный в круге.

Освобождение может совершиться только новым ритмом, и этот иной ритм — смерть. С отпадением человека в материю мир пронизывается грозным ритмом смерти. В ритме смерти человек находит свою самостоятельность и самосознание. Здесь загадочная близость любви и смерти.

В стихию пола влилась огненная струя Эроса, которая должна довести пол до полного истощения, должна истратить, раздробить, опрозрачить физическое тело до самого Конца, чтобы дать ему воскресение в духе. Но не уничтожиться, не погибнуть должно физическое тело — оно должно преобразиться. Тело в этом горении достигнет своего высшего совершенства: должна исчезнуть боль, которая приковывает наше сознание к физическому телу и заслоняет от нас познание иных частей нашего великого организма.

Во всей сложности делений мира, которые скрещива-|!- ются в человеке, в конечном упрощении и обобщении в нем ? действуют две силы: сила пола во всей ее мировой сложности, которая руководит его нисхождением и должна всю | божественную изначальную сущность его обратить в тело, ' и сила Эроса тоже во всех многообразных аспектах его, ко-' торый все тело его должен обратить в дух и вести его вверх к сознательному единству.

Пол — инволюция, нисхождение.

Эрос — восхождение, эволюция.

Только в этом смысле и только по отношению к человеку я буду употреблять теперь понятия, чтобы не смешивать с иными одноименными космическими понятиями, находящимися в иных плоскостях.

Пол и Эрос нераздельны и антиномичны. Бог воплощается в человеке, ищет сознательного совершенства в воплощении. За воплощение платит смертью.

Земная смерть — есть радость Бога. Он сходит в мир чтобы умереть.

Эрос, ведущий человека по восходящей линии, непрестанно борется против пола как против деторождения Он должен прежде истощить пол, сделать его бесплодным, чтобы великий животный ритм, находящий себе исход в деторождении, перевести в более высокие области, бессознательное дробление в потомстве обратить в сознательное мистическое творчество.

В поисках исхода из деторождения Эрос устремляет искание пола от красоты женского тела на красоту человеческого тела вообще, от одного тела ко многим, от прекрасных тел к прекрасным деяниям, от деяний к знаниям и от знаний к созерцанию вечной красоты, согласно порядку ступеней, раскрытому Диотимой Сократу.20

Человек похож на уровень воды в двух соединенных сосудах. Повышение уровня в одном сосуде неизбежно вызывает понижение в другом.

Пол и Эрос, как две бадьи на коромысле колодца.

Когда Эрос подымается к божеству, пол, отходя от божества, опускается в грех.

«Так силы небесные нисходят и восходят, простирая друг к другу золотые бадьи», - говорит Гёте.

Пол ищет греха, смерти, растворения в материи. Эрос преодолевает смерть, ищет воскресения, высшего слияния, преображает, просветляет материю.

Поэтому стремление вверх в область Эроса связано с падением вниз в области пола.

Для Платона это было законом. Но он не различал ступеней вниз и ступеней вверх. Для него все ступени были вверх, и стремление к созерцанию Вечной красоты для него естественно начиналось с погружения в те области, которые мы зовем областями порока и сладострастия.

Для нас это обратилось в трагедию духа, в непримиримую антиномичность нашей природы.

Теперь перейдем в ту область борьбы Эроса с деторождением, в ту область уклонов и обходов пола, которая для эллина была естественным путем к духовной красоте, а в наше время превратилась в область запрещенную и внушающую отвращение и ужас.

Платон так говорит устами Аристофана о возникновении страсти:

«Человеческая природа была не такая, как теперь, а совсем иная. Она была и мужская, и женская, и андрогинная, и все люди были круглыми, соединенные по два плечами и бедрами. Они ходили прямо: и вперед и назад, как им было угодно. А когда они хотели идти быстрее, то неслись кубарем, опираясь на все свои восемь оконечностей.

Они были ужасно сильны и крепки и вместе с тем настолько мужественны духом, что пытались сражаться с богами.

Тогда Зевс рассек людей надвое, как делят яйца пополам волосом, и приказал Аполлону залечить раны и повернуть лица людей в сторону разреза.

После этого разделения каждая половина старалась встретить ту, от которой она была отделена, и, встретившись, люди стали обниматься руками и сплетаться с такой силой, чтобы слиться, что погибали от голода и бездействия.

Вот с какого отдаленного времени любовь присуща человеку. Она возвращает нас к прошлому состоянию, из двух делая одно, восстановляет первобытное совершенство человеческой природы.

Каждый из нас только половина человека, отделенная от своей половины, как камбала. Мужчины, происшедшие из существ, соединявших в себе оба пола, т. е. от андрогинов, любят женщин. Что же касается женщин, происшедших от существ женского пола, то они не обращают внимания на мужчин и более склонны к женщинам. Мужчины, которые происходят от существ мужского рода, ищут мужчин. Среди отроков они первые потому, что их характер наиболее мужественный. Их напрасно обвиняют в бесстыдстве. Не по недостатку стыда они ведут себя таким образом, а по мужественности и силе своей натуры стремятся к себе подобным.

Доказательством этому служит то, что с годами они оказываются наиболее способными служить государству.

Если им удастся встретить свою половину, их охватывает нежность, симпатия и любовь. Они проводят жизнь вместе и не в состоянии дать отчета, чего желают друг от друга Не одно удовольствие чувств составляет для них счастье их общей жизни. Ясно, что душа их ищет чего-то иного, чего им не высказать словами и что они только угадывают, предчувствуют, выражают одними только намеками.

Причина в том, что наша первобытная природа была едина и мы были совершенны. Стремление к этому единству зовется любовью — Эросом».

Эта дерзкая фантазия, вложенная Платоном в уста Аристофана, носит характер грандиозного и мистического буффонства, подобно средневековым Химерам и орнаментальным чудовищам и карикатурам готических соборов. Титанический комизм придает особую пластичность и реальность отвлеченным символам, лежащим в основе этой притчи «о круглых людях». В описании их Аристофан совпадает неожиданно с видением пророка Иезекииля, который видел четырех божественных существ, которые были похожи на людей, и между тем представлялись ему в виде колес, которые двигались в четыре разные стороны, ибо в них пребывал дух живой.

Круглые люди — символ древнего, неразделенного пола.

В своем четком и ясном рассказе Аристофан упрощает происшедшую катастрофу, говоря только о физическом теле человека и умалчивая о той божественной сущности, которая низошла в материю во образе человека.

Рассекновение физического тела на два пола, уже потенциально существовавшие в нем, ведет к тому, что андрогинное существо, ставшее мужчиной, свою женскую сущность воплощает в своем духе, а ставшее женшиной вырабатывает себе мужскую душу.

Мистически все люди остаются андрогинами и пол души всегда противоположен полу тела. Поэтому женская интуитивная душа мужчины должна быть оплодотворена мужской аналитической душой женщины, и только тогда она можетрождать в духе, то есть в творчестве

Первобытная космическая разница полов, существующая в природе, стирается и уравновешивается духом человека, который снова возвращается в своем обратном восхождении к ступеням андрогинного единства природы.

Интеллектуальное господство мужчины в человеческом обществе уже служит ясным указанием, на какую высоту поднялся восходящий дух человека и как сгладились все отличия и разницы мужского и женского в человеческом мире.

Тип рода — женщина. Мужчина — случайность. Во всей природе основной пол - женский.

В области чистого пола женская воспринимающая стихия - это всё.

Реми де Гурмон в своей книге «Physiquedel'Amour» говорит со всей грубою точностью естественно-научного жаргона:

«Самка — это механизм, который для того, чтобы прийти в движение, должен быть заведен ключом. Самец - это ключ. Были сделаны опыты оплодотворения при помощи фальшивых ключей. Посредством различных химических раздражителей - кислот, алкалоидов, сахара, соли, алкоголя, эфира, хлороформа, стрихнина, газа, углекислоты удавалось вызвать цветение морских звезд и оплодотворение морских ежей».

Вся инволюция лежит в женской стихии. Пол в женском, а не в мужском. Вечно-женственное — идеал пола. Вечно-мужественное - идеал Эроса. Но в человеческом мире это не совсем так, потому что все мы гермафродиты в духе своем, и разделение физической стихии в человеке стало почти формально. Самосошанием человек стоит уже вне пола,

«Оплодотворение в том смысле, как обыкновенно принимают это понятие, чистая иллюзия, — продолжает Р. де Гурмон. — Мужчина не оплодотворяет женщины. То, что происходит, — несравненно более таинственно и более просто. От мужчины и от женщины в момент зачатия самопроизвольно рождаются без оплодотворения маленькие существа, мужские и женские. И уже между двумя из этих вновь созданных существ происходит оплодотворение. И от них уже родится некое новое существо, которое, вырастая естественным ростом, становится человеком».

Настолько отдаленно и слабо человек соприкасается с первичной неуклонной сферой пола и деторождения. Зарождение совершается между двух неведомых его сознанию микроскопических существ. Сам же он всем своим существом живет в области Эроса.

Я продолжаю цитировать Реми де Гурмона «"Physiquedel'Amoursexuelle", единственный естественно-научный труд, в котором сделана попытка широкого научного обобщения в области пола; там между прочим Р. де Гурмон высказывает такие весьма важные и знаменательные мысли о морали

«Невежество — тиранично. Те, кто изобрел естественную мораль, весьма мало знакомы с природой; это позволяет им быть строгими, ибо никакое точное знание не затрудняет уверенности их суждений. После внимательного изучения видов любви, существующей в животном царстве, каждый моралист станет скромнее, если не придет к сознанию полной невозможности определить естественность или неестественность данного факта».

В действительности же все естественно.

Изобретательность каждого вида в отдельности невелика, но изобретательность всей фауны вообще — огромна, и нет таких человеческих изобретений - из тех, которые мы называем извращениями, которые не были законны и нормальны в той или другой области животного царства.

Стихи Бодлэра, бичующие тех, которые хотят «auxcho-sesdel'AmourmelerI'honnetete», имеют не только моральное значение, но и научное.

Медики, изучавшие эти вопросы, имели дело только с болезнями, и на их наблюдениях основываться никак нельзя.

Чрезвычайно трудно провести линию между нормальным и ненормальным, особенно когда дело идет о человеке.

Что же нормально и что естественно? Природа не знает определения «естественно», которое взято из ее души, исполненной иллюзиями, частью в ироническом смысле, частью по невежеству.

Человек, который соединяет в себе все возможности лсивотных, все трудолюбивые инстинкты, все виды производств, не мог не унаследовать методов пола: и нет ни одного вида сладострастия, которое не было бы в природе нормально для того или иного животного типа.

Паучихи и богомолы съедают своих самцов; жабы-самцы высасывают из своих самок икру, чтобы оплодотворить ее; большая часть рыб совершенно не знает своих самок и не прикасается к ним, оплодотворяя непосредственно икру, так что влечение их пола устремлено у них на предмет, имеющий отношение к женщине, но не самое женщину, как у тех из людей, которых медики записывают в класс фетишистов; есть роды ули-+ок-гермафродитов, которые в периоды любви составляют кольцеобразные хороводы, подобные тем фигурам, которыми раздражали сонную пресыщенность Тиберия и Гелиогабала и которые в древности носили позорное имя *спинтриев»; у пиявок-гермафродитов мужской и женский пол находится На различных оконечностях тела, что ведет к той форме двойного объятия, Которая считается такой постыдной в медицинских хрониках... и так далее; Длинная вереница чудовищных образов, напоминающих дьявольские шабаши средневековых ведьм и чудовищные оргии Брсйгеля Адского.

Все сладостные, чудовищные, страшные и мистические виды любви, которые искушающий и многохитрый пол рассеял по всем ступеням великой лестницы живых существ, соединены в человеке, и по тайной индусской «Кама Сутра» они составляют шестьсот шестьдесят шесть фигур любви -«Venerisfigurae», изображавшихся на стенах древних храмов и на алтарях Афродиты Пестропрестольной.

Через шестьсот шестьдесят шесть символических ступеней звериного естества, через 666 различных видов страстного огня, должен пройти божественный дух, чтобы просиять алмазным светом высшей мудрости, которая в единой руке соберет все нити физической природы и сделает человека действительным, верховным повелителем ее.

В этом смысл стихотворения Вячеслава Иванова.

Триста тридцать три соблазна, триста тридцать три обряда,

Где страстная ранит разно многострастная услада,

На два пола — знак раскола — кто умножит, сможет счесть:

Шестьдесят и шесть объятий и шестьсот приятии есть.

Триста тридцать три соблазна, триста тридцать три дороги –

Слабым в гибель, - чьи алмазны светоносные сердца,

Тем на подвиг ярой пытки, — риши Гангеса и йоги

Развернули в длинном свитке от начала до конца.

В грозном ритме сладострастии, к чаше огненных познаний,

Припадай, Браман, заране опаленным краем уст,

Чтоб с колес святых бесстрастии клик последних заклинаний

Мог собрать в единой длани все узлы горящих узд.

Эрос ведет человека трудным и страстным путем через триста тридцать три символических ступени соблазна.

Становятся понятны теперь слова Диотимы о том, что Эрос похож на мать свою Пению, что он всегда нищ, совсем не нежен и не прекрасен, как думают многие, а худощав, грязен, необут, бесприютен, ложится на землю, спит под открытым небом у дверей домов на улице и всегда терпит нужду.

Таков Эрос, совершающий свой путь в стихии пола. Но из этой стихии он ведет к мужественным деяниям, знаниям и к созерцанию вечной красоты.

Через грозный ритм сладострастия он ведет к алмазным и девственно чистым ступеням высшего Познания.

Эти ступени недоступны тем, кто не прошел первых ступеней и не держит в руках горящие узды страстей своих.

Эрос ценит только преодоленную страсть. Там, где нет преодоления, — там нет и Эроса.

Перед лицом Эроса порок и добродетель — только два различных вида одного и того же очистительного пламени, в котором сгорает физическая природа человека.

Перед лицом Эроса пламя аскетизма и пламя сладострастия одинаково святы, и своим переменным огнем одинаково прокаливают и опрозрачивают физическую природу человека.

В индусской притче Брама говорит умершему великому Святому:

«Тебе осталось немного воплощений в физическом мире. Чем хочешь ты быть на земле: шесть раз святым или два раза демоном?

— Конечно, я хочу быть два раза демоном, — отвечает Святой».

Путь порока труднее, мучительнее и страшнее, но он более прямо ведет к конечной цели и к слиянию с Божеством. Поэтому следует, согласно Платону, с юного возраста искать прекрасные тела. Сперва любить тело Женщины, потом человеческое тело вообще, оставив всякую исключительность, постепенно переходя от тела к душе, от души к деянию, от деяний к знанию и созерцанию Вечной красоты.

В грозном ритме сладострастии, к чаше огненных познаний

Припадай, Браман, заране опаленным краем уст,

Чтоб с колес святых бесстрастии клик последних заклинаний

Мог собрать в единой длани все узлы горящих узд.

Прогрессия морального восхождения развивается Ди-отимой совершенно последовательно. Это постепенное освобождение Эроса от похоти.

Любовью похотливой и сладострастной правит Афродита Всенародная — Афродита Пандемос. Эрос возникает только тогда, когда похоть заменяется восторгом пред красотой тела и перед красотой души. Эрос ничего общего не имеет с деторождением. Он стремится к красоте. «Эрос рождает в красоте», — говорит Диотима.

Вл. Соловьев ставит закон обратной пропорции между силой любви и деторождением. Эрос уже не может насытиться обладанием. Безысходность — основное качество Эроса.

«Безысходность и глубина — это признаки величайших таинств Земли».

Похоть подымает голодную волну страсти, бросает Мужское на женское и, сжав два тела в огненном трепете, отпускает их сытыми и равнодушными. Эрос же никогда не Может удовлетвориться, никогда не может насытиться. Голод в страсти может толкнуть Эроса к сплетению тел, но никакие Обладания не могут дать ему выхода, так как Эрос творит только в Красоте. Поэтому, когда встречаются две половины Древнего «Круглого человека», они сплетаются руками с такой силой, что погибают от голода и бездействия.

Юноши, беседующие в «Пире», хотят освободить человека от похоти и совершенно логично отрицают пол. Павза-ний говорит:

«Эрос Афродиты Всенародной груб и совершает только низменные поступки. Этому Эросу предаются простые люди. Они любят всех — мужчин и женщин — и предпочитают тело душе.

Эрос Афродиты Небесной стремится только к одному полу. Он внушает любовь к полу более великодушному, более умному. По любви к юношам можно узнать служителей истинной любви. Они привязываются к юношам в том возрасте, когда начинает у тех уже развиваться ум и расти борода. Они остаются верными на всю жизнь. Они не станут пользоваться неблагоразумием юноши, чтобы, посмеявшись над ним, потом покинуть его и бежать к другому. Следовало бы, право, установить закон, запрещающий любить слишком молодых людей, чтобы не отдавать своих забот столь еще неопределенным существам. Неизвестно, чем станут эти мальчики впоследствии телом и душой, в какую сторону обратятся они — в сторону добродетели или порока. Люди мудрые сами возлагают на себя такой закон. Но надо заставить ему подчиниться грубых любовников, потому что именно эти люди унижают любовь. Благодаря им говорят некоторые, что постыдно ухаживать за любимым человеком, но говорят это ввиду неуместной и неправильной любви. Ничего нет дурного в деле, совершаемом правильно и законно.

В Ионии и в иных странах, подчиненных, варварам, считают постыдными и любовь, и философию, и гимнастику. Тираны не желают видеть в своих подданных ни сильной дружбы, ни сильного духа. А эти свойства лучше всех создают любовь. Тираны Афин испытали это некогда на себе: любовь Аристогетона и дружба Гармодия сокрушили их владычество. Таким образом, ясно, что в тех странах, где юноше считается позорным отвечать на любовь юноши, такая суровость ведет свое начало от порочности законодателей, от несправедливости тиранов и трусости подданных».

Павзаний продолжает свою мысль:

«Порочным я называю того пошлого любовника, который тело предпочитает душе, потому что его любовь непродолжительна _ он любит вещь тленную. Едва проходит цвет молодости того, кого он любит, как он улетает уже к другому. Влюбленный же в прекрасную душу остается верным всю жизнь».

Федр еще более резко, чем Павзаний, подчеркивает любовь юноши к юноше в противоположность похоти мужчины к женщине:

«Ни знатность, ни почести, ни богатство, а только Эрос научает нас, как хорошо поступать в жизни, т. е. как избегать постыдного и стремиться к добру. Если бы когда-нибудь Йогли существовать народ или войско, состоящее только из влюбленных друг в друга, то народ этот более других любил йы добродетель и ненавидел бы порок. Люди, соединенные таким образом, могли бы в сражении покорить весь мир».

Со времени Платона пути Эроса не изменились, но прохождение по ним сделалось и труднее и опаснее. То, в чем ^лдины видели нормальный и естественный переход от пола к духу, для европейского общества стало отвратительным и ужасным явлением, занесенным в рубрику психических болезней. Платон сказал бы, что эта суровость «ведет начало б&бе от порочности законодателей, от несправедливости тиранов и трусости подданных».

По-прежнему «силы небесные восходят и нисходят, простирая друг к другу золотые бадьи», и золотая бадья Эроса, поднимаясь к Богу, влечет за собой отпаденье пола от Бога в грех.

По-прежнему тот, кто возлюбил не одно женское тело, а человеческое тело вообще, ищет в обладании исхода для своего безысходного чувства, по-прежнему сложная душа Человека в своем восходящем движении ищет конечное единение, мужскую стихию духа устремляя к мужской, в противоположность полу, который нудит соединение противоположного и дробление человеческого духа в потомстве.

Надо останавливаться на этих отпадениях и уклонах путей Эроса потому, что, находясь в глубоком противоречии с моральными убеждениями современного общества, они вызывают слепую ненависть и безусловное осуждение в тех областях переживаний человеческой души, которые нуждаются в особенно беспристрастном и спокойном обсуждении и исследовании.

Путь мужской любви вовсе не представляет неизбежного пути Эроса. Многие, конечно, никогда не столкнутся с этими ступенями и пройдут, не замечая и не подозревая об них.

Эрос борется вовсе не за мужчину и вовсе не против женщины. Он борется против материи, которая представляет женскую стихию мира, в противоположность духу - стихии мужской. В человечестве женщина и мужчина совершенно не являются представителями этих мировых стихий.

Человечество, само по себе, вне каких бы то ни было делений пола, является мужской стихией по отношению к женской стихии — природе.

Женщина, так же как мужчина, идет путями Эроса. В человечестве на своих первых ступенях эти пути представляют борьбу не против женщины, а против похоти, против деторождения.

Эрос стремится всю энергию пола перевести в искусство, в науку, в художественное творчество, в религиозное увство.

И любовь между юношами у Платона вовсе не подразумевает физической связи. Платон допускает ее, извиняет ее как остаток похоти к женщине, но он говорит только о любви к мужскому духу. И ставит в последней части «Пира» идеалом совершенно чистую любовь Сократа к Алкивиаду, намеренно подчеркивая, что между ними не было физического прикосновения.

В христианстве борьба Эроса против похоти и деторождения вылилась в аскетизме и в борьбе с плотью.

Мужскую стихию, которую искали платоновские юно-щи, христианство нашло в духе.

Пламя мистики так же сжигает и очищает тело, как и пламя земной страсти. Поэтому в мистический аскетизм вливается так неожиданно и соблазнительно волна чувственности и сладострастия, как это было в Испании в XVIIвеке во времена св. Терезы.

Пути христианского средневекового Эроса в извилинах едоих настолько же жутки, сомнительны и двусмысленны, насколько ясны и гармоничны пути Эроса Эллинского; но те же ступени сгорания плоти, в аскетизме, проходят в самой душе человека. Искушения христианских святых аналогичны сатанинским оргиям и шабашам ведьм.

Также, как и Эрос, Христос ставит первыми ступенями на пути к себе отпадение от Бога в грех. Он ищет заблудшую овцу. Добродетельному праведнику он предпочитает раскаявшегося грешника. Он зовет к себе уже прошедших сквозь горн страстей: Магдалину, разбойника, мытаря.

Ближе к Христу тот, кто глубже погружен в грех, кто больнее и унизительнее распят в материи, как Петр — вниз головой.

Отпадший Ангел ближе к Христу, чем Элоим. Человек ближе, чем Ангел. Ибо Ангелы - это демоны, которым еще предстоит воплощение. Апостол Павел говорит о том, что человек выше Ангелов.

Пути Христа сплетаются и совпадают с путями Эроса.

Слова Парменида о творении:

«Первый бог, который был создан, — Эрос» — странно созвучны словам «В начале было Слово». Гезиод говорит: «В начале был Хаос, затем широколонная земля (т. е. материя), основа всего сущего, и Эрос».

«Нет бога древнее его, и имен его родителей мы не Встречаем ни у прозаиков, ни у поэтов», — говорит Федр в Начале «Пира», приводя цитаты из Гезиода и Парменида.

Эрос есть божественная воля, творящая мир, могучий ток, который охватывает все ступени, все сферы вселенной.

Эросу подвластны и боги и люди. Он посредник между теми и другими. В нем та сила творчества, которая делает возможным переход с одной ступени на другую.

Бог словом своим творит мир, словом своим он распинается в материи, слвом своим он сам себя низводит во вселенную и наполняет ее.

Вселенная - это пламя Божественного Слова.

Слово это Эрос.

Если бы первый стих Евангелия от Иоанна был написан Парменидом, он звучал бы так:

«В начале был Эрос. И Эрос был у Бога, и Эрос был Бог».

Тождество Христа и Эроса в первые века христианства было так очевидно, что Христос изображался в катакомбах в виде Эроса, ведущего за руку душу Психею — знаменательный символ, который дает ключ к пониманию нисходящего и восходящего тока, проходящего через человека.

Христос в человечестве сын Марии.

В имени Марии скрыто символическое созвучие. Оно созвучно понятию Мара — иллюзия, Майя - праматерь, материя, Amor - любовь, море - образ Хаоса, источник всего сущего.

Христос — сын Всемирной Майи.

Майей звали мать Будды.38 Майей звали мать Гермеса39 — бога сумерек, бога познания, который сдергивает голубое покрывало дня с ночных звезд.

История возникновения мира в этих строках мистического гимна в честь Девы Марии:

 

Славься, Мария. Хвалите, хвалите

Крестные тайны Во тьме естества.

Муля-Пракрити -Покров Божества.

Дремная греза Отца Парабрамы,

Сонная Майя — Праматерь-материя.

Грезы из грезы — Вскрываются храмы.

Жертвы и смерти Живая мистерия.

Марево-Мара,

Море безмерное,

Amor-Maria

Звезда над морями.

Мерного рябью разбилась вселенная.

В ритме вскрывается

Тайна глубинная,

В пенные крылья свои голубиные,

Морем овита

Из влаги рожденная,

Мать-Афродита, —

Звезда — над морями.

Майею в мире рождается Будда,

В областях звездных

Над миром парит.

Верьте свершителю

Вышнего чуда:

Пламя угасшее в безднах

Горит.

Майя, принявшая Бога на крест.

Майя, зачавшая Вечер - Гермес.

С пламени вещих Несущихся звезд

Сорвана дня голубая завеса.

Майя - Мария! Мы в безднах погасли,

Мы путь совершили,

Мы в темные ясли Бога сложили.

AveMaria...

Среди легенд парижской Notre-Dame существует безумная и пронзительная легенда об одном аббате, мысль которого была в течение многих лет сосредоточена на догмате Искупления.

«Если кто-нибудь в мире может быть наказан вечными муками, то только Апостол Иуда, предавший Христа», - говорил он себе.

Но тут мысль его сказала ему: «Если из всего человечества только один Иуда будет осужден на вечные страдания, то тогда Агнец, принявший на себя грехи мира, не Христос, а Иуда. На нем одном сосредоточены все грехи, страданья и искупленье человечества».

Однажды ночью, когда он одиноко стоял коленопреклоненный в Соборе, он обратился к Христу с безумной молитвой:

«Господи. Я маловерен. Но если это так. Если Иуда действительно самый чистый и самый сильный из Твоих учеников, и на его плечи возложил Ты все бремя человеческого греха и страдания, если он действительно теперь в раю с Тобою и сидит на троне одесную Тебя... Господи, я маловерен... Дай мне знак, что это действительно так».

И в это мгновенье он почувствовал, как на плечо его легла длинная, сухая, горячая рука, в которой он узнал руку Иуды.

Христос — это меч, пронзивший бездну звездную и бездну человеческую в одно мгновение от заката до восхода мира.

В этот момент луч божества, погасший на дне праматери-материи, засветился и стал восходить к Богу.

Древнее обетование креста исполнилось во Христе.

Эрос — Христос — это восхождение человечества к своей предвечной прародине.

Но рядом с человеком Христом стоит человек Иуда.

Рядом с жертвой Христа подвиг Иуды. В этом указание и великий символ.

Христос — Эрос. Иуда — материя.

Иуда - охранитель и собиратель. Но он становится высшим среди двенадцати, самым мощным, самым посвященным из Апостолов. Божественный Агнец должен быть заклан на Алтаре рукою жреца, и рука эта должна быть чиста и тверда.

«Один из вас предаст Меня» — это не упрек, а вопрос: кто из вас примет на себя бремя заклания? И каждый из Апостолов робко спрашивает: «Не я ли, Господи?»42

Тогда Христос обмакивает хлеб в соль, что обозначает передачу своей силы, и дает Иуде.

Иуда выходит из собрания Апостолов, приняв на себя подвиг высшей жертвы и высшего смирения.

Вся гордость, мудрость и мощь законов, образующих и живящих материю, в лице Иуды принимает на себя великую жертву уничижения, смирения и позора, ибо подвиг Иуды -в его позоре и поругании.

Иуда должен предать Христа, чтобы Христос мог умереть и воскреснуть.

В каждом человеке живет Христос и Иуда, и в каждом человеке Иуда приносит в жертву Христа, плоть предает Эроса, и только благодаря ей Эрос - Христос может воскреснуть. Поцелуй любви — поцелуй Иуды Христу.

Человечеству предстоит понять и принять подвиг Иуды: высшее смирение физической природы перед преступлением, перед грехопадением, во имя единения в духе, во имя Эроса — Воскресителя, во имя Христа.

Прими причастие Иудино - кусок хлеба, омоченного в соль, и исполни, что задумал.

 

 

ЖЕСТОКОСТЬ В ЖИЗНИ И УЖАСЫ В ИСКУССТВЕ

Из всех человеческих свойств — свойство самое таинственное и непонятное для людей впечатлительных и жалостливых — жестокость.

Сострадание не в состоянии принять самого факта существования жестокости, оно ничем не может объяснить себе ее возникновение в человеческом сердце.

Достоевский говорит устами Ивана Карамазова: «Выражаются иногда про "зверскую" жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток. Тигр просто грызет, рвет и только это умеет. Ему и в голову не вошло бы прибивать людей зауши на ночь гвоздями (как делали турки с болгарами), если бы даже он и мог это сделать».

Ум совершенно другого склада и закала — Шопенгауэр, почти дословно повторяет Достоевского.

По поводу «Отчета Северо-Американского Противу-невольнического Общества», представленного в 1840 году таковому же Британскому обществу в ответ на запрос об обращении с невольниками в рабовладельческих Штатах, он пишет:

«Эта книга представляет собою один из наиболее тяжелых обвинительных актов против человечества. Никто не выпустит ее из рук без ужаса и редко кто без слез. Книга эта, состоящая из сухих, но подлинных и документальных показаний, до такой степени возмущает всякое человеческое чувство, что возникает желание идти с нею в руках проповедовать крестовый поход для обуздания и наказания рабовладельцев. Ибо они позорное клеймо на всем человечестве. Свидетельства такого рода являются несомненно самыми черными страницами в уголовных актах человеческого рода»

Гобино назвал человека «L'animalmediantparexcel-— самым злым из всех животных. И он был прав: ибо человек единственное животное, причиняющее другим страдания безо всякой дальнейшей цели. Если тигра и обвиняют в том, что он губит больше, чем может съесть, то душит он с намерением все сожрать, а это объясняется тем, что «у него глаза больше желудка», как гласит своеобразный французский оборот.

«Ни одно животное никогда не мучит для того только чтобы мучить, а человек это делает, чему и обязан своим дъявольским характером — злее зверского. Поэтому все животные инстинктивно боятся взора, даже следа человека — эго animalmechantparexcellence».

Шопенгауэр обвиняет в иной плоскости, чем Достоевский, но их обвинения совпадают даже в формах выражениях, даже в образах.

«Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя», — говорит Достоевский в одном месте.

Вы помните ту главу «Братьев Карамазовых», которая называется «Бунт»? Она начинается теми словами Ивана, которые я привел вначале.

Поразительная, огромного смысла глава, в которой раны все обиды жалости, уязвленной зрелищем человеческой жестокости.

«Я не Бога не принимаю, - говорит Иван, - я мира, им много, мира-то Божья не принимаю и не могу согласится принять».

Он перечисляет Алеше все свои обиды против человека: грудных младенцев, замученных турками на глазах матерей, истязание маленьких детей своими родителями, когда отец семилетней девочки готовит розги с сучками — «садче будет», а мать запирает ее на ночь в отхожее место, мальчика, затравленного собаками зато, что подбил ногу любимой генеральской гончей.

«Не стоит высшая гармония слезинки одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к "Боженьке", — восклицает Иван, - не стоит, потому что слезки его остались неискупленными... Весь мир познания не стоит этих слезок... А если все страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет — пусть простит за себя, пусть простит мучительно материнское, безмерное страдание свое; но страдание своего растерзанного ребенка она не имеет права простить; не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил ему. А если так, если не смеют простить, где же гармония? Не хочу гармонии из-за любви к человечеству, не хочу. Хочу оставаться лучше со страданиями неотмщенными. Слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему столько платить за вход. Не Бога я не принимаю, я только билет ему почтительнейше возвращаю».

Вот неприятие жестокости, доведенное до своих последних выводов. Речь Ивана звучит с неотвратимой и последовательной убедительностью. Если можно простить за себя, кто имеет право простить за мучение другого? Что можно противопоставить этому? Чем восполнить, чем удовлетворить эти обиды, причиненные самому священному из человеческих чувств — состраданию?

Чтобы найти ответ на эти вопросы, обратимся от следствий к причинам. Попробуем выяснить, из каких глубин человеческого сердца рождается это нечеловеческое, это дьявольское свойство — жестокость. Если нам удастся определить истоки и первопричины его, то, быть может, нам удастся понять и самый смысл жестокости в гармонии мира и в развитии человеческой души; быть может, нам удастся ответить на вопросы, поставленные Шопенгауэром и Иваном Карамазовым. Я не говорю - Достоевским, потому что Достоевский совершенно определенно отвечает на вопрос Ивана Карамазова устами старца Зосимы. Но об этом речь будет после.

Итак, нам необходимо разрешить вопрос: из каких движений человеческого сердца возникает жестокость?

Для того чтобы найти пути к разрешению его, обратимся к тому периоду жизни человека, когда все его чувства проявляются в формах наиболее чистых, интенсивных и космических — к детству.

В одной статье, озаглавленной «К психологии детских игр», напечатанной когда-то в педагогическом журнале «Русская школа» и принадлежащей перу известной теперь поэтессы Аделаиды Герцык, я нашел такую замечательную страницу:

«Долгое время мы любили игру в "пытки". Как я уже говорила, всякое проявление жестокости неотразимо волнующе и привлекающе действовало на меня, несмотря на то, что я была мягкой, робкой по природе и чувствительной к малейшему страданию.

Я боялась пыток и переживала их с неиссякаемой фантазией. Толчком к этому послужила "Хижина дяди Тома". Больше всего потрясло меня в этой книге описание истязаний, которым подвергали негров. Столб от "гигантских шагов" превращался в нашем воображении в раскаленный железный шест; негров привязывали к веревкам и заносили высоко на воздух. Внизу земля была усеяна камнями, заостренными кверху, так что их ждала неминуемая гибель — или они сгорали, ударяясь о раскаленный столб, или, срываясь вниз, падали и разбивались об острые камни. Часами летали мы вокруг столба с висящей вниз головой, в самых мучительных, напряженных позах, искренно ударяясь о столб, падали на песок и лежали неподвижно, раскинувшись, окровавленные, пока воображаемые "истязатели" не уносили нас и не приводили на смену новую партию негров. Напряженно замирали мы на одном впечатлении и не хотели легкой, быстрой сменой событий разряжать свое напряжение. Надо было успеть поверить, довести страдание до полной реальности».

Как вы видите, мы имеем дело с ребенком не совсем обыкновенным. Эта девочка одарена сильной и страстной фантазией, жадно хватающей явления реальности и мгновенно претворяющей их в игру. С другой стороны, она одарена преизбытком жалости; она мягка, робка по природе и чувствительна к малейшему страданию.

В ее руки попадает «Хижина дяди Тома», т. е. книга, облекшая в форму романа те же самые факты, что перечислены в «Отчете Северо-Американского Противуневольнического Общества», который Шопенгауэр называл, как мы видели, «одним из самых тяжелых обвинительных актов против человечества», и вызывавший в нем — в замкнутом, суровом, желчном, одиноком философе, желание идти с нею в руках «проповедовать крестовый поход».

В ребенке еще не родился тот Судия, который карает за нарушение морального закона. Он еще не знает, что такое возмездие. Жалость влечет его к описанию истязаний и заставляет мысленно обращать их против самого себя. В этой игре детей «в пытки» есть нечто безумно жестокое и надрывающее, но вместе с тем и глубоко чистое, еще незапятнанное. Палач и жертва слиты в одном лице.

Мы наблюдаем в этом рассказе, точно в чудесной реторте, те струи и токи, из которых, при первом же толчке жизни, возникнут определенные и четкие человеческие чувства и страсти. Какие?

Вернемся на минуту к «бунту» Ивана Карамазова. Иван кончает свой рассказ Алеше про мальчика, затравленного за то, что подбил камнем ногу любимой генеральской гончей.

«...Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть; ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть... "Гони его!" — командует генерал; "беги! беги!" - кричат ему псари; мальчик бежит... "Ату его!" — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил на глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли... Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!

—Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкою, подняв взор на брата.

—Браво! — завопил Иван в каком-то восторге. — Уж коли ты сказал, значит... Аида схимник!

— Я сказал нелепость, но...

—То-то и есть, что но... — кричал Иван. — Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит, и без них, быть может, в нем совсем ничего бы и не произошло».10

Алеша Карамазов чистый мальчик, но уже не ребенок. Его чувства не запятнаны еще никакой страстью, но Меч Справедливости,11 делящий все сущее на добро и зло, уже выявил из хаоса ощущений и эмоций определенный ответ. Алеша потрясен глубочайшею жалостью.

И вот сострадание к замученному вырывает у него ответ: «Да, расстрелять, для удовлетворения нравственного чувства». Иван ждал этого ответа, он хотел его. Он знает, как жалость может внезапно превращаться в жестокость, как сострадание порождает жажду возмездия. Он хотел посмотреть, как в чистом, незлобивом Алеше произойдет эта подмена. Если уж и Алеша не удержался на лезвии, отделяющем жалость от жестокости, значит, нет возможности не переступить эту грань.

«На этой нелепости мир стоит», - восклицает Иван. Нелепость, потрясшая Ивана, в том, что жалость и жестокость — два лица одного и того же чувства. Кто сильнее пожалеет замученного, тот и пожелает более жестоко отмстить мучителю.

Вот где раскрывается тайна того, почему жалость не может понять, из каких тайников человеческого сердца возникает жестокость. Жалость просто-напросто не постигает собственной своей природы. Она видит собственное свое отражение в мире действенной справедливости и отшатывается в ужасе, как человек, увидавший своего двойника, не признавший его за себя, но почувствовавший прилив страха и отвращения.

Но вернемся к детской игре «в пытки». Она порождена переразвитием чувствительности, не выносящей малейшего страдания, соединенной с пылкой художественной фантазией. В данной игре вся жестокость обращена против самих себя. Игра жестока, но дети, в нее играющие, чисты, святы и невинны.

Но возьмите эти же самые элементы уже не в детском, а в отроческом возрасте. Как раз в таком моменте развития мы находим в «Братьях Карамазовых» Лизу Хохлакову. Она фантазерка и впечатлительна до истеричности. Она видит странные сны, которые сама называет смешными. Она видит себя ночью со свечкой, а во всех углах комнаты чертей, желающих ее схватить. И ей вдруг начинает ужасно хотеться бранить Бога. «Вот и начну бранить, а они-то вдруг всею толпою ко мне; так и обрадуются, вот уж и хватают меня, а я вдруг перекрещусь, — а они все назад. Ужасно весело, и дух замирает».

Этот сон близок по своему смыслу к игре в «пытки», хотя с примесью детского кощунства и жуткой проказливости. Глава называется «Бесенок».

Но дальше эта девочка рассказывает:

«Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене; прибил гвоздями и распял; а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро — через четыре часа. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть... Я про жида этого как прочла, так всю ночь тряслась в слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет, а у меня все эта мысль про компот не отстает».

Вы замечаете, конечно, что и здесь идет развитие той же самой игры в «пытки»? И здесь — все от нестерпимой жалости к истязаемому. И ананасный компот придуман, чтобы еще жальче, еще нестерпимее было. И представляет себя Лиза не мертвой, не распятым ребеночком, а его истязателем только для того, чтобы было больнее, чтобы еще больше растравить ту рану, тот образ, от которого она тряслась в слезах всю ночь. Но лишь произошла перестановка истязаемого в истязателя, как лик жалости становится неуловимо ликом жестокости. Игра в пытки была безгрешная, а в фантазии Лизы уже есть преступность, грех, сладострастие жестокости. Недаром после этого рассказа она нарочно защемляет себе палец в двери и шепчет: «Подлая, подлая, подлая, подлая».

Перед нами выявлены уже все основные элементы того, что делает человека самым злым из всех зверей и придает его жестокости дьявольский характер - злее зверского. Перенесите такой характер, составленный из переразвитой чувствительности, жалости и фантазии, в суровую обстановку исторической действительности, дайте ему в руки власть над жизнью и смертью людей - и перед вами разгадка души большинства всемирно известных извергов,истязателейрода человеческого.

Душа Иоанна Грозного была составлена из этих самых элементов. Нервный и впечатлительный мальчик, в котором тяжелая кровь Рюриковичей была разбужена и окрыленена греческою кровью Палеологов и страстною литовскою кровью Глинских,15 прошел сквозь детство одинокое и мечтательное, изредка прерываемое кровавыми впечатлениями внешней жизни, врывавшейся в его детскую в виде бояр Шуйских, ищущих убить митрополита Иосифа. Одинокая мечтательность ребенка стала в жизни замкнутостью и подозрительностью. Горечь детских обид превратилась в идеологию царской власти. Болезненно повышенная впечатлительность привела к внезапным переходам от гордости к порывам страха и самоунижения. Детский ужас перед кровавыми сценами перешел в упоение жестокостью. Только исступленная чувствительность, в соединении с романтической фантазией, может создавать такие характеры. Жизнь Иоанна, с ее дерзаниями дьявольской и кощунственной жестокости, сменившейся покаянными молитвами, повторяет детский сон о чертях: начнет ли он кощунствовать — черти ^обрадуются и кинутся, но он перекрестится, и они отпрянут прочь. Ужасно заманчиво и дух замирает, как говорит Лиза, Хохлакова. Он ведет эту игру и глубоко верит в нее. Признания, вырывающиеся у него, захватывают искренностью тоски и своею задушевностью:

«Тело изнемогло. Болезнует дух, — пишет он в своей духовной. — Раны телесные и душевные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня. Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого, утешающих я не нашел, заплатили мне злом за добро, ненавистью за любовь».

Правдивости таких слов нельзя не верить. Чувствительность и жестокость — неразделимы.

Никто не может быть более жесток, чем люди сантиментальные. Прекрасным примером служит поколение, создавшее великую французскую революцию. Ведь это было как раз поколение сантименталистов, это были те Вертеры, которые не застрелились от любви в 19 лет. А в 20 лет они стали членами Конвента. Вспомним, что Робеспьер, будучи коронным судьей в Аррасе, до Революции, подал в отставку, чтобы не подписать смертного приговора,17 что страшный Кутон был способен плакать над смертью канарейки, что Сен-Жюст писал чувствительные поэмы,18 что вся жизнь Марата была исступленным порывом жалости к народу, что Каррье, устраивавший Нантские Нуаяды,19 был охвачен судорожной любовью к народу, что даже сам Наполеон когда-то, в юности, помышлял о романтическом самоубийстве.

Жестокость Робеспьера и Марата принадлежит к иному роду жестокости, чем жестокость Иоанна Грозного. Если последняя для нас объясняется игрою «в пытки» и извращенными фантазиями Лизы Хохлаковой, то их жестокость всецело вытекает из того порыва, который заставил Алешу воскликнуть: «Да, расстрелять, для удовлетворения нравственного чувства».

Меч, которым казнят Робеспьер, Марат и Сен-Жюст, - это меч Справедливости.

Анатоль Франс в предисловии к своему роману «LesOpinionsdeM. JeromeCoignard» дает такое прекрасное определение этому типу жестокости:

«Робеспьер был оптимистом,веровавшим в добродетель.Государственные люди, обладающие такого рода характером, приносят всевозможное зло. Те, кто берется управлять людьми, не должны никогда забывать, что имеют дело с выродившимися обезьянами. Только при этом условии политический деятель может стать человечным и I снисходительным. Безумие Революции было в том, что она хотела установить добродетель на земле. Те, кто хочет сделать людей добрыми и мудрыми, свободными, умеренными и благородными, роковым образом приходят к желанию истребить всех. Робеспьер верил в добродетель: он создал террор. Марат верил в справедливость: он требовал двухсот тысяч голов».

Анатоль Франс совершенно прав: политический деятель, одаренный умом холодным, скептическим и чуждым чувству жалости, может и будет совершать жестокости и убийства, но они будут насилием чисто утилитарного характера, не выходящим за пределы психологии простого хищника, который убивает столько, сколько может съесть, но не больше. Дьявольский характер жестокость приобретает лишь с того момента, когда в дело замешивается, с одной стороны, чувствительность, с другой — справедливость, и оба эти чувства начинают разрастаться на почве романтического воображения.

Вне воображения, вне фантазии - не существует дьявольской жестокости. В своем простом и чистом виде, когда действие следует немедленно за чувством, возмездие может быть прекрасно и свято. Владимир Соловьев в «Трех разговорах» дает великолепный пример святости чистого действия. Рассказывает старый боевой генерал, который сам себя рекомендует в нравственном отношении человеком средним, об одном случае своей жизни, когда у него, он наверно это знает, не было никаких сомнительных побуждений, а владела только добрая сила.

«Единственный раз в жизни испытал я полное нравственное удовлетворение и даже в некотором роде экстаз, так что и действовал я тут без всяких размышлений и колебаний. И осталось это доброе дело самым чистым, самым лучшим моим воспоминанием. А было это мое единственное доброе дело — убийством, и убийством не малым, ибо убил я тогда в какие-нибудь четверть часа гораздо больше тысячи человек».

На вопрос собеседников генерал рассказывает, как он с разведочным отрядом, во время турецкой войны, наткнулся на «башибузукскую кухню» — вырезанное армянское село.

«Уже всех подробностей рассказывать не стану. Женщина к тележной оси привязана, лежит не обожженная и не ободранная, а только с искривленным лицом — явно от ужаса померла, а перед нею шест в землю вбит, а на нем младенец голый привязан, сын наверно, с выкатившимися глазами, почерневший, а рядом решетка с потухшими углями валяется. Тут на меня сначала какая-то тоска смертельная нашла, на мир Божий смотреть противно. Действую машинально». Затем рассказ идет о том, как ему удалось нагнать башибузуков прежде, чем они успели вырезать другое село, и искрошить, как капусту. «Кончилось дело, а у меня в душе светлое Христово Воскресение... Тишина какая-то и легкость непостижимая, точно с меня вся нечистота житейская смыта, чувствую Бога, да и только. Так чиста моя совесть в этом деле, что я и теперь иногда от всей души жалею, что не умер после того, как скомандовал последний залп. И тут-то почувствовал я, что взаправду есть христолюбивое воинство и что война, как была, так и есть и будет до конца мира великим, честным и святым делом».

Владимир Соловьев дает прекрасный пример, что получается, когда на место чувствительности ставится чувство и на место мечты — действие. В самом факте действия уже таятся очистительные силы. Действие не знает жалости. Человек безжалостный не может принести и сотой доли того зла, на которое способен человек, одаренный страшным даром жалости и воображения.

«Я несу не мир, а меч!» — сказало христианство. Этот меч справедливости, данный христианством в руки каждого человека, рисуется символически в виде того меча «Колла-ды», который принадлежал Сиду Кампеадору. На его клинке с одной стороны было высечено: Si! Si!, а с другой: No! No! Да! Да! - Нет! Нет!

Вот осязательный образ того бесконечно важного морального процесса, которому была подвергнута душа человека в реторте исторического христианства. Оно дало каждому человеку свободу, свободу страшную и неотвратимую, рассечь все сущее на да и нет, на добро и зло, выявить свет и тень, черное и белое, святость и грех. Идея Справедливости была самым страшным реактивом, действию которого была подвергнута душа человека на всем пространстве всемирной истории.

Если оглянуть единым взглядом историю человека, то состояние души дохристианского человечества напомнит смутные токи и невыявленность детской «игры в пытки», где лики сострадания и жестокости нераздельно слиты в довременном хаосе.

Христианство отделяет сушу от воды, кладет такую грань между жестокостью и жалостью, что оба эти чувства, единые в своем корне, отныне перестают узнавать друг друга.

Везде, где раньше было единство, христианство выявляет два конечных, два несовместимых противоречия. Оно проводит дух европейских народов сквозь горнило огненных антиномий.

Развитие исторического христианства представляет собою ряд вопиющих противоречий с основным духом христианской любви и кротости. Но именно в этих противоречиях и выражена с наибольшей полнотой тайная работа христианской идеи в глубине человеческой души.

Идея справедливости работает в сознании человечества как очень сильный яд, вызывающий страшные судороги, приводящий в исступление, убивающий, но в конце концов долженствующий окончательно переродить и чувство, и дух человека для новых форм жизни. В жестокостях инквизиции, в судах над ведьмами, в истреблениях еретиков, в террорах революций надо искать указаний на пути, которыми идет действие этого яда.

Но выяснение этих путей не входит в пределы моей беседы. Для нас теперь важнее ответить на вопрос:

К каким формам должно привести перерождение души человека и как примирятся да и нет, жестокость и жалость, когда процесс усвоения яда будет окончен?

Основное свойство антиномий, то есть таких двух взаимно противоположных истин, к которым приходит ум в последнем итоге, в том, что они логически непримиримы. Если одна говорит Да, то другая говорит Нет.

Поэтому они неволят человеческий дух подняться на высоту иного плана, иного сознания. То, что кажется взаимно непримиримым на плоскости, оказывается только двумя гранями, определяющими ее форму, когда мы поднимемся на высоту.

Антиномии невыносимостью своих противоречий заставляют человека стать выше самого себя, призывают к бытию те божественные свойства, о существовании которых он не подозревал в себе.

Поэтому все Евангельские истины даны в форме непримиримых противоречий.

Ежели на одной странице Евангелия сказано: «чти отца своего и матерь свою», то на соседней странице будет стоять: «Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее».

Если сказано: «взявший меч от меча и погибнет», то рядом будет: «не мир пришел Я принести, а меч», и т. д. Все основные моральные требования разделены на два конечных противоречия. Евангелие открывает безграничную личную свободу и заставляет каждого идти своим путем собственным, который никогда не совпадает и не сможет совпасть с путем другого человека. Чтобы удовлетворить обоим противоположным требованиям, человек должен расширить и возвысить свое Я до такой высоты, чтобы вместить обе грани истины. Давая полную свободу выявлению индивидуальности, христианство в то же время неволит дух преодолеть ее и выйти из тюрьмы ее.

Кто захочет сохранить свою душу, тот погубит, кто не пожалеет ее, тот спасет.

Только там, где внутренние протяжения совести становятся безысходными, человек может быть уверен, что он стоит на верном пути.

Полный и ясный ответ на вопрос об антиномиях жалости и жестокости, справедливости и отмщения влагает Достоевский в уста старца Зосимы. Каждый должен расширить свое Я до пределов всего мира, каждый должен взять мир на свою личную ответственность, потому что:

«Каждый пред всеми за все и за всех виноват».

В этом чувстве личной своей вины без остатка сгорает голод возмездия.

«Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью необоримой, даже до желания отмщения злодеям, то более всего страшись сего чувства; тотчас же иди и ищи себе мук, как если бы сам был виновен в сем злодействе людей».28

А вот завет Судии, в руках которого меч Справедливости теряет свое жало:

«Помни особенно, что не можешь ничьим судьею быть. Ибо не может быть на земле судия преступника, прежде чем сам сей судия не познает, что он такой же преступник, как и стоящий перед ним, и что он-то за преступление стоящего перед ним, может, прежде всех и виноват. Когда же постигнет сие, то может стать и судией».29

Соблазнительные и диаболические свойства и последствия чувствительности, жалости, сострадания — выясняются.

Жалость не полное чувство, действенное и самосветящееся собственным светом. Она одно из человеческих получувств, непрозрачных по своей природе и потому отбрасывающее на земле тень, являющуюся ее противочувством - жестокостью.

Как только жалость будет просветлена до своей истинной сущности — Любви, так все земные негативные тени погасают в ней.

Негодованию Шопенгауэра и мировым обидам Ивана Карамазова не остается места в этом последнем завете старца Зосимы:

«Люби повергаться на землю и лобызать ее. Землю целуй неустанно, ненасытимо люби, всех люби, все люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да не многим дается, а избранным».

Я хочу формулировать те выводы, к которым мы пришли в первой части нашей беседы. Чувство жалости и сострадания имеет свойство неожиданно превращаться в жестокость. Воображение и мечтательность создают ту атмосферу, в которой эти превращения совершаются в наиболее причудливых и извращенных формах. Идея справедливости, падающая на почву чувствительности, пробуждает желание возмездия. Чем глубже затронута чувствительность, тем возмездие становится более жестоко. Так что в тех поступках, в которых человеческая жестокость сказывается в дьявольских формах, прежде всего необходимо искать извращенной чувствительности.

Идея справедливости, в той форме, которую дало ей христианство, выявляет в человеческой душе и сострадание и возмездие одновременно в самых крайних и непримиримых формах. В этом моральный смысл идеи справедливости: противоречия, ею пробуждаемые в душе, так несовместимы, что они неволят человека стать выше самого себя, расширить свое «Я» до совмещения обеих антиномий. Это возможно при том лишь условии, что на место пассивной чувствительности станет действенное и полное чувство — Любовь. В Любви сливаются и Да и Нет, и жалость и отмщение.

Такими путями идет развитие чувствительности в жизни.

Теперь я хочу остановиться на исследовании того, как чувствительность проявляется в области искусства, какие последствия она влечет за собою.

Художественное творчество развивается в той же самой насыщенной возможностями и образами области души, называемой фантазией, воображением, в которой творятся и детские игры. Процесс создания произведений искусства ничем не отличается от психологии детских игр. Художники, как и дети, обладают способностью творчески претворять реальности внешнего мира сквозь волшебное стекло своего чувства, своей души. В этом их основное отличие от людей взрослых и положительных.

Чувства жалости и сострадания играют в области души громадную роль, как мы видели из описания «игры в пытки», которое так помогло нам разобраться раньше в странных метаморфозах чувствительности. Идея справедливости, мгновенно превращающая ребенка во взрослого, не властна над самим искусством, потому что художник, ужаленный ею, в этот же миг перестает быть художником. Он становится моралистом, критиком, сатириком, публицистом, проповедником, но он уже больше не художник в чистом смысле этого слова. Его деятельность близка к искусству, она может пользоваться приемами и формами искусства, но внутренне он уже перестал быть художником, преобразителем мира. Он стал судией.

Исследование о том, как идея справедливости действует на художников и какими путями она их отводит от искусства, может быть весьма интересно, и русская литература дает нам в этом смысле громадный материал в лице Льва Толстого и его отхода от искусства, но в данном случае я хочу остановиться только на чистом художественном творчестве и на тех формах, к которым его привело переразвитие чувствительности.

Начиная с 40-х годов XIX века все русское искусство развивалось под знаком сострадания и жалости. В лице крупнейших представителей своих оно создало классические образцы трогательного и трагического. Достоевский и Толстой являются высочайшими вершинами, достигнутыми этой полосой русского искусства.

Но в чувствительности таятся, как мы видели, страшные и неожиданные возможности, и лицо сострадания делает иногда демонические гримасы, а жалость приводит к дьявольской жестокости.

Это именно и случилось с русским романом. Он начал со строгого искусства, глубоко трагического в своей человеческой полноте, а теперь заканчивает свою историю кошмарами и ужасами Леонида Андреева и Арцыбашева.

Чтобы не утомлять больше внимания рассуждениями, я приведу ряд примеров того, как к известным ужасным явлениям жизни подходило русское искусство пятьдесят лет назад и как оно подходит теперь.

Я возьму ряд изображений войны, смертной казни, убийства, безумия, смерти у Толстого и Достоевского и сопоставлю их с соответственными страницами современных писателей, выясняя попутно причины, приведшие их к тому, что мы видим в текущей литературе.

Начнем с изображения войны у Льва Толстого и Леонида Андреева.

Вы помните, конечно, ту главу в «Войне и мире», где описывается штурм «Большого редута» (батареи Раевского), бывший одним из центральных эпизодов Бородинского боя?

Возьмем самые патетические места этой главы.

Пьер Безухов берется передать приказание офицера резервам:

«Одно, другое, третье ядро пролетало над ним, ударяясь впереди, с боков, сзади. Пьер сбежал вниз. "Куда я!" - вдруг вспомнил он, уже подбегая к зеленым ящикам. Он остановился в нерешительности, идти ему назад или вперед. Вдруг страшный толчок откинул его назад на землю. В то же мгновение блеск большого огня ослепил его, и в то же мгновение раздался оглушающий, зазвеневший в ушах, гром, треск и свист.

Пьер, очнувшись, сидел на заду, опираясь руками о землю; ящика, около которого он был, не было, только валялись зеленые обожженные доски и тряпки на выжженной траве; и лошадь, трепля обломками оглобель, проскакала от него; а другая, так же как и сам Пьер, лежала на земле и пронзительно, протяжно визжала.

Пьер, не помня себя от страха, вскочил и побежал назад на батарею, как на единственное убежище от всех ужасов, окружавших его.

В то время как Пьер входил в окоп, он заметил, что на батарее выстрелов не слышно было, но какие-то люди что-то делали там. Пьер не успел понять того, какие это были люди. Он увидал старшего полковника, задом к нему лежащего на валу, как будто рассматривающего что-то внизу, ивидел одного замеченного им солдата, который, порываясь вперед от людей, державших его за руку, кричал "братцы!" — и видел еще что-то странное.

Но не успел он еще сообразить того, что полковник был убит, что кричавший "братцы!" был пленный, что на глазах у него был заколот штыком в спину другой солдат, — едва он вбежал в окоп, как худощавый, желтый, с потным лицом человек в синем мундире набежал на него, крича что-то».

Следует эпизод с французским офицером, когда ни он, ни Пьер не знают, кто кем взят в плен, затем атака Ермолова, отбивающая взятую батарею.

«Пьер вошел на курган, где провел более часа времени, и из того семейного кружка, который принял его к себе, он не нашел никого. Много было мертвых, незнакомых ему. Но некоторых он узнал. Молоденький офицерик сидел, все так же свернувшись, у края вала, в луже крови. Краснорожий солдат все еще дергался, но его не убирали, Пьер побежал вниз. "Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что сделали!" — думал Пьер. Но солнце, застилаемое дымом, стояло еще высоко, и впереди и в особенности налево у Семеновского кипело что-то в дыму, и гул выстрелов, стрельба и канонада не только не ослабевали, но усиливались до отчаянности, как человек, который надрываясь кричит из последних сил».

Такими картинами Толстой вводит нас в самую гущу сражения и дает описание одного из самых кровавых эпизодов Бородинского боя, той атаки, когда Ермолов кидал на курган пригоршнями Георгиевские кресты. Обратимся же теперь к современной литературе и возьмем описание атаки из «Красного смеха» Леонида Андреева.

«Одни, точно сослепу, обрывались в глубокие воронкообразные ямы и повисали животами на острых кольях, дергаясь и танцуя, как игрушечные паяцы; их придавливали новые тела, и скоро вся яма до краев превращалась в копошащуюся груду окровавленных живых и мертвых тел. Отовсюду снизу тянулись руки, и пальцы на них судорожно сокращались, хватая все, и кто попадал в эту западню, тот уже не мог выбраться назад: сотни пальцев, крепких и нелепых, как клешни, сжимали ноги, цеплялись за одежду, валили человека на себя, вонзались в глаза и душили. Многие, как пьяные, бежали прямо на проволоку, повисали на ней и начинали кричать, пока пуля не кончала с ними.

Вообще все показались ему похожими на пьяных, некоторые страшно ругались, другие хохотали, когда проволока схватывала их за руку или за ногу, и тут же умирали. Он сам, хотя с утра ничего не пил и не ел, чувствовал себя очень странно: голова кружилась, и страх минутами сменялся диким восторгом - восторгом страха. Когда кто-то рядом с ним запел, он подхватил песню, и скоро составился целый очень дружный хор. Он не помнит, что пели, но что-то очень веселое, плясовое. Да, они пели - и все кругом было красно от крови. Само небо казалось красным, и можно было подумать, что во вселенной произошла какая-то катастрофа, какая-то странная перемена и исчезновение цветов: исчезли голубой и зеленый и другие привычные цвета, а солнце загорелось красным бенгальским огнем».

Разница между этими двумя описаниями разительна. У Толстого мы имеем точную картину того, как сложное и большое событие отражается в глазу случайного очевидца. А Леонид Андреев старается в одно описание втиснуть все ужасы, о каких только ему приходилось слыхать, и для усиления впечатления освещает эту кошмарную и неправдоподобную картину красным бенгальским огнем.

Чтобы еще ярче выделить это отношение, возьмем эпизод совершенно тождественный у Толстого и Андреева. Одного из собеседников шальной снаряд убивает посреди разговора.

У Толстого это так:

«Молоденький офицерик подбежал с рукой к киверу к старшему:

- Имею честь доложить, господин полковник, зарядов имеется только восемь, прикажете ли продолжать огонь? -спросил он. - Картечь! - не отвечая крикнул старший офицер, смотревший через вал.

Вдруг что-то случилось: офицерик ахнул и, свернувшись, сел на землю, как на лету подстреленная птица. Все сделалось странно, неясно и пасмурно в глазах Пьера. Одно за другим свистели ядра и бились в бруствер, в солдат, в пушки».

У Леонида Андреева подобный же эпизод описывается так:

«Передо мною стоял молоденький вольноопределяющийся и докладывал, держа руку к козырьку, что генерал просит нас продержаться только два часа, а там подойдет подкрепление...

—Вы боитесь? — спросил я, трогая его за локоть. Но локоть был как деревянный, а сам он тихонько улыбался и молчал. Вернее, дергались в улыбке только его губы, а в глазах были только молодость и страх — больше ничего.

— Вы боитесь? - спросил я ласково.

Губы его дергались, силясь выговорить слово, и в то же мгновение произошло что-то непонятное, чудовищное, сверхъестественное. В правую щеку мне дунуло теплым ветром, сильно качнуло меня - и только, а перед глазами моими, на месте бледного лица было что-то короткое, тупое, красное и оттуда лила кровь, словно из откупоренной бутылки, как их рисуют на плохих вывесках. И в этом коротком красном, текущем, продолжалась еще какая-то улыбка, беззубый смех — красный смех».

Мелодраматизм и театральность художественных приемов Леонида Андреева, их нарочитый ужас, сгущенность и преувеличенность красок объясняются прежде всего тем, что Лев Толстой видел войну своими глазами, а Леонид Андреев знал ее лишь по рассказам и по отчетам военных корреспондентов. Толстой ее пережил, Леонид Андреев ее только представлял себе. В этом разница. Одно — пережить ужас самому, другое — быть посторонним свидетелем ужаса, переживаемого другими. Первое, если не убивает, то дает великую силу духу, второе же только растравляет и жалость и фантазию. Толстой относится к войне, разумеется, нисколько не менее отрицательно, чем Леонид Андреев, однако для описания ее он употребляет самые сдержанные и строго взвешенные холодные слова, в которых чувствуется осторожность художника и боязнь переступить грань искусства.

Леонид же Андреев точно играет «в пытки», как те дети, с которых мы повели наши рассуждения: он подбирает все самое страшное, что может себе выдумать о войне, и облекает в формы самые жестокие, какие только может придумать. «Леонид Андреев меня пугает, а мне не страшно», - формулировал сам Лев Толстой. Но то, что не было страшно Толстому, не будем забывать это, может быть страшно, и очень, тысячам и тысячам обыкновенных читателей Леонида Андреева, для которых его стиль и приемы кажутся художественными и убедительными.

Но возьмем Гаршина — писателя гораздо более чувствительного к жалости, чем Толстой, и еще менее уравновешенного, чем Леонид Андреев, но лично пережившего войну.

Его описание войны менее эпично, чем у Толстого. Все в нем трепещет ужасом. Раненый лежит брошенный четыре дня на поле сражения, рядом с трупом им самим убитого турка. И муки от раны, и постепенное разложение соседнего трупа описаны с детальным реализмом, однако в этом повествовании нет и намека на те кошмарные ужасы, которые рисует растленное жалостью воображение Леонида Андреева на расстоянии пяти тысяч верст от поля русско-японских битв.

Среди писем Гаршина, написанных с театра войны, есть интересные указания на психологию чувствительности.

Он пишет: «Скажу только, какое впечатление произвел на меня вид раненых, крови, трупов и прочих аксессуаров войны.

Я никогда не ожидал, чтобы при моей нервности я до такой степени спокойно отнесся к вышесказанным предметам».

Затем следует протокольное описание обгорелого трупа одного турка, и он прибавляет:

«И, представьте, даже такое нехудожественное описание действует на меня самого более неприятно, более вывертывает душу, чем самый вид неизвестного правоверного.

То же и раненые. Неприятно слушать, читать об ужасных ранах, видеть их на картинах; но на самом деле впечатление значительно смягчается. А какие "(жасные бывают раны! Я пересмотрел около 150 человек и видел страшно искалеченных людей. Особенно неприятны раны в лицо».

Итак, вот первый вывод: ужас пережитый далеко не так ужасен, как тот, что рисует воображение. Личный опыт ужасного учит сдержанности и стыдливости при выборе образов и красок. Ни один художник, видевший войну, не позволил бы себе написать то, что написал Леонид Андреев.

Возьмем теперь другое ужасное явление — смертную казнь.

Достоевский пережил смертный приговор и ожидание казни. Посмотрите, в каких выражениях описывает он состояние приговоренного:

«Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование, и назначена другая степень наказания; но однако же, в промежуток между двумя приговорами, двадцать минут, или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. Он помнил все с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет. Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Он стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты положил еще, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал 27 лет, здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то — так кто же? Где же? Все это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что страшно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей: ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он через три минуты как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: "что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь! - какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы даром не истратил!" Он говорил, что эта мысль у него, наконец, в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорее застрелили».

Так описывает ожидание смертной казни великий писатель, лично переживший его. А вот описание такого же точно момента у Арцыбашева: рассказывает прокурор об утре приговоренного к казни. Они входят в тюремный коридор, чтобы разбудить преступника. Первое, что они видят, это часового, «окаменевшего от ужаса, влипшего всем телом в стену, с ружьем наперевес».

«Из узкого окошечка, очевидно просунутая туда со страшным усилием, торчала совершенно неподвижная мертвая, восковая голова... Была она до странности желтая и выражения на этом лице человеческом ровно никакого не примечалось... Это была мертвая голова и, на мертвом лице, два огромные мертвые глаза, выпученные до того, что видны были все жилы и нервы, от страшного напряжения налитые кровью. Они выпучились в нашу сторону и, мне показалось, еще больше вылезли из орбит. Но по-прежнему никакого выражения в них не было... разве если бы мертвец, два дня пролежавший в гробу, мог испугаться, он так смотрел бы!..

Как-то так случилось, что я очутился впереди всех, и прямо перед моим лицом, так близко, что мне видны были даже ресницы и кровяные жилки в белках, оказалась мертвая голова. Она показалась мне огромной... И вдруг я ясно увидел, как вытянулись из орбит, налитых кровью, два огромных глаза. Продвинулись ко мне, вошли в мои глаза и пристально взглянули в самый мозг...

Солдат часовой потом рассказывал, что голова показалась еще в сумерки. Она осторожно выдвинулась, посмотрела, спряталась, со страшным усилием протиснулась в форточку и замерла. И так торчала целую ночь. Сначала он кричал на нее, грозил, пугал, а потом ослаб...»

Сопоставление этих двух описаний настолько красноречиво, что ни в каких комментариях не нуждается.

Теперь я попрошу вас припомнить двойное убийство Раскольникова в «Преступлении и наказании». Ужас постепенно нарастает, пока он готовится к убийству, пока старуха медленно распутывает тот пакет, который он принес в заклад.

«Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут-то и родилась в нем сила.

Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью жидкие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать заклад. Тут он изовсей силы ударил раз и другой, все обухом и все по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая».

Ни в самом жесте этого убийства, ни в его следующем, уже совершенно случайном и непредвиденном убийстве кроткой Лизаветы нет ужаса. Ужас весь в ожидании, в том, как стучатся в дверь в сновидении, когда Раскольникову грезится убийство.

А вот как описывает Арцыбашев убийство в том же «Рассказе старого прокурора», откуда мы привели уже страницу о смертной казни:

«Лежит среди хаты, на земляном полу ничком, толстая баба в изорванной рубахе с желтыми пятнами... Спина голая, жирная, точно из сала, а голова отрезана напрочь и стоит, понимаете, у ножки стола, точно мертвая баба из-под полу смотрит... Убийца, видимо, долго с ней возился: баба здоровая, сильная, а он, как потом оказалось, человек был тщедушный... Однако он ухитрился повалить ее ничком и наступил коленом в спину. Очевидно, угрожая ножом, требовал денег, а она не давала... Тогда он за волосы оттянул голову бабе назад и полоснул ножом по горлу. Шея-то толстая, жирная, сразу и не зарезал, а когда она рванулась и чуть не вырвалась, ткнул ее ножом между плеч, так что кровь до стены добрызнула... Потом, когда баба ослабела, затянул голову опять назад и стал резать. Резал долго и аккуратно и отрезал бабе живой голову... Визжала она, говорят, сначала так, что на всю деревню было слышно, а потом только икать и хрипеть начала».

Я пропускаю следующее затем описание насилия и убийства семилетней девочки, которое слишком противно. Но вот какое описание этого же убийства вкладывает Арцыбашев в уста семилетнего мальчишки, видевшего все с полатей.

«Мамке, говорит, голову, как отрезал, голова-то покатилась, а мамка без головы, на четвереньках, как жаба, по хате прыг-прыг. А кровь из дыры так и рвет... Я испугался мамки да на печь, а Танька на лавке привалилась и молчит...

А потом, смотрю, он на Таньку навалился... Мне ее и не видать вовсе... А потом Танька как взвоет, а он кричит: "Молчи, — убью!" — да и зачал Таньку ножом. А я в те поры на стену прыгаю, головой об стену стучу да кричу... Мамка без головы лежит, а голова из-под стола смотрит на меня!»

Но как ни отвратительна и ни невероятна эта «мамка», прыгающая без головы по хате, как жаба, на палитре Арцыбашева имеются образцы еще более отвратительные. Стоит только припомнить его рассказ «Великое знание», который хотелось бы сопоставить с «Красным цветком» Гаршина. Рассказ Гаршина вы весь, конечно, помните. Это повесть о сумасшедшем, который представляет себе, что в красном цветке, распустившемся в цветнике сумасшедшего дома, скрыто все зло мира, он срывает его и умирает с цветком в руке, унося свой трофей в могилу.

Арцыбашев же описывает безумца с «прекрасной душой и огромным умом», который продает свою душу дьяволу за «великое знание», а затем заставляет его покончить с собою таким способом. Привожу дословно последние строки рассказа:

«...И я нашел его...

За сарайчиком для дров у нас было отхожее место. Простая, неглубокая зловонная яма, через которую была перекинута доска...Он был там: он стал на колени, прилег грудью на край ямы и погрузил голову в зловонные нечистоты...

Он был совершенно мертв».

Дальше этой гадости больше уже идти некуда!

Как вы видите, сострадание в русской литературе, начав с прекрасных форм у Достоевского и Толстого, постепенно проходило все стадии искажения, свойственные этому обманчивому и обоюдоострому чувству. Начав с саморастравляющей «игры в пытки», оно дошло до судорог и пароксизмов жестокости, напоминающих кровавые расправы Иоанна Грозного. Наконец, на последнем примере вы видели просто ужас для ужаса, гадость для гадости и больше ничего. Первоначальная нестерпимо болезненная искра жалости, породившая этот ужас, в нем совершенно незаметна, как незаметна она в Нантских Нуаядах Каррье.

Мы были бы несправедливы, если бы в этих извращениях чувствительности стали бы упрекать только наше время, только современное нам искусство. Правда, современность подчеркнула и особенно ярко выявила эти отрицательные стороны, довела их до карикатурных преувеличений, но они не были чужды и русскому искусству прошлых десятилетий.

Прекрасным примером может служить судьба только что реставрированной картины Репина «Иоанн Грозный и его сын». Она пострадала от ножа безумца при очень любопытных обстоятельствах.

Абрам Балашов, человек весьма неуравновешенный и, очевидно, страдающий тою растравленною раною жалости, как большинство русских людей, был давно омедузен этой картиной и, как установлено, ежедневно приходил в галерею, чтобы ею растравлять свою жалость. В день катастрофы он долго стоял сперва в суриковской комнате, а затем, войдя в комнату Репина, кинулся на картину с ножом, с криком «Довольно крови!»45

Это сопоставление суриковской «Казни стрельцов» и репинского «Иоанна Грозного», сделанное самой жизнью, знаменательно. В данном случае картина Сурикова стоит в порядке искусства Толстого и Достоевского, а картина Репина - в плане произведений Арцыбашева и Леонида Андреева. Детство Сурикова проходило в суровой обстановке сибирской, красноярской жизни конца царствования императора Николая Павловича, в условиях жизни суровых и жестоких, напоминавших русский бытXVII века.46 Ребенком он присутствовал при торговых казнях, бывших почти каждую неделю на красноярской площади. Два раза пришлось ему в детстве видеть и смертную казнь. Чувствительность художника, пережившего эти ужасы жизни, закаляется, крепнет и из чувствительности становится настоящим чувством. Такой человек знает реально ценность ужаса и не старается растравлять жалость накоплением отвратительных подробностей. Когда Суриков захотел изобразить «Казнь стрельцов», он выбрал не момент казни, а подготовление к ней, совсем как Достоевский в вышеприведенном отрывке из «Идиота». В его картине есть то же глубокое спокойствие ожидания смерти, что у Достоевского. Ужас сосредоточен не на дьявольских искажениях человеческого лика, а на белых «смертных» рубашках и пламени свечей, горящих среди [бела] дня.

Репин же, как художник весьма нервный и чувствительный, но сам собственными глазами никогда убийства и казней не видавший, изобразил на своей картине все ужасы, какие только мог себе представить: и потоки натуральной крови, и глаза, выступившие из орбит, и т. д.

Результат налицо: его картина способна сводить с ума неуравновешенных людей, на его Иоанна кидаются, как на живого человека, с криком «Довольно крови!».

Несомненно, что Репин, создавая эту картину, руководился страстною жалостью, но получилось произведение в высшей степени жестокое, извращенно-жестокое, совсем как рассказы Леонида Андреева, Арцыбашева и многих других современных писателей.

Учесть то зло, которое приносят произведения такого рода, эти ужасы в искусстве, весьма трудно. Случай с картиной Репина очень поучителен, потому что нагляден. Книга же действует по-иному, чем картина. Однако определить приблизительно область, в которой действует их отрава, возможно.

Представьте себе, что вы являетесь свидетелем акта страшной жестокости, как генерал в «Трех разговорах» Соловьева. Раз у вас есть выход активного действия и чувство справедливости может выразиться в поступке — мир вашей души восстанавливается и пережитый ужас становится новою ценностью. Но раз вы лишены возможности оказать помощь и действием восстановить нарушенную справедливость, то у вас является естественная мысль: лучше бы это случилось со мною, лучше бы я сам был жертвой, потому что самому быть жертвой все же легче, чем быть только безмолвным свидетелем.

В этих случаях люди говорят: «Стыдно веселиться, когда люди умирают с голоду», «Стыдно наслаждаться искусством, когда есть столько неграмотных», наконец, «Стыдно жить, когда людей мучают и убивают». Безвыходное сочувствие обращается всегда против самого себя и казнит самого себя. Поэтому в эпохи общественных судорог, когда слишком много устоев сдвигается с мест и увеличивается количество видимых, наглядных несчастий, увеличивается в то же время и число самоубийств. Убивают себя те, которым стыдно... Убивает жалость, которая не может найти себе действенного, разумного выхода.

Художники и писатели, изображающие ужасы в том виде, как я вам только что показал на примерах, только сгущают безвыходные факты. В то время как Толстой и Достоевский, сухо отмечая конкретныеявления, останавливаются на трагических преодолениях своих героев, Леонид Андреев и Арцыбашев употребляют все изобразительные средства, имеющиеся в их распоряжении, на выпуклую живопись голых фактов, а психологию действующих лиц сводят без всяких оттенков к состоянию бреда или истерики.

Переживая Толстого и Достоевского, читатель обогащается всем опытом их жизни. Переживая же Леонида Андреева и Арцыбашева, как их переживает теперь вся русская молодежь, читатель остается перед безвыходными ужасами жизни, и они кажутся ему только еще страшнее, еще без-выходнее. Все сочувствие, весь ужас, который им удается вызвать в читателе, обращается против него же самого. Ему становится стыдно жить.

Натуралистическое изображение ужасного в искусстве служит прямым источником самоубийств. Жестокость современной русской беллетристики сыграла немалую роль в развитии и распространении той эпидемии самоубийств, которая теперь свирепствует по России. Не ею самоубийства вызываются, конечно, а жизнью. Но Леонид Андреев, Арцыбашев и прочие писатели их школы дают отчаявшимся доводы безнадежности и отчаяния, а сомневающихся и колеблющихся толкают в сторону самоуничтожения.

Духовная опасность, таящаяся в жестоком натуралистическом изображении ужасов в искусстве, и заставила меня избрать темой моей беседы «Жестокости в жизни и ужасы в искусстве» и утомлять так долго ваше внимание отвратительными образами описаний, которые мне пришлось подобрать для этой цели. Вопрос этот слишком важен. Он требует выяснения.

В заключение мне хочется сказать несколько слов о том, каково должно быть отношение художника к изображаемой действительности.

Чехов писал где-то: «Если вы изображаете жизнь, то старайтесь глядеть на своих героев холодно и с высоты».

Единственный раз, когда мне пришлось говорить с Чеховым, я услыхал от него любопытную фразу: «Учиться писать можно только у французов».48

Это вполне объясняет, откуда Чехов почерпнул вышеприведенное мудрое правило.

Стендаль, прежде чем приняться за описание бурных и трагических сцен в своих романах, прочитывал несколько глав из Уголовного кодекса, «чтобы дать себе верный тон». Мериме для передачи патетических страстей, кипящих в его рассказах, намеренно избирал самый бесстрастный и ледяной стиль. Флобер, чтобы совладать с буйным преизбытком своей фантазии, принял на себя, как дисциплину, работу над реальным романом и написал «MadameBovary».

То же самое стремление мы видим и в приведенных описаниях Толстого и Достоевского.

«Творчество начинается только там, где начинается самоограничение». - сказал Гёте,' Это относится не только к фантазии, не только к теснящимся мыслям и образам, но прежде всего и главным образом - к чувству.

Надо сдерживать свою чувствительность — тогда она становится чувством. Надо не давать проливаться жалости и состраданию в чувство мести и негодования, тогда они станут любовью. Надо овладеть своею нервностью, тогда она станет волей. Надо научиться молчать о многом, тогда можно стать писателем.

Детские игры уже раз помогли нам разобраться в запутанном вопросе о происхождении жестокости, в детской же игре мы найдем и откровение о божественном завете художнику.

Вам всем, конечно, приходилось в свое время играть в фанты. Эта игра, как вы помните, начинается обыкновенно такой присказкой:

Вам барыня прислала сто рублей, Что хотите, то купите. «Да» и «Нет» не говорите, Черного и белого не покупайте.

Затем начинаются расспросы испытуемого, и тот, кто произнесет «да» или «нет», назовет «черное» или «белое», — платит фант. А затем ему достается по жребию либо быть «зеркалом», либо «обезьяной».

Символический смысл этой игры весьма глубок и вполне ясен:

Художнику Бог посылает талант, с которым он может делать все, что угодно. Он только не должен говорить ни «да», ни «нет», то есть не должен рассекать всего сущего Мечом Справедливости, ибо сказано: «Мне отмщение, и Аз воздам»50 и воспрещено человеку судить.

Кроме того, ему запрещено употреблять черную и белую краску, но зато даны в руки все цвета радуги.

Те из художников и писателей, которые нарушают эти заповеди, платят фант; другими словами, они становятся или зеркальным отражением изображаемой действительности, или Обезьяной, пляшущей и кривляющейся на потеху толпе, или, что, быть может, страшнее всего — Оракулом, т. е. учителем жизни. Последнего испытания не смог вынести еще ни один из художников.

 

Скрытый смысл Войны

Историю гражданского права можно изучать в сводах законов, но историю международного права надо искать в музеях старого оружия. Там оно выковано в форме клинков и дул и живо в девизах, выгравированных на них.

Путь, пройденный человечеством от доброго братского кулака Каина до экстатической динамитной бомбы Равашоля, долженствующей мгновенно преобразить весь современный строй, — длинен, разнообразен, и каждый шаг его ознаменован глубокими чертами в области права и морали.

Между заостренным куском дерева, кремневым топором, впервые зажатым в человеческом кулаке, - и бронзовыми доспехами греков, в скульптуре которых запечатлелись пластические линии бессмертных торсов; между средневековым крестоподобным мечом и между современной полевой «75», чудовищной «танкой» — прошли целые вечности культур и правовых образований.

Нынешнее европейское правосознание сплело свое гнездо в жерле пушки, а европейская мораль состоит из пережитков отжившей рыцарственной морали меча, фантастически переплетенной с возникающей и пока только начинающей формироваться моралью динамитной бомбы.

Средневековая история Европы развивалась под знаком меча, Новая история — под знаком пороха.

Средневековье было священным царством меча, бывшего прообразом креста.45 Меч был живым существом. Меч обладал магическими свойствами. В описи оружия Людовика VIII против меча, носящего имя «Лансело дю Лак», стоит сноска: «Про него утверждают, что он - фея».

И среди средневековых мечей было много таких, которые были воплотившимися феями. Каждый меч воспринимал таинства крещения и нарекался христианским именем. Меч Карла Великого носил имя «Жуайёз», Роландов меч назывался «Дюрандалем», меч Рено — «Фламбо», меч Оливье — «Отклер».

Рукоять меча была священным ковчегом, в котором хранились частицы мощей. Перед началом битвы воин целовал рукоять своего меча. Отсюда еще сохранившийся жест военного салюта саблей или шпагой.

Рыцарские мечи возлагались на алтарь и принимали участие в богослужении. В истории мечей все окружено чудом. Рыцарь - только служитель меча, который совершает в мире некую высшую волю.

На клинке меча высечены слова молитвы, которую он возглашает каждым ударом. Слова окрыляют высшим значением справедливую сталь.

«In te Domine speravi!», - восклицаетодинмеч XVI века.

«Ave, Maria, gratiaplena»,( «На тебя, Боже, уповаем!» (лат.)) - говорит Тизона — меч Сида.

«Nemetirepassansraison, nemeremetspassanshon-neur», («Не извлекай меня без причины, не вкладывай меня без чести» (фр.)) — заповедует другой кастильский клинок своему владельцу.

Но самый краткий и значительный из девизов был на мече «Коллада», принадлежавшем тоже Сиду Кампеадору: на одной стороне его клинка было высечено «Si! Si!», а на другой «No! No!» — «Да! Да! - Нет! Нет!». Этот меч — символ старой европейской справедливости с ее конечным утверждением и ее конечным отрицанием.

Это девиз всей эпохи, всей культуры. Хочется прибавить, что он является прообразом человеческого сознания, которое все познаваемое рассекает на два конечных противоречия, на две несовместимые истины, на две антиномии.

Каждое движение меча было символом и священнодействием. Он был оружием избранных и посвященных. Только равному с равным дозволялось скрещать оружие. Меч мог выступать только против меча.

Эта великая культура крестообразных мечей погибла вследствие аристократизма и исключительности своего оружия, которое почти перестало быть земным, превратившись в отвлеченный символ. Одна фламандская хроника рассказывает, как во время крестьянских войн группа рыцарей встретилась с толпою крестьян, вооруженных вилами и косами. И все они предпочли умереть без сопротивления, чем обнажить свои мечи против этого крестьянского железа. Так перевелись витязи Святого Средневековья.

Скрытый смысл войны

Близ Дома Св. Иоанна в Дорнахе, где я провел начало войны, имело место одно из таких страшных побоищ, где рыцари были истреблены крестьянами. Близ деревенской церкви находится их общая могила: под зеркальным стеклом, напоминающим витрину большого магазина, симметрично расположены их кости, с суровой надписью внизу: «Здесь лежат кости рыцарей, перемешанные с костями крестьян, их перебивших; покойтесь же вместе на веки веков». Это современное безвкусие, тесно переплетенное с остатками железной морали средневековья, довольно точно передает картину души теперешнего европейца.

В XVI веке, на переломе новой истории, порох явил свой дымный и зловещий лик. Неуклюжие и несовершенные артиллерийские орудия, похожие на допотопных чудовищ, не приспособленных к жизни, сделали бесполезным благородный меч, разметали рыцарские доспехи и разбили строгое архитектурное единство средневековой морали.

В XVI веке, когда совершался кризис, меч достигает своего высшего совершенства. От этого века остались самые прекрасные образцы этого оружия: сталь клинка, скульптурные украшения эфеса, равновесие между клинком и рукоятью достигает высшего совершенства.

Это же совершенство сказывается и в формах войны этого века: битвы становятся турнирами, сражения разрешаются рядом искусных стратегических маневров, потери кровопролитных боев ограничиваются несколькими убитыми. В то время как в частной жизни уже начинается то одичанье, в которое впала Европа после сорванного протестантским движением Ренессанса, когда предательство, кинжал и яд становятся обычными приемами, военное дело становится высоким искусством — бескровным и почти безопасным, и матери, провожая своих сыновей на войну, успокаиваются за их жизнь, тогда как в частной жизни ни одной минуты нельзя быть спокойным за жизнь близкого.

Появление пороха вызвало страшный моральный кризис, перевернувший все понятия гражданственности и устои справедливости.

Нравственное чувство рыцарства было глубоко возмущено слепым демократизмом пороха. К его применению в военном деле относились совершенно так же, как теперь относятся к применению пуль «дум-дум» и подводной войне.

Маршал Вителли приказывал выкалывать глаза и отсекать кисти рук аркебузьерам, взятым в плен, как вероломным трусам, пользующимся недозволенным оружием.

Монлюк, лишившийся правого глаза от огнестрельной раны, пишет в своих «Комментариях»: «Надо отметить, что войско, которым я командовал, было вооружено только арбалетами, так как в те времена еще не было аркебузьеров среди нашего народа. Почему не угодно было Господу, чтобы это гнусное оружие никогда не было изобретено; тогда не носил бы я на своем теле его следы, которые до сих пор не дают мне покоя, и не погибло бы столько смелых и достойных витязей от руки трусов и предателей, которые, не смея честно глядеть в лицо противника, издали поражают его своими пулями».

Ариост посвятил новому оружию одну из песен «Неистового Орландо», в которой он восклицает:

«О, проклятая и отвратительная машина, которая была выкована на дне Тартара рукой Вельзевула, чтобы стать гибелью мира! Она пробивает железо, дробит его и дырявит. Несчастные! отсылайте на кузню ваши доспехи, ваши мечи и берите на плечо ружья и аркебузы! Святотатственное и отвратительное изобретение! Как могло найти ты доступ к человеческому сердцу? Тобою сокрушена военная слава, тобою опозорено ремесло воина; благодаря тебе сила и храбрость стали бесполезными; благодаря тебе трус становится равен храбрейшему. Изобретатель этих гнусных орудий превзошел в мерзости своей всё, что мир когда-либо изобрел наиболее жестокого».

Подобные же слова произносит последний из рыцарей — благородный Дон-Кихот: «О, сколь благословенны те счастливые века, которые не видали ужасающей ярости артиллерийских снарядов. С их помощью рука труса может сразить храбрейшего из рыцарей. Размышляя об этом, я сожалею в глубине души, что обрек себя деятельности странствующего рыцаря в эпоху столь печальную, как наша».

Когда дымный порох, предтеча и провозвестник новых, еще более грозных Демонов, явился на призывы средневековых алхимиков, не к нему обращенные, воплотился, как гомункул новых сил, в реторте злого монаха и, ступив тяжкой пятой на старое рыцарство, разметал железные доспехи и разрушил священное царство меча, то как ни было велико потрясение, вызванное им, все же оно кажется ничтожно сравнительно с той гранью, на которой очутились мы на рубеже XX века. В XVI веке произошел громадный моральный сдвиг. Пласты почвы, в которых были укреплены устои европейской культуры, сдвинулись и поползли. Начало оползня ужаснуло, но движение было так медленно и равномерно, что к нему быстро привыкли, назвали его прогрессом и условились считать за благо. Но движение этого так называемого прогресса шло, все ускоряясь, и вот уже превратилось в лавину; наши ноги отделились от твердой земли, и мы уже слышим свист полета в ушах, и сознание, замирая, еще не смеет осознать значения этого срыва. Из всех западноевропейских писателей только у одного Метерлинка я нашел тревожное осознание совершающегося.

Интересно и поучительно сопоставить с приведенными словами Ариоста, Монлюка и Сервантеса статью Метерлинка «Боги Войны», написанную вскоре после русско-японской войны.

Вот вкратце ход его мыслей:

Лишь только среди кажущегося сна природы овладеваем мы родником новой силы, мы становимся ее жертвами или, чаще, рабами.

Точно стараясь освободить себя, мы на деле освобождаем своих грозных противников. Правда, в конце концов эти враги покоряются нам и начинают оказывать такие услуги, без которых мы не можем обойтись.

Но едва один из них покорится нам и станет под ярмо, как он же наводит нас на след противника несравненно более опасного. Между нами есть такие, которые кажутся совершенно неукротимыми. Не потому ли, может быть, остаются они мятежными, что искуснее других правят дурными страстями нашего сердца?

Это касается главным образом изобретений в военном деле.

В первый раз с самого рассвета человеческой истории силы совершенно новые, силы, наконец созревшие и выступившие из мрака многовековых исканий, подготовивших их появление, пришли, чтобы устранить человека с поля сражения. Вплоть до этих последних войн они появлялись лишь отчасти, держались в стороне и действовали издали. Они еще колебались в своем самоутверждении, и еще оставалось какое-то соответствие между их необычайным действием и движением нашей руки. Действие ружья не превышало границ нашего зрения, и разрушительная сила самой страшной пушки, самого грозного из взрывчатых веществ, сохраняла еще человеческие пропорции. Теперь мы переступили все грани и окончательно отреклись от власти. Царство наше кончено, и вот мы, как крупицы песка, отданы во власть чудовищных и загадочных сил, которые мы посмели сами воззвать себе на помощь. По мере того как армии растут и организуются, по мере того как оружие совершенствуется, а наука идет вперед и овладевает все новыми и новыми силами природы, судьба сражений все более и более ускользает от полководца и отдается во власть непостижимых законов, именуемых случаем, счастьем и роком.

Наполеон единственный из всех полководцев последних европейских войн поддерживает иллюзию руководства людьми. Но что бы он мог сделать сегодня? Те детские силы, которыми управлял он, выросли, и уже иные боги строят наши ряды, потрясают нашими крепостями, топят наши броненосцы. Они больше не имеют человеческого облика, они возникают из первичного хаоса, вся их власть, их воления, их законы находятся за пределами нашей жизни, по ту сторону сферы нашего понимания, в мире, для нас совершенно замкнутом, в мире, наиболее враждебном судьбам нашего рода, в бесформенном и грубом, в мире инертного вещества.

И этим-то слепым и чудовищным незнакомцам, у которых нет ничего общего с нами, которые повинуются побуждениям и приказам настолько же неизвестным, как те, что царят на отдаленнейших звездах, этим-то непостижимым и необоримым силам, этим-то чудовищам, которых нельзя отнести ни к какому порядку, доверяем мы почти божественные полномочия: превысить наш разум и расчленить справедливое от несправедливого.

Каким же волям вручили мы наши священнейшие привилегии? Каким чудовищным ликом наделены они — взрывчатые вещества, эти ныне царствующие и высочайшие из богов, которые в храме войны свергли всех богов прошлых времен? Из каких глубин, из каких недосягаемых бездн подымаются эти демоны, которые еще до сих пор никогда не являли своего лица дневному свету? К какой семье ужасов, к какому нежданному роду тайн причислить их?

Мелинит, динамит, панкластит, кордит, робурит, лиддит, баллистит - неописуемые видения, пред которыми старый черный порох — пугало наших отцов, даже сама молния, в которой был для нас воплощен наиболее трагический жест божественного гнева, кажутся какими-то болтливыми кумушками, скорыми на пощечину, но почти безобидными, почти материнскими. Мятеж ли вы вещей извечно пленных? Или вы новая форма жизни, столь яростной, что в одну секунду она может истощить терпение двадцати столетий? Или вы разрыв мировой загадки, которая нашла тонкую трещину в законе молчания, ее сдавившем? Или вы дерзкий заем из того запаса энергии, который нашу землю поддерживает в пространстве? Кто вы — духи или материя или еще третье, не имеющее имени состояние жизни? Где черпаете вы ярость ваших опустошений, на что опираете вы рычаг, раздирающий материк, откуда ваш порыв, который мог бы преодолеть тот звездный круг, в котором земля — ваша мать — являет волю свою?

Этот ряд тревожных, перебивающих друг друга вопросов, которые Метерлинк задавал еще десять лет назад, с еще большей неотступностью стоит перед нами теперь. Но найти слова для вопроса можно только тогда, когда внутри уже созрел ответ на него.

Современные физики доказали нам, что мы живем в мире, в котором все разрушается и ничего не создается, что все силы, с которыми мы имеем дело, — теплота, свет, электричество, радиоактивность — суть только продукт непрестанного распада материи, энергия, высвобождаемая расцеплением атомов. Распад нашего космоса идет медленно, но неуклонно, и те силы, которые допрашивает Метерлинк, — : только преходящие личины этого извечного распада. И все это совершенно точно, поскольку касается мира физического, исследуемого современной физикой.

Но в этот материальный мир, стремящийся к конечному исчезновению, вливается мощный и зиждительный поток творящей жизни, который по-новому — биологически -сплавляет распадающиеся атомы. Каждый живой организм представляет собою малое отображение великого процесса борьбы, совершающейся в Космосе, т. е. Микрокосм. Поскольку он составлен из вещества — в нем идет постоянный распад и трепещет, напрягаясь и преодолевая его, духовный импульс жизни. Эта борьба выражается в дыхании, в биении сердца, в постоянном ритме смерти и воскресения, которым трепещет все живое. Этот же ритм пульсирует в осеннем увядании и весеннем расцвете природы, в смене человеческих поколений. В этот гибнущий мир распадающегося вещества мы вносим горенье любви и собою спасаем его от безвозвратного погружения в небытие.

Смысл нашего бытия на земле в том, что мы, напрягая все усилия духа, выгребаем против течения природы, грозящего нас увлечь в кипящие Ниагары хаоса.

Есть глубокое прозрение в словах Метерлинка об силах, которые кажутся неукротимыми, потому что правят дурными сторонами нашего сердца. Таковы все силы природы, власть над которыми дана человеку. Благодаря своему естественному уклону к распаду они таят в себе пассивное зло, которое становится активно-разрушительным, если находит себе пищу в дурных страстях человека. Но человеку же дана возможность силою духа изменить их течение. Для этого необходимо отречение от корыстно-эгоистических интересов. Всякое новое знание, всякая новая сила должны быть уравновешены в человеке равносильным самоограничением. Тогда создается та прочная моральная самодисциплина, на которой строится правовой порядок. Общество и государственность крепки вовсе не завоеванием новых прав, которые всегда носят эгоистически-классовый характер, а добровольным отказом от естественных прав индивидуальности.

Но отречение от личных выгод никогда не совершается сознательно и одновременно с овладением новой силой природы. Напротив, человек в ней видит прежде всего преимущества, которые может извлечь из нее он сам, его семья, его государство, его племя, его раса, наконец его порода, в ущерб своим соседям. Это ведет прежде всего к нарушению общественных равновесий — промышленным кризисам, общественным катастрофам, международным усобицам, длящимся века и тысячелетия в зависимости от значения новой силы. Только долгими кровавыми уроками человек приходит к необходимой внутренней дисциплине, которая претворяет новую силу природы, завоеванную им, из разрушительной в благодетельную.

Еще ни одна сила природы, завоеванная европейской наукой с самого начала новой истории, таковой не стала. Та же государственная дисциплина, которая дает в настоящее время гражданственную сплоченность, является следствием открытия, сделанного еще на заре всей человеческой истории, открытия, выплавившего человека из массы других хищных зверей: открытия употребления огня. Вся наша гражданственность выросла из семени первого домашнего очага и является в прообразе уважением одного скованного Прометея к другому, и ни цепи, ни коршун, клюющий ему печень,53 в нашей социальной жизни никогда не отсутствуют.

Крестообразный меч Средневековья дал только индивидуальную закалку и отточенность этой общей культуре огненного сплава.

С начала Новой Европейской Истории в руки человека впервые дается сила, равная по своему значению силе огня: это сила взрыва. Она приходит как новый огонь и сейчас же сплетает себе гнездо в гневе, в ненависти, в жадности, во властолюбии — в основных страстях Европейца. Могучая .и древняя огненная государственность не может вынести этого нового яда, который устремился на самые слабые и больные органы ее. Взрывчатые вещества несут с собою страшные н%3 рушения равновесий права и морали. Из этих нарушений еще произойдут катастрофы, перед которыми современная война покажется такими же турнирами, как стычки шестнадцатого века. Но с уверенностью можно сказать, что в следующем/ цикле человеческого развития сила взрыва заступит древнее Место огня, и человечество, возросшее в священном трепете перед судящим оком этих новых сил, создаст новую государственность.

Этот строй будет пронизан ритмическим трепетом сил, его породивших, которые, сбросив свои личины демонов, зримые нами, явят божественные лики новой справедливости. И, быть может, динамитная бомба, теперь разрушительная в руках анархиста, станет когда-нибудь символом нового очага, вокруг которого скристаллизируется новая семья и новая государственность, основанные на уважении одного громовержца к другому.

Но от этого времени мы отделены еще тысячелетиями, если только в европейской культуре не произойдет решительного морального переворота, если она сознательно не ускорит самодисциплины в смысле добровольного отказа от эгоистических выгод и преимуществ, доставляемых новыми силами. Но до сих европейская культура шла как раз обратным путем.

Не замечателен ли тот факт, что до сих пор не было ни одной промышленной машины, которая не была бы изобретена с мыслью облагодетельствовать человечество, и которая — раз осуществленная — не служила бы новому порабощению его? Все машины были изобретены для того, чтобы облегчить работу трудящихся, а между тем жизнь рабочих до изобретения машин кажется нам теперь золотым веком. Не одни орудия разрушения регулируют права и мораль людей: мирные промышленные силы работают в том же направлении еще с большим постоянством. Эти Демоны интимнее входят в человеческий мир, и работа их глубже и проникновеннее.

В XIX веке с европейской культурой повторилась гётевская баллада об ученике Волшебника, вызвавшего духов в отсутствие Учителя, но не имевшего власти приказывать им. (Вызвать духов может каждый, произнесший ритуальное заклинание, но, чтобы заставить их себе повиноваться, необходимо обладать морально-очищенной волей.

Стихийные духи древней магии — и есть то самое вещество мира, которое, распадаясь, рождает силы природы, которыми стремится овладеть человек. Тревожные вопросы Метерлинка дают их полную характеристику. Разница между древними стихийными духами и силами природы, с которыми имеет дело современная наука, только в той призме сознания,

через которую их человек рассматривает. Если современный европеец видит гораздо яснее и точнее математические соотношения их естественных проявлений и имеет власть заставлять их беспрекословно повиноваться определенным алгебраическим формулам, то древнее сознание видело гораздо яснее их волевую, моральную сущность. В неведении этой стороны их бытия и лежит корень всех зол и бед европейской культуры.

Древний человек прекрасно знал, что слабость Саламандр, духов огня, — гневливость, и что человек холерический всегда окружен ими, но что повиноваться и служить ему они станут только тогда, когда он овладеет своей гневливостью.

Свойство Ундин - холодность, чувственность, безразличье; Гномов — жадность, скупость; Сильфов — легкомыслие. И он знал, что Вода, Земля и Воздух повинуются тому, кто победил в себе равнодушие, жадность и легкомыслие. Но горе тому, кто берется приказывать силам природы, не обуздав собственных страстей и слабостей.IПоложение вещей нисколько не изменилось в настоящее время. Современное артиллерийское орудие отлито из металла и дышит огнем, то есть создано работой Гномов и Саламандр. И тотчас же через него они внедряются в соответственные страсти: в гнев и в жадность. Жадность и Гнев! вот первопричины всей теперешней войны. Динамитная бомба, как всякий взрыв, есть совместное дело Саламандр и Сильфов. Пороки их — гнев и легкомыслие. И в этом весь современный анархизм.

Поэтому любая машина, созданная с самыми человеколюбивыми намерениями, тотчас же демонически перерождается на почве человеческой жадности. И эффект сил, воззванных европейской индустрией, тот же самый, что в балладе «Ученик Волшебника»: перепроизводство. В гётевской балла-. Де духи затопляют его вместе с домом потому, что он не умеет приказать им перестать носить воду. Здесь Европа начинает задыхаться от обилия никому не нужных дешевых товаров, \ начинает искать для них рынков, создает колониальный империализм, и дело кончается мировой войной.

В XIX веке в Европе для действий стихийных духов были [Построены постоянные восприемники - машины. Демоны машин, получив плоть и форму, стали постоянными соседями человека, постепенно перестроили его жизнь на свой лад, соблазняя его дешевыми приманками комфорта, дешевизны и скорости, увлекая ее на пути тупого материализма и морального распада.

Влияние их сказалось во всем. Даже в одежде: европейский мужской костюм, который держится уже более столетия без изменений, несмотря на всю свою нелепость, некрасивость, непрактичность и неудобство, - он появляется одновременно с первыми паровыми машинами, которым он подражает в цвете, в покрое и в формах. Живые мускулы рук и ног он заключает в шерстяное подобие чугунных труб, дымовую трубу надевает человеку на голову, торс облекает в сюртук, долженствующий изображать паровой котел, и симметрически украшает его блестящими заклепками - пуговицами, для того чтобы придать полную законченность этой безобразной ливрее священнослужителя и раба паровой машины.

В области морали Демоны Машин внушают людям черствые теории «здорового эгоизма», а в области социального творчества на место огненных Прометеевых утопий о создании нового человечества незаметно подставляют безысходный Amorfati55 экономического материализма. И в то же время они диктуют человеческому строю жизни особые требования методичности, регулярности, машинного порядка, сухой регламентации, необходимой для правильного отправления их работы. Ко времени начала европейской войны Германия на несколько шагов опередила другие страны в области машинизма, и та ее политическая мораль, которая возмущала своим цинизмом другие страны, была не чем иным, как моралью, продиктованной Демонами Машин. И ни одна страна, раз ступившая на ту же ступень машинной культуры, не сможет избежать ее.

Нашествие машин на современную Европу невольно напоминает картину апокалиптической саранчи:

«...И я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь, и вышел дым, как из большой печи, и помрачилось солнце и воздух от дыма. И из дыма вышла саранча на землю и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, никакому дереву, а только одним людям... Царем над собой она

имела Ангела бездны. Имя ему Аполлион, что значит Истребитель».

Этот образ внушил мне такое видение современной войны, означенной именем

АПОЛЛИОН

Из звездной бездны внутренних пространств

Раздался голос, возвестивший: «Время топтать точило ярости!

За то, что люди для Демонов, им посланных служить,

Тела построили и создали престолы,

За то, что Гневу огня раскрыли волю

В разбеге жерл и в сжатости ядра,

За то, что в своевольных теченьях воздуха

Сплели гнездо мятежным духам взрыва,

За то, что безразличью текучих вод и жаркого тумана

Дали мускул бегущих ног и вихри колеса.

За то, что жадность руд в рать пауков железных превратили,

Неумолимо ткущих сосущие и душащие нити, -

За то освобождаю плененных Демонов от клятвы покорности,

А хаос, скованный в круженьях вещества и в пляске вихрей, -

От строя музыки!

Даю им власть над миром, покамест люди не покорят их вновь,

В себе самих смирив и оборов Гнев, Жадность, Своеволье,

Безразличье...»

И видел я: разверзлось небо в созвездьи Льва,

И бесы на землю ринулись...

Оставив домы, сгрудились люди по речным долинам,

Означившим великих царств межи,

И, вырывши в земле ходы змеиные и мышьи тропы,

Пасли стада прожорливых чудовищ - сами и пастыри, и пища.

Время как будто опрокинулось...

И некрещеным водой потопа казался мир:

Из тины выползали огромные коленчатые гады,

Железные кишели пауки, змеи глотали молнии,

Драконы извергали снопы огня и жалили хвостом,

В морях и реках рыбы метали икру смертельную,

От ящеров крылатых свет застилался,

400МаксимилианВОЛОШИН

Падали на землю разрывные и огненные яйца,

Тучи насекомых, чудовищных строеньем и размером,

В телах людей горючие личинки оставляли,

И эти полчища исчадий, получивших и лик и плоть и злобу от

людей,

Снедь человечью жалили, когтили,

Давили, рвали, жгли, жевали, пожирали.

А города, подобно жерновам без устали работая, мололи

Зерно отборное из первенцев семейств на пищу Демонам.

И Ангел Бездны, ликуя, возгласил:

«Снимается проклятье Вавилона!

Языков разделенью пришел конец!

Одни и те же речи живут в устах врагов.

Но смысл имен и емкость слов я исказил внутри.

Понятья спутались, язык же стал безвыходно единым.

Каждый мыслит войной убить войну и одолеть жестокостью

жестокость.

И мученик своею правдой множит мою же ложь.

Мудрость, бесстыдно обнажившись, как блудница, ласкает воинов,

А Истины, сошедшие с ума, резвясь, скользят по лужам Обледенелой крови...»

С дьявольским издевательством кинут современный человек на забаву им самим созданным чудовищам. И напрасно старается он победить их в борьбе внешней, выступая против них лицом к лицу. Власть над ними лежит внутри человека. Они только собственные страсти и эгоизм человека, получившие облик и бытие. Одно внутреннее преодоление самого себя — и эти страшилища лягут у его ног, — укрощенные, как звери у ног Орфея. Но современный европеец, с гордостью называющий себя «BlondaBestia» и проникнутый теориями «здорового эгоизма», слишком далек от этого метода борьбы.

Между тем эти чудовища разрушения и производства, предоставленные своему естественному развитию, дают жизнь другим, несравненно более сложным исполинам, созидающимся на наших глазах.

Мы присутствуем при возникновении и при первой , борьбе Великих Левиафанов, в том смысле, какой придал этому зверю Гоббс:

«Множество, соединенное в одном лице, именуется Государством - Civitas. Таково происхождение Великого Левиафана, или, говоря почтительнее, этого смертного бога».

Если мы представим себе органическую клеточку, одаренную сложной духовной жизнью, сознанием своей индивидуальности и моральным импульсом, включенной как пассивно служебная часть в огромный организм, правда, начинающий собою порядок высшего своего развития и стоящий духовно несравненно ниже образующих его клеточек, то мы будем <иметь> приблизительное понятие о положении отдельного человека в современном государстве. Современное государство представляет из себя огромный организм, строящийся помимо племени, расы, языка и религии, вопреки беспочвенной и устарелой идеологии Вудро Вильсона,61 основываясь на которой, собираются сейчас перекраивать Европу, вопреки принципу самоопределения народов, — организм, строящийся только на основании промышленных, то есть пищеварительных, функций.

Современное государство - это челюсть и желудок, соединенные довольно примитивной нервной системой и весьма сложным кишечником и снабженное миллиардами разнообразных бактерий, обслуживающих этот гениальный пищеварительный аппарат.

У этих Левиафанов еще не развилось никаких высших органов. У них нет ни мозга, ни сознания, ни памяти, ни речи. Они знают только голод, зияющий в глубине вечно неудовлетворенного желудка, и доступны им только бессознательные эмоции совершающегося пищеварения.

Мне представляется спор Иова, лежащего на мусорных свалках современной полуразрушенной Европы, с Богом, который показывает ему свое последнее создание, которое должно быть завершением всех земных тварей, - Левиафана, и произносит бессмертные слова:

«Заключишь ли ты договор с Левиафаном и возьмешь ли его себе в рабы? Кто может подойти к двойным челюстям его? Круг зубов его ужасен. Сердце его твердо как камень и жестко как нижний жернов. Нет на земле подобного ему. Он сотворен бесстрашным. На все высокое глядит он смело. Он царь над всеми сынами гордости».

И мне слышится такой разговор, отсутствующий в Библии:

Мне - Иову - сказал Господь: «Смотри:

Вот царь зверей - всех тварей завершенье:

Левиафан. Тебе разверзну зренье,

Чтоб видел ты, как вне, так и внутри

Частей его согласное строенье

И славил правду мудрости моей».

И вот, как материк из бездны пенной,

Взмыв Океан, поднялся зверь зверей -

Чудовищный, свирепый, многочленный...

В звериных недрах глаз мой различал

Тяжелых жерновов круговращенье,

Вихрь лопастей, мерцания зеркал

И беглый огнь и молний излученье.

«Он в день седьмый был мною сотворен, —

Сказал Господь: Все жизни отправленья

В нем дивно согласованы. Лишен

Сознания — он весь пищеваренье.

И человечество извечно включено

В сплетенье жил на древе кровеносном

Его хребта, и движет в нем оно

Великий жернов сердца. Тусклым, косным

Его ты видишь. Рдяною рекой

Струится свет, мерцающий в огромных

Чувствилищах, а глубже в безднах темных

Зияет голод вечною тоской.

Чтоб в этих недрах — медленных и злобных —

Любовь и мысль таинственно воззвать,

Я сотворю существ, ему подобных,

И дам им власть друг друга пожирать».

И видел я, как бездна Океана

Извергла в мир голодных спрутов рать:

Вскипела хлябь и сделалась багряна.

Я ж день рожденья начал проклинать

И говорил: «Зачем меня сознаньем

Ты в этой тьме кромешной озарил,

И дух живой вдохнув в меня дыханьем,

Дозволил стать рабом бездушных сил,

Быть слизью жил, бродилом соков чревных

В кишках чудовища?» В раскатах гневных

Из бури отвечал Господь: «Кто ты,

Чтоб весить мир весами суеты

И смысл хулить моих предначертаний?

Весь прах, вся плоть, посеянная мной,

Не станут ли чистейшим из сияний,

Когда любовь растопит мир земной?

Сих косных тел алкание и злоба

Лишь первый шаг к пожарищам любви.

Я сам в тебя сошел, как в недра гроба,

Я сам огнем томлюсь в твоей крови.

Как я тебя — так ты взыскуешь землю.

Сгорая — жги. Замкнутый в гроб — живи.

Таким мой мир приемлешь ли?» — Приемлю.

Господь объясняет Иову жестокие и неизбежные пути, которыми Он ведет своих тварей к познанию любви: «Чтоб в этих недрах, медленных и злобных, любовь и мысль таинственно воззвать, я сотворю существ, ему подобных, и дам им власть друг друга пожирать». И раскрывает ему последние цели человечества: распадающийся космос материи должен быть спасен человеком и плоть мира должна преобразиться в чистейшее из сияний божественных слав. «Весь прах, вся плоть, посеянные мной, не станут ли чистейшим из сияний, когда любовь растопит мир земной?»

И говорит о долге человека перед Богом и космосом:

«Я сам сошел в тебя как в недра гроба, я сам томлюсь огнем в твоей крови. Как я тебя, так ты взыскуешь землю. Сгорая жги. Замкнутый в гроб — живи».

И человек — Иов — отвечает добровольным приятием своего страшного подвижничества, своего распятия в недрах чудовища.

Так все темные силы, воззванные человеком, соединяются в чудовищное существо нового порядка, сплавленное из всех темных страстей человеческой природы, которое поглощает и порабощает человека, и в то же время от него Же ждет избавления, наступающее только через внутреннее преображение самого человека.

Вот те видения, которые мне было дано увидеть в Западной Европе, сквозь дымно-пламенный кристалл войны.

И когда я склонялся над кладбищами великих мировых побоищ, мне представлялся тот день, когда земля «вернет мертвых, бывших в ней»,64 когда начнется обещанное воскресение «во плоти». Плоть — это не одно тело человека: это все его чувства, мысли и представления о мире: все, что он при жизни вбирал в себя от вселенной и преображал собою. Мне представилось, как при звуках трубы Архангела из земли начнут прорастать похороненные в ней трупы, и тела, оживая, вберут в себя всю видимую вселенную и она исчезнет, и каждый тогда увидит звездный космос уже не вне, а внутри себя, и это будет мигом Страшного Суда, когда последний приговор над человеком будет произнесен им самим.

Праху - прах. Я стал давно землей.

Мною цвели растенья, мною светило солнце.

Все, что было плотью, развеялось, как радужная пыль,

Живая, безымянная...

И Океан времен катил прибой столетий.

Вдруг призыв Архангела, насквозь сверкающий

Кругами медных звуков, потряс вселенную.

И вспомнил себя я каждою частицей, рассеянною в мире.

В трубном вихре плотью истлевшие цвели в могилах кости.

В земных утробах зашевелилась жизнь,

А травы вяли, сохли деревья, лучи темнели, холодело солнце.

Настало великое молчанье. В шафранном и тусклом сумраке

Земля лежала разверстым кладбищем.

Как бурые нарывы, могильники вздувались, расседались,

Обнажая побеги бледной плоти.

Пясти ростками тонких пальцев тянулись из земли.

Ладони розовели, стебли рук и ног с усильем прорастали,

Вставали торсы, мускулы вздувались,

И быстро подымалась живая нива плоти, волнуясь и шурша...

Когда же темным клубнем в комках земли и спутанных волос

Раскрылась голова и мертвые разверзлись очи —

Небо разодралось как занавес, иссякло время,

Пространство сморщилось и перестало быть.

И каждый внутри себя увидел Солнце в Зверином круге

И сам себя судил......

 

 

АНТИНОМИИ ДУХА И ПЛОТИ

Творчество и понимание — мужской и женский акт. Пол души обратен полу тела. Мужская душа зачинает от женской. Женщины вдохновительницы: (Беатриче, Лаура, Симоннета, Керн, мистресс Милль).

Происхождение пола —лежит в духе. (Бергсон).

Логика и интуиция. Зеркальности человеческого тела. Круглые люди Платона.

Искусство творит из отвлеченного — конкретное, а конкретное делает символом, знаком.

Музыка. Пластика. Слово. («Вспомни самого себя». «Остановись, мгновенье». «Да будет!»).

Символизм искусства. «Все преходящее только символ».

Аналогика. «Что вверху, то и внизу».

Платоновы идеи.

Творчество Платоновых идей, т. е. символов — в искусстве.

Искусство — пересоздание мира человеком.

Нисхождение, восхождение духа.

Прочитано 9413 раз

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Что такое оккультизм?

Что такое Оккультизм?

Вопрос выведенный в заглавие может показаться очень простым. В самом деле, все мы смотрели хоть одну серию "битвы экстрасенсов" и уж точно слышали такие фамилии как Блаватская, штайнер, Ошо или Папюс - книги которых мы традиционно находим в "оккультном" разделе книжного магазина. Однако при серьезном подходе становится ясно что каждый из перечисленных (и не перечисленных) предлагает свое оригинальное учение, отличающееся друг от друга не меньше чем скажем индуисткий эзотеризм адвайты отличается от какой нибудь новейшей школы биоэнергетики.

Подробнее...

Что такое алхимия?

Что такое алхимия?

Душа по своей природе алхимик. Заголовок который мы выбрали, для этого обзора - это та психологическая истина которая открывается если мы серьезно проанализируем наши собственные глубины, например внимательно рассмотрев сны и фантазии. Мой "алхимический" сон приснился мне когда мне было всего 11 и я точно не мог знать что это значит. В этом сне, я увидел себя в кинотеатре где происходило удивительное действие. В закрытом пространстве моему внутреннему взору предстал идеальный мир, замкнутый на себя.

Подробнее...

Малая традиция

Что есть Малая традиция?

В мифологии Грааля есть очень интересный момент. Грустный, отчаявшийся Парсифаль уходит в глубокий лес (т.е. бессознательное) и там встречает отшельника. Отшельник дает ему Евангелие и говорит: «Читай!» И в ответ на возражения (а ведь на тот момент Парсифаль в своем отчаянии отрекся и от мира, и от бога), уточняет: «Читай как если бы ты этого никогда не слышал».

Подробнее...

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики