MAAP_conf_2017_banner

Вторник, 08 марта 2016 18:05

Дейдра Бир. Карл Юнг Глава 31 Агент 488

Дейдра Бир.

Карл Юнг

ГЛАВА 31
АГЕНТ 488


Юнг считал, что швейцарские лишения после 1942 года не идут ни в какое сравнение с «неописуемыми» страданиями оккупированной Европы.1 Семья Юнга познала ограничения, хотя в стране в целом «держались действительно оригинальной интерпретации [что жизнь] “нормальна”».2 Мало что выдавалось по карточкам, кроме мяса. Семейный повар отправлялся иногда «скитаться в течение полутора часов» в поисках «двух сосисок» на обед, но в доме было достаточно хлеба, овощей, фруктов, табака и вина.3 Юнги в полной мере соблюдали директиву Валена возделывать каждый клочок земли вокруг дома и были вознаграждены достаточным урожаем корнеплодов. К сожалению, сберечь удалось лишь картошку, а большая часть другого урожая замёрзла в подвале во время суровой зимы. Семья называла мерзким сладкий вкус картофеля, который никто не любил, но они всё же были «благодарны», что имеют хотя бы это.
Даже выйти из дома в такой холод было большой нагрузкой для пожилой пары, а железнодорожный вокзал был в миле от них, и они должны были идти пешком всю дорогу. Юнг редко видел Тони Вульф, которую ревматоидный артрит держал прикованной к дому после её двухнедельной военной службы в запасном женском корпусе. Она настояла на том, чтобы жить в казарме, и примитивные условия усугубили её слабое здоровье. Тони пожертвовала свою машину военному корпусу, так что любой, кто хотел видеть её, должен был совершить поход до Фрайештрассе, а это было трудным для Юнга. Кэти Кабот предложила ему велосипед её недавно скончавшегося любовника, майора де Траффорда, но, хотя это и было соблазнительно, Юнг отказался, сказав, что он «слишком стар для нового велосипеда».4

Более тёплая весенняя погода и несколько мародёрских набегов на Боллинген оказали тонизирующее воздействие, и Юнг с упоением работал над первыми частями «Mysterium Coniunctionis», идею которой он ранее излагал Мэри Меллон. Это было долгожданное облегчение от написания нового введения для ещё одного издания «утомительной небольшой книги», что объясняет психологию бессознательного мирской публике.5 Этот период тихой интроспекции прерывался время от времени некоторым политическим участием, заговором и шпионажем, и всё это приходило из ниоткуда, без предупреждения и приглашения. Юнг думал, что эти подступы «исключительно естественны, учитывая направление [его] работы». Как и в случае своего председательства в Международном обществе, различные слухи о его причастности окрасили остальную часть его жизни, но он отвергал их все как вполне «достаточные для [его] врагов» и не относящиеся к его друзья.6
Первый и во многих отношениях наиболее тревожный слух обвинял Юнга в преследовании Гитлером евреев. Мэри Бэнкрофт, американка, которая была замужем за швейцарцем и жила в Цюрихе во время войны, неоднократно слышала о «том самом Юнге, который подал Гитлеру идею о том, что евреи – лучший объект для “проекции” зла.7 Она сообщила об этом Юнгу, который был убеждён, что слухи возникли с подачи «фрейдистов», у которых всегда «имелись свои ножи» для него. Он думал, что это стало вероятным следствием другого слуха о том, что Юнг регулярно летал в Берхтесгаден для лечения Гитлера. Слух мог быть порождён, когда выдающийся берлинский хирург Фердинанд Зауэрбрух приезжал в Швейцарию несколько раз во время войны и просил Юнга о встрече. У них состоялось два кратких разговора в университете Цюриха, продлившихся немногим дольше, чем рукопожатие и обмен любезностями на глазах общественности. После этого, несмотря на то, что Зауэрбрух оставался в Германии, и Юнг не имел никаких дальнейших контактов с ним, ходили слухи, что они по очереди убеждают Гитлера продолжать держать преследование евреев как первостепенное дело в его повестке дня.8
Правда в том, что связь Юнга с Гитлером была опосредованной: один из врачей фюрера позвонил в начале лета и просил Юнга приехать в Берхтесгаден, чтобы наблюдать Гитлера.9 Когда Юнг стал оправдываться, врач откровенно заявил: ядро высокопоставленных немецких офицеров обеспокоены всё более и более странным поведением Гитлера и в частности тем, что тот начал сильно пьянствовать.10 Офицеры хотели, чтобы за ним незаметно наблюдал и оценивал аналитик из нейтральной страны. Однако врач не сообщил Юнгу основную причину офицерских чаяний: что, имея подобный отчёт с нейтральной стороны, они надеялись убедить других заинтересованных, но всё ещё колеблющихся правительственных чиновников и военнослужащих присоединиться в вопросе свержения диктатора и окончания войны, которую, как они понимали, они проигрывают. Юнг сказал только, что он был приглашён для консультации ввиду его профессиональных способностей, как всё ещё уважаемый психолог в Германии, тот, чью теорию Геринг и его группа использовали, когда это помогло их делу, хотя и в их собственной гляйхшальтунгской интерпретации. Юнг знал, что к 1942 году такой статус в Германии не давал ничего, чем можно хвастаться. Он решительно отказался, ссылаясь не только на трудности путешествия через закрытые границы, но также на своё здоровье, ослабленное из-за военных лишений. Его отговорки были приняты, и он никогда больше не слышал о ком-либо, приближённом к Гитлеру. Тем не менее, он вскоре был вовлечён в другой, совсем не связанный с первым, проект по убеждению Гитлера признать поражение.
Вильгельм Биттер, немецкий психиатр, который практиковал аналитическую психологию,11 стал участником этого особого проекта и ходатайствовал об участии в нём Юнга. Биттер был политическим экономистом и социологом в 1934 году, когда признал опасность, которую представлял собой Гитлер, и затем он ушёл из своей профессии в медицину. Биттер прошёл психоанализ в Берлине у Кэт Буглер и у Элизабет Ламберт12 и дальше уже работал в Женеве с Максом де Кринис, который послал его к Юнгу. За год или около того, прежде чем была объявлена война, Биттер и Юнг часто разговаривали о своих антипатиях и проблемах с нацистским правительством и разрушительном воздействии нацизма на немецкий психоанализ.
Биттер купил загородный дом в Швейцарии в 1