Вторник, 08 декабря 2015 16:44

Дейдра Бир Карл Юнг Глава 2 Пасторский Юнг

Дейдра Бир

Карл Юнг

ГЛАВА 2

ПАСТОРСКИЙ КАРЛ

1 – сноски с переводом

10 – библиографические сноски на языке оригинала

Четвёртый ребёнок хорошо рос и крепчал с самого начала. Это был светловолосый мальчик с широкой костью, похожий больше на отца. Любопытно, что, как только появилась уверенность, что мальчик будет жить, его родители расслабились и стали чуть ли не безразличны к нему, а также вернулись в состояние апатии по отношению друг к другу. Эмилия, казалось, время от времени совершала случайные попытки быть хорошей матерью, в соответствии с предписаниями надлежащего поведения в сельской местности. Всё, особенно демонстрация привязанности, отошло на второй план после дисциплины и порядка. Первые несколько лет жизни Карла Эмилия разрывалась между попытками справиться с ежедневными бытовыми обязанностями и уединениями в своей комнате на более длительные периоды времени. Она казалась действительно счастливой лишь тогда, когда рассказывала кому-то из прихожанок о привидениях и духах, которые бродили в доме священника в ночное время, или когда она слушала их россказни о ком-то подобном, кто преследовал их на пути между деревней и озером. Между тем, Пауль заботился о ребёнке с той же добротой, какую он дарил своим прихожанам. Он был ласков с сыном, но несколько озадачен рослым мальчиком, бродившим по приходскому дому, так что Карл часто оставался играть в одиночестве или в компании одной из горничных, когда Пауль уединялся в своём кабинете.

Когда Карлу было шесть месяцев, Пауль добился назначения в лучший приход в живописном Лауфене, где церковь и дом священника располагались чуть выше замка Schloss Laufen у водопада Рейнфол – самой высокой точки Рейнских порогов и одного из «наиболее впечатляющих природных объектов Европы».1 Трёхэтажный дом пастора плюс все сопутствующие постройки обеспечивали идиллическую игровую площадку для маленького мальчика, зачарованного архитектурой и водой.2

Пауль добивался этого лучшего назначения3 в надежде, что смена обстановки изгонит летаргию, что окутала Эмилию после рождения Карла. Но вместо этого переезд сделал её глубоко подавленной. Ко второму дню рождения Карла она была более замкнутой и отделённой от своей семьи, чем когда-либо. Горничная заботилась о Карле недели напролёт, а Эмилия просто запиралась в своей комнате. После переезда Пауль делил с сыном свою спальню в течение трёх лет, пока они жили в Лауфене. Ситуация в семье стала критической, когда Карл был между тремя и четырьмя годами. Жители открыто сплетничали о несчастливом браке пастора, и бурлящая мальчишеская злость Пауля вернулась. Он попытался скрыть её от своих прихожан, но не от жены. Карл слышал, как гнев отца разносился по всему дому. Беседы, которые вели родители, как правило, состояли из ярых выпадов Пауля и приглушённых ответов Эмилии, последовавших за её долгими неделями тишины.

Пейзажи,4 на фоне которых стоял дом священника, были столь же драматичны, как и ссоры жителей деревни, которые также были ежедневной драмой приходской жизни. Рёв водопада был постоянным фоновым шумом в доме священника, и довольно много мёртвых тел – в результате несчастных случаев или самоубийств – прокатилось над ним во время проживания здесь семьи Пауля. Несколько трупов утопленников были выловлены и хранились в прачечной дома священника, пока не были опознаны и похоронены. Не по годам развитой мальчик был предупреждён, что в прачечную ходить нельзя, но он всё равно каким-то образом туда попал, шатаясь снаружи от закрывающего навеса, пока не нашёл водосток, где кровь и вода просачивались медленно вниз. Зачарованный, он пристально смотрел. Позже он видел больших людей в чёрных пальто, высоких шляпах и блестящих сапогах, все стояли вокруг ямы в земле, пока его ласковый папа произносил речи таким голосом, который никогда не использовал дома. Когда горничная взяла маленького мальчика на прогулку по подвесному мосту, он был заворожён водой внизу и сел, болтая одной ногой под шаткими перилами. Горничная рассказала потом историю, которую родители мальчика затем повторяли бесконечное число раз: как горничная поймала Карла, когда тот собирался проскочить через перила и утонуть. Как престарелый человек, пересматривающий эти воспоминания для своей автобиографии, Карл Юнг задавался вопросом: было ли его поведение в возрасте трёх-четырёх лет «бессознательным стремлением к самоубийству», или, возможно, оно было «фатальным сопротивлением к жизни в этом мире».5 Он не добавил, что, как маленький ребёнок, он был знаком с местными сказками, где мальчик скатывался по водопаду в лодку и благополучно плыл дальше вниз по реке; и про людей, которые проходили через бурные пороги невредимыми.6

Юнг вспоминает, как «беспокойного, лихорадочного, не могшего уснуть», отец носил его, шагая взад и вперёд, напевая старые песни своих студенческих дней; как голос его доносился ласково сквозь тишину деревенской ночи. Маленький мальчик начал чувствовать туманные опасения, возможно, потому, что он подслушал, как его мать говорила другим женщинам о таинственных духах, которые рыскали около её дома по ночам. Его мать всегда говорила о таких вещах как о чём-то само собой разумеющемся, но теперь она начала каждый день с упоением давать подробные описания всех ночных призраков и повторять их разговоры. Когда день близился к завершению, она опять делала это, и приступ страха у мальчика усиливался. Но поздно вечером эта же радостно-омерзительная мать становилась нежной и спокойной; и она же научила его молитве, которая дарует «чувство комфорта перед лицом смутной неопределённости ночи». Мальчик был раздосадован, потому что не мог понять, как она может демонстрировать две такие совершенно разные личности. Тем временем, напряжённость между родителями росла, и Карл был свален с ног «отталкивающей экземой». Он подозревал, что всё это было завязано с браком его родителей, который «не работает».7

Затем Эмилия внезапно покинула дом ради первого из нескольких длительных пребываний в доме отдыха близ Базеля.8 Пауль сказал прихожанам, что ей потребовалась госпитализация из-за неясного физического недуга, намекая, что этот недуг был связан с неопределёнными осложнениями при рождении Карла. Карл услышал это и почувствовал вину и ответственность за её отсутствие.9 Эти эмоции дополнились ещё и чувством отвержения, когда Пауль отправил сына жить к сестре Эмилии, тёте Густели, которая была на двадцать лет старше Эмилии и была старой девой, жившей в старом доме Прейсверков в Базеле.10 По пути туда Пауль неоднократно повторил Карлу, что мать «любит его» и скоро вернётся. Но с того момента, когда слово «любовь» было использовано применительно к Эмилии, маленький Карл стал беспокоиться, что новая «брошенность» последует вскоре, что новое разделение не за горами. По его мнению, «чувство женского» стало тождественно «естественной ненадёжности, на которую нельзя полагаться». Он назвал это «увечьем», из которого было сформировано его отношение к женщинам.

Пауль не посещал своего сына во время первого отсутствия Эмилии, но затем он забрал ребёнка из-под опеки тети Густели и вернул его домой, где они жили в покое, пока Эмилия не вернулась спустя несколько месяцев. Хотя у неё и были другие отсутствия различной продолжительности, не было никаких дальнейших расставаний между отцом и сыном, и в те годы они были спокойно и нежно близки. Для мальчика Карла «отец» стало синонимом двух чувств: «надёжности и бессилия».11

Пока Юнги жили в Лауфене, несли ответственность и заботились о Карле во время отсутствия Эмилии две женщины. Одна из них – невысокая темноволосая с оливковой кожей горничная, которая у ребёнка ассоциировалась с «другими таинственными вещами»,12 которые он не мог понять. Горничная, кажется, любила мальчика и была им любима, ибо он вспоминал, как она брала его голову и клала себе на плечо, а он дышал ароматом её шеи. Позже Юнг использовал этот тип женщины в качестве одного из слагаемых того, что он назвал «анимой» – своим термином, обозначающим «персонификацию женской природы в бессознательном мужчины».13 Другая женщина – Берта Шенк, симпатичная голубоглазая блондинка из соседнего Увизена, которая регулярно приезжала в дом священника, чтобы играть с Карлом, а также чтобы брать его на прогулки вдоль берегов Рейна. Будучи пожилым человеком, Юнг вспоминал, как он ассоциировал всё, связанное с Бертой, с ослепительным жёлтым и ярким солнечным светом. Он любил эту молодую женщину, которая позже стала его тёщей, но он также сознавал, что она «восхищалась» его отцом, и это вызывало глубокую тревогу в маленьком мальчике.14

Вскоре Карл стал неуклюж, и начались аварии и самоповреждения. Однажды он опрокинулся вниз головой на лестнице, а в другой раз снова ударился головой об острый угол ножки кухонной плиты. Потекла кровь – заманчивая, пленительная кровь – и на этот раз от его собственной головы. Врач зашил рану, но навсегда остался шрам, который становился зловеще красным, когда взрослый Юнг был взволнован. Он, как ни в чём ни бывало, сказал своей матери, что, как и у трупа, чья кровь сочилась по водостоку в прачечной, собственная кровь была просто предметом интереса, и он не испытывал никаких других эмоций. Юнг считал, что это произошло, когда ему было четыре. Он никогда не забывал об этом.15

В Лауфене Карл, как правило, играл в одиночестве, так как деревенские жители намеренно держали своих детей подальше от странного маленького мальчика, чьи родители были также весьма своеобразны.16 У Карла были свои мощные отшельнические образы, и впоследствии он потратил много лет, разбираясь в них; Юнг также обращался к ним на протяжении всей своей последующей жизни, когда хотел использовать свои воспоминания как примеры в книгах или лекциях.17 Один из таких образов пришёл к нему, когда мальчик был поглощён созданием крошечных королевств на песке, лежащем вдоль обочины дороги, ведущей от дома священника до крутого холма. Мальчик посмотрел вверх, прямо на солнце, и увидел спускающегося вниз по дороге человека, одетого в чёрное женское платье. Он сильно испугался, и мысль, пронзившая его сознание, была о том, что это один из тех опасных иезуитов, которых, как он слышал, отец обсуждал с коллегой. Это обсуждение не было ни праздным разговором, ни простым протестантским предубеждением против католиков, поскольку орден иезуитов в Швейцарии оказался в центре политического скандала с 1844 года, когда в кантоне Люцерн народ одобрил приглашение иезуитов в качестве преподавателей в высшие учебные заведения. Настроения против власти и влияния католического обучения возросли до такой степени, что иезуиты были объявлены «национальной угрозой»,18 и хотя «Общество Иисуса» было навсегда отстранено от работы в Швейцарии четыре года спустя, в 1848 году, люди до сих пор воображали о них самое худшее, фантазировали о «тёмных махинациях» иезуитов.19 В последующие годы широкое сопротивление, направленное против «Общества Иисуса», было так усилено и углублено, что ко времени отрочества Карла, четверть века спустя, иезуиты действительно олицетворяли всё самое страшное и пугающее для большинства швейцарцев.

В течение некоторого времени Карл связывал слово «иезуитский» с историческим персонажем – Иисусом,20 к которому он стал относиться с подозрением. Одна из молитв, что его мать пела ночью, была о «Господе Иисусе милостивом», которого умоляли защитить «Твоего птенца», «Твоего ребёнка». Таким образом, даже если Сатана «поглощал» ребёнка, никакого вреда это ему не причиняло. Взрослый Юнг думал, что, возможно, маленький Карл принял верхненемецкое «küchlein» (птенец) за диалектное «сhüchli» (печенье), и считал, что его мать просила Господа Иисуса съесть его, покуда Сатана не сделал это. Тем не менее, постарев, Юнг не мог избавить себя от размышлений о том, что молитва была «мрачной аналогией»,21 неразрывно связывающей Христа со зловещим ритуалом протестантских похорон и одетыми в сутану католическими священниками.

Предоставленному самому себе большую часть времени в доме и не имеющему товарищей снаружи мальчику для развлечения приходилось полагаться на собственное воображение, и он часто использовал сновидения и мечты, чтобы создавать секретные ритуалы и игры, в которые мог играть только он один. Пауль пытался скрасить одиночество Карла, читая ему и рассказывая истории. Это были в основном истории из Ветхого Завета и сосредоточенные вокруг героев и приключений. Первоначально маленький мальчик был в восторге от этих квестов и борьбы с целью демонстрации веры, но он поставил их под глубокое сомнение несколько лет спустя. Иногда, когда Карл играл на улице, Пауль пытался вовлечь сына в разговоры о природе, но, так как он знал немного и не сильно заботился о флоре и фауне,22 эти беседы не длились долго. Мир Пауля состоял из книг и статей в его опрятном кабинете, так что маленький Карл обычно покидал его, предпочитая собственные замыслы. Деревенские дети отправлялись работать на семейных фермах, как только были в состоянии выполнять простейшие задачи, поэтому у них было укороченное детство, что также способствовало изоляции Карла. Единственная возможность для него поиграть с другим ребёнком выпадала тогда, когда кто-то из старых школьных друзей Пауля приезжал в гости вместе со своей семьёй. Среди них был отец Альберта Оэри,23 мальчика, который стал другом Юнга на всю жизнь. Пятьдесят пять лет спустя Альберт Оэри вспоминал, как в день их первой встречи Карл сидел в одиночестве, играя в кегли и игнорируя гостя. «Мне никогда прежде не попадались такие асоциальные монстры», – дивился Альберт.24

Все эти переживания в совокупности содействовали развитию самодостаточности мальчика, и даже, более того, его интенсивной концентрация на внутренней жизни. Пожилой Юнг считал, что это было в Лауфене, когда ему было немногим больше трёх лет: случился первый сон, который он мог вспомнить. Этот сон стал одним из нескольких, которыми Юнг был одержим всю остальную часть своей жизни, но при этом он держал его в секрете, пока ему не исполнилось шестьдесят пять и он не поведал о нём своей жене.25 Юнг думал, что сон, возможно, был связан с его страхом перед иезуитскими священниками, но это объяснение никогда не приносило ему чувства удовлетворённости. Сон начинается на лугу, растянувшемся от дома священника до дома церковного сторожа. Во время игры на лугу Карл обнаружил яму, которую никогда раньше не видел и которая уходила глубоко в землю. Яма была прямоугольной формы и выложена изнутри камнем, а внутрь вела каменная лестница шириной около метра. Юнг вспоминает, что почувствовал в равной степени страх и любопытство, когда спустился и обнаружил вход с круглой аркой, прикрытый тяжёлым роскошным зелёным парчовым занавесом. Он отодвинул занавес и увидел в тусклом свете прямоугольную палату, метров десять длиной, с каменным сводчатым потолком. Несмотря на то, что он не мог определить источник света, освещённость была достаточной для того, чтобы увидеть, что пол был также каменный, покрытый частично красным ковром, что простирался от входа до другого конца, где «на возвышении стоял богато изукрашенный золотой трон». Он вспоминает, что, возможно, на троне лежала красная подушка, но также там была «странная масса», которую мальчик поначалу принял за большой ствол, почти достигавший потолка. На верхушке ствола был «глаз», но не «тот, который смотрел». Скорее, это напоминало «нечто вроде головы без лица и волос».26 Несмотря на то, что громадный объект был неподвижен, Карл всё ещё боялся, что он может, подобно червю, подползти к нему и атаковать.27 Вдруг во сне мальчик услышал голос своей матери, что доносился снаружи камеры и над землёй. «Да, – услышал он, – просто посмотри на него. Это людоед».

Её комментарий был наиболее пугающей частью сновидения, и потом долгое время мальчик боялся ложиться спать из-за опасения, что сон повторится снова. Гораздо позже он понял, что это был образ фаллоса. И прошли ещё десятилетия, прежде чем он узнал, что это «ритуальный фаллос».

Когда Юнг повзрослел, больше всего в этом сне его озадачил комментарий матери. Что же она тогда хотела сказать: «это людоед» или «таков людоед»? В первом случае, рассуждает Юнг, она подразумевала бы, что не Иисус или некий иезуит пожирает маленьких детей, но представшее чудище, во втором же случае людоед вообще был бы символом, так что мрачный «Her Jesus», иезуит и образ из сна были бы идентичны, то есть все трое были бы «людоедами». Юнг не объяснил, как он пришёл к такому выводу. Он, однако, приравнял страх, который чувствовал при виде ритуального фаллоса во сне, к страху, который он чувствовал при виде настоящего иезуита в реальной жизни. Этого он также никогда не мог объяснить, разве что сказал, что всё, что в какой-то мере связано с католицизмом и католиками, является «абсолютно иным». Несколько лет спустя, когда Карл был между шестью и семью годами, родители взяли его в Арлесхайм на отдых, включавший в себя экскурсию по богато украшенной в стиле барокко церкви на главной городской соборной площади. Это была первая католическая церковь, которую мальчик когда-либо видел, и, когда он бросился внутрь, он споткнулся и упал, порезав свой подбородок до крови. Он принял это в качестве предзнаменования и счёл наказанием за то, что любопытствовал о «другом». Всю оставшуюся часть жизни Юнг не мог входить в католическую церковь, «боясь иезуитов и падения, крови, падения и иезуитов».

На протяжении всей его долгой жизни сновидение о фаллосе очень занимало Юнга. Он не мог понять, почему видел такой сон в столь молодом возрасте,28 или как трёх-четырёхлетний мальчик мог себе представить анатомически правильный фаллос.29 Во всех своих размышлениях Юнг никогда не обдумывал возможность того, что священник, иезуит или кто-то иной мог предстать раздетым при нём; он, кажется, не берёт в расчёт тот факт, что в тот период, о котором идёт речь, он жил в одной комнате с отцом и что туалет и купальное помещение в доме в Лауфене были таковы, что мальчик мог хорошо видеть своего отца в различных состояниях обнажённости.

Хотя это был пугающий сон, Карл не рассказал о нём родителям. Когда он говорил или писал об этом сновидении на протяжении своей взрослой жизни, он предпочитал символическую интерпретацию, даже если в качестве аналитика он часто связывал «недооценку сексуальности» с самостью, «изображённой в виде фаллоса».30 За несколько лет до своей смерти он говорил об этом сновидении в контексте того, что он назвал своей «инициатической жизнью»,31 и сказал, что он так и не оправился от него. Когда Юнг постарел, он вспомнил, что, будучи маленьким мальчиком, считал, что это нечто прекрасное и ужасное, что с ним случилось: «Послание миру пришло ко мне с той ошеломляющей силой… и из него возникла моя научная работа… Это удивительно, что оно не уничтожило меня».32

После трёх лет в Лауфене Пауль Юнг понял, «что его брак вовсе не был таким, как он себе это представлял», и не было никакой возможности это изменить в лучшую сторону до тех пор, пока он оставался там. Он просил о переводе в любой приход в кантоне Базель и в 1879 году был осчастливлен звонком из Кляйнхюнингена.33

Карлу было четыре года, когда семья переехала в самый большой дом крошечного поселения, где жили в основном рыбаки и фермеры. Временами несколько богатых семей жили в этом местечке, и среди них семейство Иселин, которому первоначально принадлежал дом священника и герб которого вырезан над дверью.34 Построенный в 1745 году, дом до сих пор существует; он состоит из трёх каменных этажей с широким чердаком, увенчанным мансардной крышей. В доме есть любопытный подвал, который и по сей день имеет земляной пол и несколько окон, но не имеет выхода. Во время проживания семьи Юнга в их владении также находились конюшни и хозяйственные постройки с видом на большой и когда-то роскошный сад. Вся обстановка была в «аристократическом стиле», выходя далеко за пределы «финансовых возможностей сельского священника в те времена».35 Поскольку приходской бюджет подразумевал только одну горничную несколько дней в неделю36 и поскольку Эмилия проявляла слишком мало интереса к профессиональной жизни мужа, одним из её первых решений было закрыть многие комнаты в доме. Любопытно, что среди этих комнат оказалась большая церемониальная гостиная, где пастор обычно принимает прихожан, прежде чем вести их в свой кабинет. Жест Эмилии был воспринят как враждебное оскорбление, а не как забота об экономии, как имела в виду она сама. Гостиная стала одним из любимых мест укрытий для Карла, где он любил коротать часы, сидя на окутанной мебели и глядя на фотографии на стене.37 Эмилия также постановила, что сын будет продолжать делить спальню с отцом, как он делал это в Лауфене.

Тем не менее, переезд в Кляйнхюнинген принёс значительное улучшение в её характере, в основном потому, что привёл её обратно в лоно постоянно растущей семьи Прейсверков. Она стала очень recht vom Teig (правильной фон Тайг), женщиной, высоко ценившей себя, особенно, когда похвалялась своими братьями и сёстрами перед прихожанами своего мужа.38 Её брат Рудольф женился на Селестине Алленшпах, дочери богатого фермера, обеспечившего ей большое приданое. Рудольф ещё больше разбогател, когда использовал часть приданого, чтобы купить магазин по продаже экзотических специй и дорогого сыра в хорошо обеспеченном районе Сент-Альбан, а остальное субсидировал в другую карьеру – в качестве успешного торговца чугуном и кустарными металлоконструкциями. Он также купил большое поместье, именуемое Маргаретен, где Рудольф и Селестина жили со своими пятнадцатью детьми и другими родственниками, в том числе с чудаковатым братом антистеса Самуила – Большим Дядей Александром.

Эмилия любила Маргаретен и старалась бывать там как можно чаще, привлекая Карла к играм с девятью детьми Рудольфа, тогда уже родившимися. Были и другие двоюродные братья и сёстры, в частности, одиннадцать детей брата Эмилии Густава Адольфа, шестеро детей Самуила Готтлоба и несколько детей Эдварда. Все родственники собирались в Маргаретене, где под предводительством Селестины оптимально сочетались расслабленность и педагогическая прогрессивность быта. «Одним ребёнком больше, одним меньше – нет разницы»,– любила говорить Селестина и ввела порядок, согласно которому старшие братья и сёстры были ответственны за заботу о младших. Она обращалась с дочерями так же, как и с сыновьями, заставляя родственников – особенно Эмилию – поднимать брови от удивления, когда, например, отправляла девочек спать на улице в палатках вместе с мальчиками.39

Вся семья говорила о Вильгельме (1876-1946), сыне Рудольфа и Селестины, как о «ближайшем» друге Карла, пока им не исполнилось пятнадцать, но это, должно быть, делали намеренно. В действительности Карл считал Вильгельма «маменькиным сынком» и любил подшучивать над ним.40 Среди шумных, активных родственников Карл часто молчал, неодобрительно наблюдая за происходящим, или бродил в одиночестве по окрестностям. Он видел своего дядю Рудольфа как «очень озабоченного бизнесмена, [который] не мог посвятить много времени своим детям», и, в любом случае, умер, когда они были очень молоды.41 Карл презирал взрослых как «ремесленников и деловых людей с очень ограниченными интересами» и думал, что пятнадцать детей «сильно пострадали от непоследовательного, вульгарного и зачастую жестокого обращения со стороны своей матери».

Пока Эмилия наслаждалась комфортом в лоне своей семьи, Пауль отступил в «своего рода сентиментальный идеализм», что сделал его склонным к затяжным воспоминаниям студенческих дней, которые он теперь воспринимал как «золотые». Он заимствовал устаревшие студенческие манеры и сленг и курил длинную глиняную трубку, почитаемую студентами. Прихожане, которые первоначально описывали его как «высококлассного джентльмена и священника, который был очень хорош в плане духовного благополучия», теперь пытались вести дела вне его кабинета, чтобы таким образом не попадать в ловушку и не выслушивать его избитые истории. Они думали о Пауле как о скучном человеке и старались избегать общения с ним, если это было возможно.42 «Я слышал, косвенно и гораздо позднее, что он был отвергнут своей женой, и, как следствие, и стал невротиком», – напишет его сын много лет спустя. Но в то время супруги не только сбивали с толку друг друга, но и были озадачены также своим странным маленьким сыном.

Вскоре после того как они переехали в Кляйнхюнинген, река Визе, что обычно текла послушно в Рейн, разбила плотину и затопила окрестности. По крайней мере пятнадцать человек утонули, а их тела, переносимые отступающими водами, плавали мимо деревни или увязали в песке.43 Родители Карла были не в состоянии контролировать своего отпрыска, поэтому, находясь в возрасте около пяти лет, мальчик с радостью отправился на поиск тел. Он и впрямь нашёл одно тело – тело человека в церковном чёрном сюртуке, наполовину покрытое песком; рука его была в состоянии трупного окоченения и прикрывала глаза. Карл был загипнотизирован, но его мать «чуть не умер от ужаса».44

Часто отсутствовавшая Эмилия была дома в тот день, когда один из жителей зарезал жирную розовую свинью напротив дома священника. Карл устроил истерику, когда мать попыталась увести его, но мальчик настоял на своём и наблюдал за этой процедурой, очарованный кровью и внутренностями, которые изверглись, когда нижняя часть несчастной свиньи была вскрыта. Карл ответил, к ужасу своей матери, что – как и два утопленника, которых он успел увидеть в своей молодой жизни и чьи тела и кровь так очаровали его – убой свиньи был «просто делом интереса».45 Эмилия считала, что его поведение было «порочным».

К тому времени, как Карлу исполнилось шесть и в 1881 году его отправили в сельскую школу, мальчика часто стали называть «Пасторский Карл». Сначала он подумал, что это особый знак отличия, и был рад выделиться таким образом из круга своих одноклассников. Пауль начал давать сыну личные уроки латыни, когда мальчику было четыре, и шестилетний Карл любил бросаться латинскими выражениями в школе. Он был, естественно, лучшим учеником, так как все другие дети происходили из семей малограмотных крестьян. Карл преуспевал во всём, кроме математики, обвиняя в этом своё «слишком богатое воображение». Его лучшими друзьями в сельской школе были девочки, большая стая которых собиралась вокруг него. Они играли в свои игры на деревенских улицах, избегая мальчиков, которых «Пасторский Карл» считал «слишком грубыми… слишком неуклюжими». В возрасте восьми лет он был вполне доволен собой и своей жизнью, описывая Эмилию в этот период как «очень хорошую мать для меня». Он не смог не добавить, что она стала «довольно тучной».46

Карл был в шоке, когда 17 июля 1884 года его мать родила дочь, Йоханну Гертруду. В возрасте девяти лет он был смущён маленькой сестрой, которая воплощала собой живое известие о похоти в его собственном доме, где его мать «ещё раз сделала что-то, о чём [он] не должен был знать».47 Всё связанное с новым ребёнком матери было проникнуто его стыдом, хотя с ранних лет деревенская жизнь подвергала его лицезрению различных выражений сексуальности, и он видел всё: от лёгкого флирта между людьми до совокупления и рождения детёнышей у животных. Кроме того, несмотря на его попытки оставить себя в стороне от вульгарностей своих одноклассников, Карл не мог не быть свидетелем их грубых игр. Он имел почти навязчивую фиксацию на биологии и ботанике, и его основной интерес состоял в наблюдении и остановился дальше простого любопытства о репродукции.48 Годы спустя он признался, что мог «бояться сексуальности». Его отношение ко всему сексуальному было по-настоящему цвинглианским – смутно духовным, а не коренящимся в плотной реальности. Это всё совпадало с религиозными учениями отца, ибо в те годы, когда он посещал сельскую школу, Карл обожал своего отца и не хотел ничего иного, чем угодить родителю, даже если это означало игнорирование вульгарности одноклассников, что его окружали.

Труди – так называли его сестру – была хилым, худощавым рыжим ребёнком с полупрозрачной кожей, покрывавшейся пятнами, когда она всхлипывала. Эмилию пугало то, что ребёнок не может нормально плакать, и то, что девочка была так слаба, что могла умереть. Первый год жизни Труди Эмилия так чрезмерно опекала её, что другие старались держаться подальше от ребёнка, особенно Карл. Он стал резко наблюдательным относительно всего, что происходило с Труди, и путал «странные реакции» Эмилии со своими «подозрениями, что некоторая печаль связана с этим рождением».49 Так было до тех пор, пока Труди не стала пухлым и крепким малышом, и тогда Эмилия расслабилась настолько, что стала поощрять Карла играть со своей сестрой, но было уже слишком поздно для близости. На протяжении всей жизни их отношения были неизменно тёплыми, но наиболее заметной характеристикой в них были дистанция и обособленность с его стороны и застенчивое поклонение герою и стремление угодить – с её.50

Нрав Эмилии значительно улучшился после рождения Труди. Она проводила много времени, с удовольствием ухаживая за дочерью и посещая своих родственников; и она с нетерпением ждала увлекательные явления, которые, как она утверждала, происходили в её спальне каждую ночь. Для Карла мать стала «странной и загадочной», и он пугался одновременно и того, как она себя вела, и того, что, как он думал, он сам видел.51 Иногда ночью ему казалось, что он видит головы, одна следовала за другой и отделялась с того же неопределённого тела. Были также крошечные далёкие шары, что зависали, приближаясь, и вырастали в крупные объекты, чтобы задушить его, чего он так боялся. Карлу снились чудовищные телеграфные провода, тяжело нагруженные птицами, и он просыпался в ужасе, опять опасаясь удушения. Его взрослая интерпретация той детской ситуации состояла в том, что «атмосфера» дома была «непригодной для дыхания». Он счёл эти сны и видения «увертюрой к физиологическим изменениям полового созревания».52

В возрасте между семью и девятью годами Карл был очарован огнём и часто устраивал маленькие пожары в щелях каменной стены сада в доме священника. Сразу перед стеной был небольшой склон, из которого выступал большой камень. Карл любил сидеть на нём и играть в игру, в которой он воображал, что он и камень взаимодействуют: сначала это он сидел на камне, затем он мысленно менялся местами с камнем и спрашивал себя, был ли он тем, кто сидел на камне, или же там сидел неопределённый «он», возможная персонификация камня. Мальчик никогда не находил ответ на этот вопрос, но когда он играл в эту игру, он оставался с «чувством странной и чарующей темноты».53 В десять лет его «разобщённость» с собой и собственная «неопределённость в мире в целом» стали настолько сильными, что Карл сделал нечто, что не мог понять в течение многих лет в будущем. Как и многие другие швейцарские школьники его поколения, он имел стандартный деревянный пенал, жёлтый и покрытый до блеска лаком, оснащённый линейкой и ластиком, а также карандашами.54 Карл вырезал крошечного человечка, около двух дюймов длиной, на конце линейки. Он одел его, подобно своему отцу и старейшине села, в шляпу, сюртук, и ботинки, которые раскрасил блестящим чёрным цветом. Маленький человечек на линейке жил в пенале с талисманным камнем, который Карл взял на берегу Рейна. В качестве специального подарка для маленького человека Карл окрасил камень акварелью, так что казалось, будто он был разделён на две половины, верхнюю и нижнюю. Довольный собой, мальчик радовался «его» камню и чувствовал, что он и маленький человечек разделяют «великую тайну».

Были некоторые территории дома священника, запрещённые для посещения мальчиком, особенно чердак, где на половицы было опасно наступать, потому что они подгнили и были изъедены червями. Тем не менее, Карл украдкой пробрался туда и положил пенал на одну из самых высоких балок. Время от времени мальчик пробирался туда, чтобы принести маленькие подарки для человечка. Подарки, как правило, состояли из крошечных свитков бумаги, на которых Карл писал «письма» на «тайном языке своего собственного изобретения». Эти письма, вероятно, как думал пожилой Юнг, состояли из его «любимых сентенций». Он называл их частной библиотекой человечка.

В то время Юнг никогда не задавался вопросом, как он будет объяснять своё поведение, если родители поймают его в один из таких набегов на чердак. Он чувствовал эйфорию «вновь обретённой безопасности» и считал, что владеет тем, о чём никто не знал и до чего никто не мог добраться. Он охранял свою тайну так, будто охранял свою жизнь, ибо он действительно верил, что «безопасность жизни зависит от него». Карл никогда не спрашивал себя, почему это было так; он просто верил, что это правда.55 Когда пожилой Юнг писал об этом в автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления», он не упомянул, что случилось с маленьким деревянным человечком потом. Как это бывает со всеми многозначительными вещами детства, значимость человечка, похоже, постепенно с течением времени сошла на нет, и, кто знает, быть может, он до сих пор остаётся там, в своём пенале, погребённый в пыли балок, где Карл оставил его век назад.56

Годы спустя после того, как он создал человечка и его мир, когда ему уже было за тридцать и он приступил к подготовке и написанию «Психологии бессознательного»,57 Юнг читал о тотемах коренных народов и среди них – о «живых камнях» в Арлесхайме, об австралийских талисманах и о Телесфоре Асклепия. Он не помнил, были ли в библиотеке его отца книги по любой из этих тем, но, насколько он помнит, отец никогда не говорил ни о чём подобном. Юнг счёл данное ассоциирование этих объектов с его человечком своим первым размышлением об «архаичных психических компонентах», сумевших войти в «индивидуальную психику без прямого посредства традиции». Позже это размышление стало отправной точкой в его теории о «dementia praecox и архетипах в целом». Это была одна из его первых попыток определить то, что он позже назвал коллективным бессознательным. В 1920 году в Англии Юнг вырезал фигуру человечка в камне, назвав его «Atmavictu» (дуновение жизни), и приравнял это к «творческому импульсу».58 После того, как он сформулировал эти взгляды, он удивлялся, как коллективное бессознательное влияло на его поведение, когда в детстве он использовал методы, аналогичные тем, что впоследствии он встречал среди африканских аборигенов: «Когда они делают это впервые, они даже не понимают этого. Только много позже они думают об этом [и дают этому имя]».

Все эти события совпали с другим существенным изменением: в возрасте одиннадцати лет Карл поступил в Классическую гимназию в Базеле.59 В Кляйнхюнингене «Пасторский Карл» был талантливым учеником и крепким парнем, который знал латынь также хорошо, как и Библию, и мог читать длинные отрывки соответствующих текстов. Классическая гимназия была местом, куда лучшие семьи Базеля отправляли своих сыновей. Большинство детей приезжали каждый день на семейном транспорте, в сопровождении слуг, и носили прекрасные маленькие костюмы; Карл просыпался очень рано и шёл несколько миль до школы, тратя на дорогу минимум полтора часа. Первая половина его пути вела загородными дорожками, извилистыми, проходившими через лесистую местность, а вторая половина пути пролегала через грубые промышленные кварталы Базеля, а затем уводила на магистральные улицы, окружавшие собор на Münsterplatz. Карл приходил в замешательство от этого контраста и верил, что это способствовало разделению в нём самом, а также связывал это со многими другими аспектами своих школьных дней. Другие мальчики отлично говорили по-французски и по-немецки, в то время как Юнг не знал французский, запинался на немецком и бормотал на топорном, неуклюжем baslertutsch – на диалекте своей деревни. Карл был крепким, широкоплечим мальчиком, выше, чем многие его одноклассники, и уже довольно мускулистым. Он всегда был перепачкан и, как правило, промокал и дурно пах, когда погода выдавалась ненастная; его одежда была потёртой, и иногда мальчик ходил без носков, дабы суметь надеть свою изношенную обувь.60 Карл всегда был готов к бою и часто переходил от грубостей прямо к драке. Учителя постоянно ругали и наказывали его за агрессивное поведение. Будучи пожилым человеком, Юнг считал, что его мальчишеское поведение «необоснованно» вытекало из «нечистой совести». Он считал, что это всё происходило из-за «плохой атмосферы» между родителями и что, будучи мальчиком, он, вероятно, находился в «депрессии». Юнг вспоминал, как иногда в детстве он так отвратительно себя вёл, что «даже делал заметки для алиби и оправданий» для своих учителей.

Другим мальчикам он казался странным, так как выделялся не только своей внешностью и плохим поведением, но также и своей жадностью к обучению и стремлением показать свои знания. После одного инцидента, когда Карл был обвинён учителем немецкого языка в плагиате эссе (которое полностью было его собственной работой), одноклассники стали дразнить его «Отцом Авраамом».61 Были некоторые парни, с которыми Юнг почувствовал естественное интеллектуальное родство, но когда он попытался сблизиться с ними, был стеснён своей «необычностью» и опозорен их отторжением. Исключением был Альберт Оэри (и даже он часто был смущён поведением Карла), а также их общий друг Андреас Фишер.62 Карла принимали только мальчики из других бедных семей, те, кто отличались спокойным характером и равнодушием, или те, кто был не очень ярок. Они не были теми друзьями, о которых мечтал Карл, и ему было стыдно быть причисленным к их компании. Этому не помогало и то, что он часто бывал осмеян учителями, будучи «откровенно говоря, идиотом в математике».63 В классе его «страх неудачи и… чувство малости» приводили его в «тихое отчаяние».64 По иронии судьбы, Юнга, ставшего впоследствии талантливым художником, учителя отстранили от уроков рисования ввиду его «полной недееспособности».65 Он был, однако, осчастливлен решением отстранить его от гимнастики, которую он ненавидел из-за «определённой физической робости». Юнг связывал свою антипатию со своей подавляющей необходимостью знать, «для чего и кому» он «доверяет» себя. Может быть, взрослый Юнг спрашивал себя, чем были эти отторжение и неприязнь, потому что периодически испытывал забвение со стороны своей матери на протяжении всего своего младенчества? Его первый год в гимназии было «полностью провален», мальчика сопровождало «неприятное, несколько жуткое чувство», что он обладает «отталкивающими чертами». Он был убеждён, что и учителя, и ученики избегают его.

Довольно много разных событий, произошедших в его молодой жизни, внесли свой вклад в это видение себя недостойным, презренным и неприятным. Чтобы компенсировать это, Юнг вёл себя замкнуто и отстранённо, как будто ничто не имело значения, тогда как на самом деле он был охвачен гневом и яростью. Ему самому казалось, будто он был одновременно кем-то ещё: хладнокровным сторонним наблюдателем собственных страданий. Как старик, пытающийся охватить свой наиболее важный и формирующий детский опыт, Юнг припомнил несколько событий, которыми он был озадачен, о которых думал на протяжении всей своей жизни и которые он использовал в качестве примеров в разное время в своих трудах и семинарах, даже когда он не имел ответов на вопросы, которые сам поднимал.

Самое «роковое» событие школьных лет Карла совпало с назначением его отца на должность священника в Basel Psychiatrische Universitatsktinik – в психиатрическую больницу (приют) при университете, известную как Friedmatt. Эту должность Пауль Юнг занимал до конца своей жизни.66 Ожидалось, что пасторы швейцарской реформаторской церкви будут оказывать лишь дополнительную помощь в больницах или психиатрических приютах, но Пауль выполнял свою обязанность с чрезмерной преданностью, и это стало одним из его немногочисленных удовольствий. Возможно, это произошло потому, что назначение было в то же отделение университетской больницы, обновлению которого способствовал его собственный отец, Карл Густав I Юнг, но Пауль быстро стал известен как пастор, который специализировался на психических расстройствах и нарушениях. Он любил беседовать с врачами и обслуживающим персоналом, и его больничные обязанности вскоре уже превалировали над его приходскими. Несмотря на то, что Карл Юнг никогда не упоминал причастность его отца к Friedmatt в своих мемуарах, намёк на это впервые был сделан частным образом, когда Юнг рассуждал о расстройствах и болезнях рассудка.67 Вне всяких сомнений, Пауль Юнг интересовался психиатрической литературой и практикой, а также хотел что-то сделать с кризисом веры, с которым он боролся в течение тех лет, но в свете того, что случилось с Карлом примерно в то же время, как Пауль вступил в эти обязанности, всегда остаётся мысль, что интерес отца Юнга к психическим расстройствам был личным, а не только профессиональным.

Ближе к концу своего первого года в гимназии Карл стоял на Münsterplatz, ожидая одноклассника, с которым, как правило, они вместе возвращались домой, как вдруг какой-то мальчик неожиданно толкнул его, отчего Карл повалился и ударился головой о тумбу так сильно, что на мгновение потерял сознание. Юнг помнил ясно, что думал в тот самый момент: «Теперь тебе больше не придётся ходить в школу».68 Свидетели происшествия быстро отвели Карла в близлежащий дом двух его тёток, пожилых старых дев, сестёр Эмилии, и родители позже забрали его домой. С тех пор одной только мысли о том, что он вернётся в школу, было достаточно, чтобы мальчик упал в обморок. Тем не менее, он вернулся к занятиям по истечении нескольких кратких недель, и почти каждый день между одиннадцатью часами и полуднем он падал в обморок. Взрослый Юнг счёл парадоксальным, что никто никогда не продумывал идею о том, что его обмороки могли быть связаны с простым голодом, ибо каждый день мальчик уходил из дома в семь часов утра с одной лишь чашкой молока в животе, а иногда даже и без этого.

Учителя отстранили Юнга от учёбы, когда его одноклассники стали больше погружаться в ожидания обмороков Карла, чем в предмет самого урока. В течение следующих шести месяцев Карл оставался дома, упоённо играя в одиночные игры, мечтая или читая книги в библиотеке отца. Он описал себя как близко связанного в тот период со своей матерью, но сказал: «Она не была достаточной для меня в разговорах. Она в основном восхищалась мной, и это не было хорошо для меня». Таким образом, мальчик был один и находил, что это лучше, поскольку он был волен фантазировать часы напролёт. Его игры были в основном жестокими, наполненными образами войны, разграблений и опустошений. Он, как правило, играл в лесу, где проводил целые дни, тайно общаясь с природой. Он становился ещё более вдумчивым и молчаливым, когда ковырял свой ужин перед отступлением в спальню, которую он всё ещё делил с отцом. Пауль был обеспокоен такими крайностями, возможно, из-за того, чтó он видел во время своих дежурств в психиатрическом отделении больницы. Даже Эмилия, которая в последнее время вовсю поверяла свои специфические брачные проблемы и общие несчастья Карлу – будто он был взрослым человеком, который мог бы навести порядок в её жизни, а не её беспокойным двенадцатилетним сыном, – отбросила эгоцентризм, чтобы согласиться с решением Пауля отправить мальчика прочь из дома.

Карл провёл то лето в Винтертуре, в доме брата Пауля Эрнста, пребыванием в котором мальчик наслаждался, и это, казалось, возымело хорошие последствия для его здоровья. Но, несмотря на наличие его двоюродных братьев и их многочисленных товарищей по играм, которые жили по соседству, Карл провёл эти дни в одиночестве на вокзале, сидя спокойно на скамейке и наблюдая захватывающие шум и суету. Когда он вернулся в Кляйнхюнинген, все считали, что он поправился и может вернуться в школу, но обмороки начались снова, как только школа была упомянута. Пауль повёл сына к врачам в Friedmatt, которые были загнаны в угол. После того, как все варианты были пересмотрены, один из врачей предположил, что у Карла могла быть эпилепсия и что его обмороки были проявлением приступов. Мальчик рассмеялся, когда услышал, как его родители всерьёз обсуждают это, потому что он приобрёл удивительное количество медицинских знаний от своего отца и знал, что такое эпилептические припадки, и понимал, что у него их не было. Это знание внушило Карлу чувство превосходства, потому что он превзошёл старейшин. Это также оставило его с «неуловимым чувством нечистой совести», но когда он «всё больше и больше отдалялся от мира», это уже на самом деле не волновало его.

Отчаявшись вылечить своего сына, Пауль организовал для Карла поездку в Энтлебух, в фермерскую долину в Бернских Альпах, в примерно двадцати километрах от Люцерна. Там Карл провёл большую часть года с католическим священником, который поселил мальчика у себя, взяв за оплату лишь стоимость питания.69 Если в то время, как он находился в компании священника, и поднимались какие-то тревоги или опасения, вроде тех, что были в его сновидении о фаллосе или при виде иезуита, то Карл никогда не упоминал об этом. Он проводил свои дни под наблюдением сельского врача, который обслуживал в основном взрослых, выздоравливавших от какого-либо заболевания, и Карл легко вписался в их число.

Кульминацией стало событие в конце пребывания там, когда Пауль приехал за сыном, чтобы забрать его домой, и они сели на пароход до Люцерна. Они добрались вдвоём до Вицнау, но затем Пауль, не имея достаточно денег для покупки двух билетов, послал Карла в одиночку подниматься на гору Риги по зубчатой железной дороге. Это было путешествие, которое Карл никогда больше не совершал снова, но которое он никогда не забывал. На протяжении всей своей взрослой жизни, когда он был истощён переутомлениями или стрессом, он в воображал себя на пике этой горы.70

Вернувшись домой, Карл предполагал, что его праздная жизнь будет продолжаться, но он волновался о том, что думают его родители, поэтому начал подслушивать. Однажды, когда Пауль и его друг болтали в саду, а Карл прятался в кустах, он услышал, как его отец говорит другу, что огорчён состоянием сына, которое, кажется, не изменится, а у него нет денег, чтобы обеспечивать сына постоянно, ибо, повзрослев, Карл будет не в состоянии заработать себе на жизнь. Замечание ударило мальчика, как гром, и его природная гордость в сочетании с его базовым нежеланием быть зависимым от кого-либо, вышли на первый план.

Карл отправился в кабинет отца и начал читать латинскую грамматику с яростью и рвением, но, к несчастью, почувствовал головокружение и приближающийся обморок и подумал, что упадёт со стула. Он, кто считал, что сможет контролировать все аспекты себя, как физические, так и психические, был обеспокоен тем, что, возможно, в этот раз было слишком поздно, и он не сможет получить контроль над обмороком. Но Карл заставил себя сопротивляться, и атака прошла, хотя другая началась вскоре после первой. Опять он призывал себя не поддаваться, и атака снова прошла. Это случилось ещё несколько раз, и каждый раз мальчик одерживал победу. Несколько недель спустя он вернулся в школу и никогда больше не падал в обморок.

Взрослый Юнг приводит этот опыт в своих мемуарах в качестве примера того, как он узнал о неврозах. Он чувствовал гнев и стыд за ту ситуацию, которую, как он верил, он сам помог вызвать, когда его толкнули на землю. Он пообещал себе, что никогда больше не разрешит происходить обстоятельствам, в которых кто-то может быть лучше него или в которых кто-то будет его жалеть. Карл стал одержим своей учёбой, иногда просыпался в три часа утра, но никогда не позднее пяти, тщательно корпел над уроками, пока не наступало время идти в школу. Он делал это не ради внешней видимости, а потому что хотел «достигнуть чего-то» для себя самого. Его популярность росла в соответствии с его оценками, и он отказался от поисков одиночества и стал душевным человеком, который подключался к играм одноклассников и их шалостям.71 Ненавистной для него всё ещё была математика, но «в те дни счастья и здравия плохие отметки игнорировались, когда частично бездарный студент стал известен в ином качестве – как интеллектуал».72

Якоб Буркхардт всё ещё преподавал в гимназии и был случайно ответственен за интеллектуальный интерес Юнга к трудам другого великого базельца – Бахофена, историка-культуролога и социолога.73 Как-то на уроке Буркхардт сделал «ироническое замечание» о Бахофене, что привлекло внимание Юнга к трудам обоих мужчин. Даже будучи ещё школьником, он подумал, что восприятие Буркхардтом истории культуры было «ограниченным», в то время как «Mutterrecht» Бахофена, или его теория матриархата, стала той работой, к которой Юнг обращался и на которую ссылался в дальнейшем.74 Буркхардт также сделал «злобное» замечание о Ницше (который к тому времени уже покинул Базель, так что Юнг никогда не видел его), и это позже воспламенило в Юнге интерес к этому философу.75

С его занятым интеллектуальными исследованиями умом и его популярностью среди одноклассников остальные гимназические годы Юнга прошли в гармонии и спокойствии. Это было благословение, потому что его жизнь вне школы не обеспечивала такую же стабильность и безопасность. Когда тринадцатилетний, он одним ранним утром шёл в школу, случилось нечто, что он счёл «концом детства».76 Он почувствовал, будто выходит из облака и тумана и слышит, как сам провозглашает: «Я – это я сам». Это было, как если бы всё, что до этого момента с ним случилось, происходило без его сознательного волеизъявления, тогда как сейчас он обладал «властью» и «значимостью», и он знал, что был по-настоящему ответственен за себя. В то же время он испытывал раздвоение своей личности на «№1» и «№2», подобно тому, что было у его матери.77 С одной стороны, он был неуклюжим, бездарным в математике мальчиком, живущим в режиме реального времени в конце девятнадцатого века; с другой стороны, он был стариком, живущим в восемнадцатом веке, одетым в туфли с пряжками, носившим напудренный парик и ездившим в прекрасном экипаже. Личность №1 была бессильной и неэффективной, №2 – сильной и влиятельной. Это, возможно, были обычные подростковые фантазии, игнорирование своих недостатков в пользу власти и значительности, но они «сконфузили» Карла и «наполнили до краёв серьёзными размышлениями». Эпизод стал одним из тех, о которых Юнг размышлял в течение остальной части своей жизни.

В то же время у него начала повторяться одна досадная фантазия, и мальчик пытался командовать собой, пересиливать себя, но, как правило, безуспешно. Фантазия появлялась всегда, когда Карл шёл через соборную площадь и смотрел на собор, вырисовывающийся на фоне неба и купающийся в солнечном свете. Независимо от того, как сильно Карл пытался стереть изображение из своей головы, он видел Бога, сидящего на своём троне на «Небесах» и «гадившего» на собор, так что «из-под трона падал огромный кусок кала», настолько крупный, что от его тяжести даже рушилась крыша.78

«Что заставляет меня думать, будто Бог разрушает собор таким отвратительным образом?» – спрашивал он себя. «Символика» детских снов о «фаллосе-людоеде» и «жестокость» образа Бога, гадящего на собственный собор «расстроили меня ужасно», – пишет пожилой Юнг. Тем не менее, юный Карл был бессилен прекратить думать об этом. Эмилия знала интуитивно, что что-то беспокоило сына, но она ошиблась, спросив, не случилось ли что-нибудь в школе. Карл правдиво ответил, что в школе ничего не случилось. В течение нескольких ночей его мучил образ гадящего Бога, пока он не додумался пробраться назад через свою родословную, чтобы найти прародителя, виноватого в его злых мыслях. В конце концов, он пришёл к Адаму и Еве и заключил, что всеведущий Бог всё это время был в курсе греха людей. Мальчик почувствовал себя освобождённым от своих страданий, но, будучи сыном пастора, он не мог спать, пока был озадачен вопросом, почему Бог хотел этого от него.79

Карл считал, что есть Божья воля на то, чтобы он думал об этих вещах, потому что он существовал по Божьему повелению, и что ничего по-настоящему злого не случится с тем, кто выдержит тест на мужество. Он дал себе обещание мыслить здесь оригинально, невзирая на слепую вера отца в Писание и ритуалы, а также социальное поведение их швейцарских предков. Он думал, что Пауль не понимает или не знает, как чтить «непосредственного живого Бога, который стоит, всемогущ и свободен, выше его Библии и Его Церкви». Когда Пауль готовил сына к конфирмации, Карл ждал и надеялся, что будет реальное обсуждение этого и других разногласий. Было обидно, что обычным ответом Пауля стало: «Мы пропустим это [сейчас]». Впрочем, в дальнейшем последовало признание: «Я действительно не знаю, что с этим делать». Карл восхищался честностью отца, но с этого момента «все религиозные разговоры стали [ему] до смерти скучны».80

Эти различные способы реагирования на религиозные теории положило начало череде худших лет разногласий внутри семьи. Карл в пятнадцать лет достиг своей полной физической высоты и выглядел гораздо старше, чем его ровесники. Эмилия обращалась с ним как с равным ей по возрасту и кругозору, предполагая, что он разделит с ней её насмехательство над Паулем. Но Карл не делал этого, однако он хотел избежать открытого конфликта с обоими родителями, поэтому вообще отказался участвовать в их брачных дебатах. Эмилия приняла это его нежелание за депрессию, и на протяжении последних лет его подросткового возраста она постоянно приставала к сыну, пытаясь узнать, почему он так подавлен, но он сдерживал себя и молчал.

Чтобы уйти от постоянных ссор родителей, Карл начал проводить много часов в кабинете пастора, в то время как Пауль всё больше времени и сил отдавал служению пациентам Friedmatt. Поначалу и потому, что он думал, что мог что-то упустить, Карл корпел над Библией отца в поисках ответов на свои религиозные вопросы. Семья также владела философской энциклопедий под редакцией Вильгельма Т. Круга, и Карл изучал статьи о «Боге, Троице, Духе и сознании».81 Он не знал, что с этим делать, так что в возрасте между тринадцатью и четырнадцатью годами начал читать философию. Одной из самых ранних работ, которые он читал, стало учение Бидермана о христианской догматике,82 которое непосредственно привело Юнга к Шопенгауэру, чья «мрачный картина мира» получила его «безраздельное одобрение», даже когда «решение его проблемы» там не нашлось.83

Юнг не дал никакого объяснения, почему Мейстер Экхарт очаровал его, или почему он «презирал» Фому Аквинского и Гегеля. Юнг высоко оценил Канта за то, что тот описал «кропотливую работу философа по различению того, что относится ко мне, что в пределах моей досягаемости, и того, что лежит за пределами, чего мы не можем достичь без вреда». Ницше «тронул» его особенно, в частности, его «Так говорил Заратустра». «Что случилось с Ницше здесь?» – задаёт он себе риторический вопрос в Протоколах, рабочих черновиках «Воспоминаний, сновидений, размышлений». Все сочинения Ницше имели для Юнга интеллектуальное значение, но «Заратустра» тронул его на «человеческом уровне». Он сопоставил её по уровню с «Фаустом» Гёте и считал эти два произведения «отправными точками» своей «собственной работы». Его интенсивное изучение философии привело к его «выраженному сопротивлению к теологии». Это привело Карла к живой дискуссии с отцом, но только до тех пор, пока философия не коснулась теологии. Тогда Пауль сказал: «Ты должен верить, а не думать» – и обсуждение было окончено.

В течение многих лет, что Карл наведывался в библиотеку отца, он читал легенды о Граале снова и снова, пока не заучил их наизусть. Он считал их своим первым великим литературным опытом, которому не было равных, пока он не прочитал «Фауста», который был любимым произведением его матери, а вскоре – и его собственным. Он со страстью и удовольствием читал стихи, и среди его любимых поэтов были Гёльдерлин, из «Патмоса» которого он цитировал длинные отрывки, когда постарел, и Мёрике, «Орплид» которого он нашёл совершенно удивительным, тем более что остальные его стихотворения были весьма «посредственны». Юнгу нравился Хуго Вольф, потому что тот положил стихи Мёрике на красивую музыку. Любил он также «Auch Einer» Ф.Т. фон Фишера.84

Юнг также читал Шекспира в переводе, предпочитая драмы (не указано какие) и сонеты, даже если он отвергал некоторые из них (не указано какие) как «обычную литературу». Он читал «этический пафос» Шиллера и с большим удовольствием прочитал беседы Эккермана с Гёте. Он высоко оценил Гераклита, не меньшую заинтересованность проявил к Пифагору и Эмпедоклу и чувствовал интерес к Платону.85 У него было мимолётное влечение к греческой драме, но пленила его «Одиссея». Мифы в любой форме, любой страны или культуры стали его любимой темой. В школе Карл «открыто» читал приключенческие романы Герштаккера86 и немецкие переводы английских классических романов, особенно сэра Вальтера Скотта. Он описал это как притязания личности №1 (недалёкого, скучного мальчика) в противовес интересам интроспективной и учёной личности №2 (взыскательного аристократа восемнадцатого века).

У Карла было восемь часов латыни в неделю с «абсолютно тупым» учителем, который «имел невроз желудка и был первоклассным невротиком», но Юнг наслаждался Энеидой, Цезарем, Цицероном и «совсем немного оживлённой латынью», в том числе в Бэконом Веруламским.87 Он также изучал греческий, но учитель был «старым ипохондриком с красивой, по диагонали срезанной бородой», от которого Юнг узнал очень мало. Что касается религии, его учителем был эксперт по истории Реформации. «Я не могу передать вам, какие муки я перенёс там, – вспоминает Юнг. – Это страшная скука!»

Когда ему было пятнадцать, вопрос о будущем Карла часто становился основной темой разговора не только между Эмилией и Паулем, но и среди членов их большой семьи. У Эмилии было шесть братьев, которые стали священниками, и сам Пауль имел двух братьев, которые были рукоположены. В отличие от Пауля, однако, те восемь родственников были пасторами процветающих приходов, и многие из них женились на богатых женщинах, чем ещё больше повысился их уровень жизни. Все братья и сёстры Прейсверк и Юнг, которые остались в Швейцарии, а не только священники, жили с большим комфортом и, в некоторых случаях, с очевидным богатством. Этого не мог не замечать наблюдательный Карл.

Каждый четверг он должен был обедать у дяди Самуила Готтлоба Прейсверка в шикарном доме приходского священника в Санкт-Альбане. Прозванный Isemännli (Железный человечек) его братьями и сёстрами, он был старшим сыном и фактически главой семьи Прейсверков после смерти антистеса Самуила. Все его сыновья были священниками, и он также оказывал существенное влияние на своих племянников в плане выбора профессии, так что он считал само собой разумеющимся, что Карл должен будет стать священником. Поначалу Карл наслаждался этими обедами, потому что мужчины там вели интеллектуальные разговоры. Конечно, они были в основном о богословии, но иногда бывали упомянуты такие имена, как Кант или Буркхардт, если только не отвергались как слишком либеральные или слишком трудно понимаемые. Другое имя, упоминаемое в домах Базеля гораздо реже, – имя Ницше – Юнг никогда не слышал за столом в доме Isemännli. Карл, который выразил сожаление, что такие разговоры происходили редко в его собственном доме, потому что они всегда приводили к разногласиям между интеллектом и верой, вскоре понял, что его дядя и двоюродные братья были только более приятными версиями его отца. Слепая вера руководила и в доме почтенного Самуила Готтлоба Прейсверка так же, как это было в доме Пауля Юнга. В глазах Карла, оба пастора использовали проверенные формальности и ритуалы веры, которую они разделяли, как буфер или защиту от любого столкновения с неопределённостью, обнаруживаемой индивидуумом в собственном жизненном опыте переживания Бога. Не важно, насколько Карл пытался избежать этого, дискуссия в сфере религиозных вопросов в обоих домах останавливалась кратким поворотом к безопасности догм. Лишь годы спустя Карл нашёл причину нежелания отца участвовать в интеллектуально-религиозных дискуссиях в том, что Пауль, как и его сын, был «изъеден внутренними сомнениями».88

И Прейсверки, и Юнги перестали говорить о священстве как о возможной профессии для Карла, когда они поняли его непригодность к этому. Тем не менее, вопрос кем он должен стать, оставался открыт. В зрелом возрасте Юнг часто упоминал о желании быть историком или филологом, но особенно – археологом. Те, кто знал его лучше, задавались вопросом, правда ли это, так как юный Карл казался абсолютно довольным своим решением следовать по стопам своего знаменитого деда и тёзки в медицину.89 Когда Юнг писал свои мемуары, он очертил сложный ряд обстоятельств, приведших его к окончательному решению вопроса карьеры, но когда интервьюер спросил восьмидесятичетырёлетнего Юнга, почему тот стал врачом, Юнг ответил одним словом: «Оппортунизм».90

Из всех его родственников дед Карл Густав I был, безусловно, самым известным и уважаемым в Базеле, хотя его финансовые грешки, как правило, тоже были широко известны. Во время учёбы в гимназии Карл никогда не был «Пасторским Карлом», но всегда «внуком доктора медицины Юнга». Несмотря на его утверждение, что сверстники и учителя смотрели на него сверху вниз, внук доктора Юнга получал более одобрительные взгляды и замечания на Münsterplatz, чем готов был признать и тогда, и будучи стариком.

Друг и коллега Юнга Мария-Луиза фон Франц думала, что он говорил о своём собственном опыте выбора профессии, когда писал о принятии решений в «Психологии и алхимии».91 Юнг говорил там обо всех «колебаниях, боязливых ужимках… мелких осложнениях и дотошных оправданиях», к которым человек прибегает, заключая, что «личная психика бегает вокруг этой центральной точки, как робкое животное, одновременно очарованное и испуганное, всегда в полёте и всё же неуклонно приближающееся».

В случае Карла решение стать врачом зависело и от других критериев, нежели одно только желание. Прежде всего, это был вопрос денег, поскольку Паулю предстояло напрячься, чтобы оплатить обучение сына в университете, не говоря уже о нескольких годах медицинской подготовки, которые грядут после учёбы. Карл также должен был непременно поступать в Базельский университет, потому что его семья не могла позволить себе оплату другого жилья и транспорта. Чтобы убедиться, что Карл сможет посещать хотя бы Базель, Пауль послал ходатайство чиновникам с просьбой о значительной стипендии, которая была бы гарантирована Карлу каждый год за надлежащие оценки и соответствующее поведение. Он не сказал об этом сыну, пока ходатайство не было удовлетворено, а затем молодой человек стыдился этого поступка отца, потому что думал, что это демонстрирует их крайнюю нищету как раз перед тем сегментом Базельского общества, в котором Юнги были довольно известны.92

После того, как будущее Карла было определено, он радовался, что в ближайшее время будет проводить долгие дни в городе и, таким образом, окажется вдали от дома священника. В прошлом году и перед тем, как он начал учёбу в университете, жизнь в доме сильно ухудшилась. Личность №2 Эмилии стала преобладать, когда Эмилия стала видеть всё большее количество странных видений, и многие из её загадочных психических предсказаний подтверждались. Теперь она таскала маленькую Труди за собой в длительных поездках к своей сестре, тёте Густели, которая когда-то брала на себя заботу о малыше Карле и которая поздно вышла замуж и теперь стала «вдовой Вайс». Густели жила в любопытном месте, известном как Боттмингермюль, бывшем ранее мельницей и теперь ставшем просто зданием, принадлежащим любимому брату Эмилии Эдварду Прейсверку. Это было место сбора для многих Прейсверков, но никто особо не рассказывал о том, почему они собирались там, или о том, что они там делали. Когда Эмилия возвращалась домой оттуда, она была странно чем-то озабочена, напевала маленькие обрывки песен под нос и время от времени нарушала тишину кудахтающим смехом.

Как будто этого замешательства было недостаточно, Пауль Юнг также претерпел некоторые изменения. Он, как казалось Карлу, уменьшился физически, так что крепкая Эмилия теперь выглядела просто огромной рядом с мужем, и сам Карл казался себе гигантом в сравнении с отцом. Джентельменское поведение Пауля сменилось состоянием боевой снисходительности, и он не упускал возможности отругать жену и принизить сына. Только тихая, будто бесплотная Труди избегала его ядовитой злобы. Пауль был пятидесятичетырёхлетним дряблым и озлобившимся человеком, который угас в течение осени 1895 года, во время первого семестра Карла в университете. Всё ещё деливший с отцом спальню молодой студент покидал её так рано, а возвращался так поздно, что не замечал, как плох был его отец за несколько месяцев до своей смерти, меж тем Пауль уменьшился до размеров «мешка с костями».93 В каком-то смысле Карл был благодарен отцу за это молчание, ведь таким образом ему удалось избежать осознания того, что его отец был неизлечимо болен.

Иоганн Пауль Ахиллес Юнг умер 28 января 1896 года от неопределённого брюшного рака, вероятно, рака поджелудочной железы.94 Он был похоронен в Кляйнхюнингене, на кладбище рядом с домом священника, в присутствии родственников из числа Прейсверков и Юнгов, а также всех его прихожан.95 В ту ночь, когда все ушли домой, Эмилия сидела одна в тёмной гостиной. Когда пришёл её сын, она повернулась и сказала устрашающе то, что, как думал Карл, вещала её Личность №2: «Он умер вовремя для тебя».96 Годы спустя Юнг задался вопросом, что же она имела в виду.

*КГЮ (CGJ) = Карл Густав II Юнг

*«ВСР» (MDR) = «Воспоминания, сновидения, размышления»

1. The Blue Guide to Switzerland, p. 242. Schloss сегодня – популярный ресторан; «Лауфен» – часто используемый немецкий топоним для порогов реки.

2. В книге «ВСР» КГЮ говорит, что пикник на берегу Боденского озера, когда он был ребёнком, привёл к решению, что он должен жить рядом с озером. Во многих снах и фантазиях, встречающихся на протяжении всего собрания его сочинений, есть отличительные архитектурные особенности.

3. Он курировал три деревни в этом приходе: Увизен, Даксен и Флурлинген; в Кесвиле – только одну.

4. Robert W. Brockway, Young Carl Ju n g (Wilmette, 111.: Chiron Publications, 1996), pp. 62-63

5. MDR, pp. 7-9. Arna Davis, in “A Bridge Across a Fall: A Centenary,” Bulletin of the British Association of Psychotherapists 18 (July 1987): 71-88, offers “a therapeutic view: a hundred years on” of CGJ’s “personal myth as told by him [MDR]."

6. Д-р Роберт Шнебели говорит, что опыт Юнга имеет параллели в трёх общих легендах, характерных для региона вокруг Лауфена; все обнаружены в Ziircher Sagen, collected by K. W. Glaettli (Zurich: Verlag Hans Rohr, 1970). В частности, “Winterthur und Weinland,” legends 31, 32, and 33, pp. 200-201.

7. Предыдущие две цитаты взяты из некоторых исходных материалов и являются одними из многих отрывков, которые не были включены в «ВСР». Ссылки на эту историю есть (среди прочих) в Декаталогизированных документах Хелен Вольф в Helen Wolff Archives/Beinecke Library/Yale University (далее – HW или BLY), в боллингенских документах в Library of Congress (далее – LC) и в нескольких частных немецких и английских архивах, владельцы которых дали мне доступ. Официальных рукописей «ВСР» известно на сегодняшний день три: копия редакторского английского текста в устном архиве КГЮ в Francis A. Countway Library, Harvard University (далее – HCL), Протоколы в боллингенской коллекции в LC и оригинальная немецкая рукопись в ЕТН (доступ к последним двум ограничен).

8. КГЮ «ВСР»; частные архивные источники; интервью с членами семьи Юнга; HE/STA; другие.

9. Davis в “Bridge Across a Fall,” p. 85, пишет, как КГЮ «скорее всего, играл роль "стабилизатора" брака родителей».

10. КГЮ «ВСР»; Stephanie Zumstein-Preiswerk, CGJ’s Medium: Die Geschichte der Hetty Preiswerk (Munich: Kindler Verlag Gmbh, 1975); интервью с членами семьи Юнга; частные архивы. Августа Доротея (тётя Густели) позже вышла замуж за «вдовца Вайса». У неё не было собственных детей, но она души не чаяла в Эмилии и считалась «второй матерью» КГЮ.

11. КГЮ также сказал (в Протоколах), что он пересмотрел это впечатление уже во взрослой жизни, потому что у него были друзья мужского пола, которые разочаровали его, в то время как женщинам-друзьям он не доверял/сомневался никогда. Что он этим хотел сказать – ни по-английски, ни по-немецки не ясно, но предположительный вывод таков: он всю свою жизнь считал для себя правильным не доверять женщинам.

12. КГЮ, «ВСР».

13. КГЮ, «ВСР».

14. Слухи, что передавались несколькими поколениями семей, знавших и Раушенбахов, и Юнгов, сообщали о том, что Берта и Пауль были любовниками. Это решительно отрицает нынешнее поколение обеих семей – Юнгов и Хомбергеров (потомков единственной сестры Эммы Юнг-Раушенбах), хотя многие верят, что Пауля и Берту сильно тянуло друг к другу.

15. Протоколы, HW/BLY. На папке, содержащей этот материал, читаем заметку, нанесённую рукой Хелен Вольф: «Разоблачение изменений, ‘смягчений’ Юнговского оригинала — версия с заменой нежелательных мест! Очень интересно, почему нужно было не пускать искренние и истинные утверждения Ю. о себе». Для полного обсуждения см. Главу 38 и Эпилог.

16. Henri Ellenberger, “CGJ: His Historical Setting,” ed. Hertha Riese (New York: Springer, 1978), p.146. В своём интервью с Генри Элленбергером фрау Шарлотта Бертольф-Шультхесс казалась озадаченной тем, что КГЮ всегда играл в одиночку.

17. А. Яффе в Протоколах говорит о способе Юнга рассматривать вещи неоднократно и всесторонне, всегда с разных точек зрения. Юнг нашёл это верным – «проверчивать круг вопросов неоднократно», описав свой метод как «своего рода новую перипатетику».

18. Информацию об отношениях между иезуитским орденом и швейцарской политикой в девятнадцатом веке ищите в: A Short History of Switzerland, by E.Bonjour et al. (Oxford: Clarendon Press, 1952), esp. chapter 10: “The Foundation of the Federal State,” pp. 257ff. See also Gordon Craig, The Triumph of Liberalism: Zurich in the Golden Age, 1830-69 (New York: Charles Scribner’s Sons, 1988).

19. Eugene Sue, The Wandering Jew, 1844-15, цитирует в Craig, Triumph of Liberalism, p. 69. Крейг также цитирует "пылкую" риторику «иезуитской песни» Готфрида Келлера – популярной поэмы, разоблачающей различные обещания "прекрасной невесты Швейцарии… дьяволу".

20. Brockway, Young Carl Jung.

21. КГЮ, «ВСР».

22. КГЮ в «ВСР» рассказывает сон, в котором он удивлён хорошо оборудованной зоологический лабораторией отца.

23. Альберт Оэри (1875-1950), сокурсник Юнга в Базельской гимназии и в Базельском университете. Оэри получил степень доктора философии в классической филологии и истории, был главным редактором в «Basler Nacbrichten», был также избран в Национальный совет Швейцарии. В течение Второй мировой войны он был откровенным критиком нацистской Германии. Альберт Оэри оставался преданным другом КГЮ всю свою жизнь. Его отец был учителем грамматики и риторики в гимназии КГЮ.

24. Albert Oeri, “Some Youthful Memories,” in CGJ Speaking, ed. Wiliam McGuire and R. F. C. Hull, Bollingen Series 97 (Princeton: Princeton Univ. Press, 1977), p. 3.

25. Официальная/опубликованная версия есть в «ВСР». Версия, приведённая здесь, включает несколько неопубликованных записей из Протоколов.

26. В «ВСР» описан как «сплав кожи и голого мяса». Этих слов нет ни в одном из Протоколов.

27. Есть в «ВСР», но нет в Протоколах.

28. Брайан Фельдман считает, что, так как это столь «когнитивно сложный и высоко структурированный сон», КГЮ, вероятно, видел его позже, «в пять или шесть лет». (“Jung’s Infancy and Childhood," Journal of Analytical Psychology 37 [1992]: 265).

29. В одном из более поздних Протоколов КГЮ говорит о каменных фигурах, что он вырезал в Англии в 1920 году, назвав их «дальнейшее развитие того [квази-сексуального объекта] пугающего ствола из моего детского сна» (фраза в квадратных скобках была перечёркнута в машинописном варианте А. Яффе). Сильно исправленный и значительно отредактированный отрывок «ВСР». Среди наиболее доступных и уважаемых критических оценок этого сновидения можно выделить: Мария-Луиза фон Франц, «Миф Юнга для современного человека» (1988); Аниэлла Яффе, «The Creative Phases in Jung’s Life» (1972); Даниэль Ноэль, «Veiled Kabir: CGJ’s Phallic Self-Image» (1974). Броквей в «Young Carl Jung» также предлагает интересную гипотезу. Ричард Нолл в «Jung the Leontocephalus» (1992) критикует юнгианских учёных и выделяет «The Dream and the Underworld» (1979) Джеймса Хиллмана за пренебрежение традициями Митры и концентрацию вместо этого на обрядах Диониса.

30. F.X. Charet, Spiritualism and the Foundations of CGJ’s Psychology (Albany: State Univ. of New York Press, 1993), p. 73, citin gAion, CW- 9, part 2, para. 357, p. 226. See also p. 73, n. 80.

31. Протоколы, из записей бесед А. Яффе, 30 сентября 1957 года. Под «инициатической жизнью» он имел в виду всё, что он создал интеллектуально, всё, что было порождено «этим начальным источником фантазий и сновидений».

32. Он ссылается на Шребера, который был сломлен такими снами и видениями. КГЮ добавил, что фаллос во сне может быть истолкован «по Фрейду», потому что «фаллос – это урологический опыт. Но это не пенис. Это огромное, мифологическое существо; например, народы Индии тайно поклонялись Священному Фаллосу. В фантазиях вещи предстают в таком виде. Я записал их в том виде, в каком они пришли в меня. Они просто представили мне себе таким способом. Я даже не знаю, каково моё отношение к этому, сон просто ввалился в меня, и я записал его».

33. Согласно швейцарскому законодательству, так как Пауль Юнг родился в Базеле, он считался гражданином Базель-Штадт и был иностранным резидентом для кантонов Тургау (Кесвиль) и Цюриха (Лауфен). Все его назначения пришли из консистории Базеля, к которой он принадлежал при рождении и при рукоположении. Несмотря на то, что в наименовании часто используется дефис, «Кляйнхюнинген» (Kleinhiiningen) является корректным написанием.

34. Исаак Иселин был одним из лидеров Базельского Просвещения в семнадцатом веке. Он оставил рукопись, известную как «Tagebuch Isaak Iselin», из которой Вернер Кеги экстенсивно цитирует в своём «Jacob Burckhardt: Eine Biographic» (Basel: Benno Schwabe and Co., 1947-77). Источники включают в себя письмо Генри Элленбергера из Евангелического реформатского прихода Кляйнхюнингена, Basel, October 12, 1963, HE/STA; P. Hugger, Kleinhiiningen (Basel: Birkhauser Verlag, 1984) и работу Броквея «Young Carl Jung», где дом описывается полностью.

35. Henri Ellenberger, The Discovery o f the Unconscious: The History and Evolution of Dynamic Psychiatry (New York: Basic Books, 1970), p. 664.

36. Обычно самой дешёвой прислугой была незаконнорожденная девушка, и Юнги наняли одну такую по имени Катерли. Фрау Шарлотта Бертольф-Шультхес, интервью Элленбергера, HE/STA.

37. КГЮ, «ВСР».

38. Фрау Шарлотта Бертольф-Шультхес, интервью Элленбергера, HE/STA.

39. Zumstein-Preiswerk, CGJ’s Medium, pp. 20-22.

40. Зумштейн-Прейсверк, «CGJ’s Medium», пишет в письме к Францу Юнгу от 15 декабря 1974 года: «Наши отцы были похожи, они были друзьями в возрасте до пятнадцати. Мой отец был смелый «pontonnier» [всадник понтонных лодок], часто бывал в Кляйнхюнингене, и два мальчика много плавали вместе с рыбаком из семьи Бургин» (см. фотографию в этой книге). Другие мнения были приведены Альбертом Оэри в «Some Youthful Memories», в оригинале «Die kulturelle Bedeutung der komplexen Psychologic» (1935) и «Spring» (1970), перепечатаном в «CGJ Speaking» Барбары Ханна и в «Jung: His Life and Work, A Biographical Memoir» (Boston: Shambhala, 1991), где говорится, что КГЮ «терпеть не мог» своего двоюродного брата, о чём и сам КГЮ указывал в различных Протоколах.

41. Конечно, он написал это в возрасте двадцати пяти или двадцати шести лет, как часть из истории болезни Хэлли Прейсверк и, возможно, в попытке скрыть свою личность и обстоятельства своей жизни. Тем не менее, оно является частью модели поведения, в которой он имел большую осторожность, чтобы дистанцироваться от семьи своей матери.

42. Фрау Шарлотта Бертольф-Шультхес, интервью Элленбергера, HE/STA. Повторно в интервью Элленбергера с Аниэллой Яффе, C.A. Мейер и д-р фон Сури. Члены семьи Юнга сделали аналогичные комментарии в интервью для этой книги.

43. КГЮ, «ВСР». Для общего фона смотрите: Paul Hugger, «Kleinhiiningen» (Basel: Birkhauser Verlag, 1984).

44. Протоколы. Существует обширная переписка, относящаяся к этой истории в HW/BLY, в документах в Боллингене (LC ) и в нескольких частных архивах.

45. В Протоколах КГЮ сравнивает свинью как жертву Великой Матери (акт умиротворения Богини) с «коллективной виной». Он используется много рассуждений, подобных рассуждениям Бахофена (in Myths, Religion and Motherright: Selected Writings of J.J. Bachofen, Bollingen Series 84 [Princeton: Princeton Univ. Press, 1967], various citations pp. 69-207). Бахофен был первым, кто описал свинью как символ питающей Матери в различных средиземноморских и азиатских культурах. Жертвоприношение свиньи является частью ритуальных убийств инстинктивной матери и было широко распространено во многих первобытных племенах как коллективное действие, которое могло исправить любое количество зла. Взрослый КГЮ был знаком с этим и другими символическими толкованиями свиньи как женщины и матери, так что весьма интересно, что он настаивал на важности этого частного детского воспоминания и взялся пересмотреть часть этой истории в опубликованной работе «ВСР», несмотря на просьбы его семьи удалить это. Доктор Джозеф Хендерсон и доктор Томас Б. Кирш предложили полезные комментарии, а Стивен О'Нил из KML предоставил дополнительные примеры символизма свиньи. КГЮ подчеркнул важность «Mutterrecht» Бахофена, особенно введения, для проектируемого тома его «Собрания сочинений» и с точки зрения общей значимости для его работы, в записке от Курта Вольф Джону Барретту от 10 февраля 1954 года, HW/BLY.

46. Протоколы. Фраза в квадратных скобках была вычеркнута КГЮ и им же добавлена следующая фраза. В том, что, кажется, записано его рукой, есть восклицательный знак на полях напротив этой фразы.

47. КГЮ, «ВСР» и различные Протоколы.

48. Мария-Луиза фон Франц, «Миф Юнга для современного человека».

49. КГЮ, «ВСР». Пассаж был удалён, а затем повторно вставлен в нескольких Протоколах. Неизвестно, было ли окончательное решение включить этот пассаж принято КГЮ или А. Яффе.

50. Информация от членов семьи Юнга, из различных интервью в HCL, а также из интервью в HE/STA.

51. Смотрите «ВСР» КГЮ, где он описывает разделение личности его матери надвое: личность №1 и личность №2, и где он также описывает свои собственные «№1» и «№2».

52. КГЮ, «ВСР».

53. КГЮ, «ВСР». Он удалил следующее из Протоколов: «Позже, когда я читал греческую мифологию, я обнаружил, что, когда Зевс был обеспокоен из-за любви, он сидел на камне – на своём камне в Эвбее[?] или на Крите. В моём случае это был не вопрос проблемной любви, но вопрос о том, кто есть «я» на самом деле» (квадратные скобки КГЮ). Энтони Стивенс, «Jung» (Oxford and New York: Oxford Univ. Press, 1994), обсуждает, как этот «детский ритуал подготовил Юнга к его более поздним прозрениям о важности проекций в психологии» и как «в этой игре мы можем проследить истоки зрелого понимания Юнгом тайн алхимии». Луиза Эрдрих в «Two Languages in Mind, but Just One in the Heart» (New York Times, May 22, 2000) описывает камни с надписями на языке американских индейцев Оджибвемовин как «живые» и пишет об их значении в философии оджибве: «После того, как я начала думать о камнях как об одушевлённых, я начала задаваться вопросом: я подбираю камень или он помещает себя в моих руках. Камни не такие же, какими они были для меня на английском языке. Я не могу написать так о камне, не рассматривая его в оджибве и не признавая, что Вселенная Anishinabe (этих индейцев) началась с разговора между камнями».

54. КГЮ, «ВСР». Пересказано во всех версиях Протоколов.

55. Feldman, “Infancy and Childhood,” p. 269, рассматривает развитие самооценки КГЮ.

56. В «ВСР» КГЮ говорит, что он потерял «всё памятное». В Протоколах он говорит, что «вся история полностью потеряна и забыта. Возможно, кейс до сих пор лежит там».

57. В оригинале «Wandlungen und Symbole der Libido» («Преобразования и символы либидо»), опубликована в 1912 году и переименована в «Symbols of Transformation» («Символы трансформации») в 1956 году.

58. Один такой резной камень стоял в его саду в Кюснахте до смерти Юнга, когда семья, опасаясь охотников за сувенирами или чего хуже, унесла его и несколько других в более безопасное убежище.

59. Согласно документам в архиве Классической гимназии Базеля, КГЮ учился там с 1886 по 1895 год, когда он получил Maturitat. Подтверждено письмом от 15 февраля 1967 года от доктора Ханса Гутцвиллера, ректора, в адрес HE/STA.

60. Дочь КГЮ Марианна Нихус-Юнг настаивала на том, чтобы это было вырезано из «ВСР». Для полного обсуждения см. Эпилог.

61. КГЮ, «ВСР». В отдельных интервью доктора С. А. Мейера и Марии-Луизы фон Франц приводятся свидетельства того, как на протяжении всей жизни КГЮ приходил в ярость, когда кто-то обвинял его нечестности или ссылался на возможность того, что Юнг обманывает. Подчёркивается, как глубоко тот инцидент повлиял на него, и, таким образом, это было естественно – включить это воспоминание в число самых ярких.

62. КГЮ писал о нём в главе «Дружба» Протоколов, но глава был исключена из «ВСР». Их дружба продолжалась в медицинской школе, пока Фишер не покинул Швейцарию, чтобы стать директором больницы в Урфе, в Малой Азии, и они потеряли связь на многие годы.

63. Oeri, “Some Youthful Memories,” p. 4.

64. КГЮ, «ВСР».

65. Б. Ханна в «Life and Work» объясняет, что уроки рисования состояли, как правило, из «бездушного копирования» и что КГЮ мог нарисовать что-либо лишь тогда, когда шевелилось его воображение.

66. КГЮ, «ВСР». Письмо от доктора и профессора П. Кляйнхёльца, директора Psychiatrische Universitatsklinik Basel, Анри Элленбергеру, от 26 февраля 1960 года, HE/STA, описывает детали обязанностей Пауля Юнга и свидетельствует, что тот был хорошим, ценным членом коллектива. Другие записи среди бумаг Элленбергера свидетельствуют о получении очевидного удовольствия Паулем Юнгом от выполнениях своих обязанностей.

67. В «ВСР» КГЮ пишет, что Пауль Юнг читал переведённую Фрейдом работу Бернхайма «Die Suggestion und ihre Heihoirkung», но он не поместил это в какой-то конкретный контекст.

68. КГЮ, «ВСР».

69. В «ВСР» КГЮ даёт сокращённую версию этого пребывания.

70. КГЮ, «ВСР»; интервью с Марией-Луизой фон Франц и С.А. Мейером.

71. Б. Ханна в «Life and Work» пишет, что Юнг потерял целый год, поэтому его перевели в новый класс, где мальчики не имели никакого представления о его раннем поведении и, таким образом, были более открыты, чтобы принять его. Если бы Юнг продолжал учиться в своём прежнем классе, он бы окончил гимназию в возрасте до восемнадцати лет и считался бы «необычайно молодым» выпускником, но он окончил гимназию в двадцать лет, что было довольно обычным.

72. Oeri, “Some Youthful Memories,” p. 4.

73. Бахофен также был профессором римского права в университете Базеля. Его основным предметом исследования была первичность матриархата, идея позднее была проигнорирована в академических кругах.

74. В одном из Протоколов он говорит о «свинье как аспекте Деметры и… Изиды», но добавляет: «Я не знаю, что тогда. Это ужасное представление». Есть много сравнений Буркхардта и Бахофена, большинство из которых переработаны и сжато изложены в «ВСР».

75. Это также задело его потому, что родители его друга Андреаса Фишера поддерживали Ницше в финансовом отношении. Кроме того, несмотря на то, что бабушка Альберта Оэри была сестрой Буркхардта, КГЮ сказал, что ему по-прежнему нравился Оэри.

76. Б. Ханна, «Life and Work»; КГЮ, «ВСР».

77. Б. Ханна в «Life and Work» считает, что КГЮ не использовал эти термины, пока он «пытался сделать это любопытное явление понятным для читателя [ВСР]», хотя она слышала, как он рассказывал их «много лет назад». Винникотт, обозревавший «ВСР» в «Psychoanalytic Explorations» (Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1989), цитирует их среди других примеров как доказательство того, что КГЮ страдал от «детской шизофрении». Хелен Вольф, в своей копии Протоколов, HW/BLY, просит КГЮ в заметках на полях удалить исходный пассаж и вставить вместо него доселе удалённый абзац из черновиков А. Яффе, в котором он утверждает, что (по её словам) «Номер 2 – это не диссоциация личности, но типичная фигура, присутствующая в каждом». Они сошлись относительно пассажа, опубликованного в «ВСР».

78. Эти цитаты исключались из «ВСР».

79. См. «ВСР» КГЮ и Эпилог для полного обсуждения.

80. Официальный текст «ВСР» цитирует здесь непронумерованные Протоколы. КГЮ рассказывал Б. Ханне Life and Work»), что отец никогда не заставлял его ходить в церковь, но он всегда до своей конфирмации ходил, потому что «так делали». Позже его посещения стали носить спорадический характер.

81. Четвёртый том «Allgemeines Handworterbuch der philosophischen Wissenschaften, nehst ihrer Literatur und Geschichte, nach dem heutigen Standpuncte der, Wissenschafi» Круга считался «стандартным текстом» и широко обсуждался на протяжении всего девятнадцатого века.

82. «Христианская догма», Бидерман (1819-85), протестантский священник, первый в Базеле, затем в Цюрихе, кого в первую очередь интересовало объединение различных фракций швейцарский протестантской религии. Дочь Бидермана вышла замуж за дядю КГЮ, но КГЮ не уточнил, за какого именно.

83. КГЮ, «ВСР». Он пишет, что философов не было в библиотеке отца: «Они попадали под подозрение, потому что они думали». КГЮ не указал, где он читал эти книги, но члены семьи считают, что большинство книг были в библиотеке Пауля Юнга.

84. Фридрих Теодор фон Фишер (1807-87), известен «своим причудливым романом» «Auch Einer» (1879), в котором «герой ведёт неудачную войну против коварной физической реальности» (The Oxford Companion to German Literature [Oxford and New York: Oxford Univ. Press, 1986], p. 937).

85. В «ВСР» он пишет о платоновской «долго разматывающейся схоластической аргументации».

86. Фридрих Герштеккер (1816-72), немецкий путешественник и романист, совершивший поездку и написавший о Северной и Южной Америке, Австралии, Египте и Абиссинии. Он создал себе репутацию писателя романов об экзотических местах, среди них: Таити, Венесуэла, Мексика и Арканзас. Он также писал романы о немецкой жизни и нравах, но это были приключенческие истории, к которым и обратился КГЮ. Члены семьи считают, что он читал их и дома, так как известно, что Эмилия Юнг разделала с ним эту симпатию.

87. Так как Пауль обучил его этому, привычка Юнга читать по-латыни для удовольствия сохранилась на протяжении всей его жизни. Его дочь Елена Хёрни-Юнг вспоминала, как он лежал на диване в зимние вечера, поглощённый латинским текстом, а его пятеро детей играли в игры или на музыкальных инструментах и, как правило, крутились вокруг него.

88. КГЮ, «ВСР».

89. Б. Ханна, «Life and Work»; авторское интервью с Марией-Луизой фон Франц, С. А. Мейер и членами семьи Юнга. Оэри в «Some Youthful Memories» пишет: «Насколько я знаю, Юнг никогда не думал об изучение чего-либо, кроме медицины».

90. КНГ, «ВСР»; Д. Фримен, «Face to Face», интервью для BBC (1959). В последующем интервью с Жаном Неймче в HCL Фримен сказал, что это интервью было сильно отредактировано по различным причинам. Эта цитата, однако, в оригинальном виде, именно так, как сказал КГЮ, хранится в настоящее время в центре BBC в Лондоне.

91. Интервью с автором, июнь 1995 года. Собеседник, Барбара Ханна, писала об этом в «Life and Work».

92. В «ВСР» он использовал это как ещё один пример себя-аутсайдера, сказав, что ему стыдно, что люди «сверху» могут быть тайно против него и отвергнут ходатайство Пауля. Есть яркие различия между Протоколами и опубликованной версией автобиографии, потому что в ней Юнг объединяет факты и формирует картину, укрепляющую впечатление о нём как об аутсайдере. Его дети и коллеги (Мейер и фон Франц) считали, что хороший пример его «литературной вольности», которая «украшает историю его пути».

93. Оэри, «Some Youthful Memories».

94. Дата указана в семейных записях. В официальном реестре кантона Базель-Штадт указано «23 января». КГЮ называет причиной смерти рак поджелудочной железы в нескольких Протоколах, но в других он просто называет его «брюшным» или «желудочным». Его потомки не знают, какова истина.

95. В среднем возрасте КГЮ распорядился установить камень на могиле Пауля. В письме от Рудольфа Цурхера, диакона Евангелического реформатского прихода Кляйнхюнингена, Анри Элленбергеру от 12 октября 1963 года, НЕ/СТА, сообщается, что кладбище находится сейчас в аварийном состоянии, и камень был убран.

96. КГЮ, «ВСР». Б. Ханна в «Life and Work» пишет: «Он умер как раз в нужное время для тебя».

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики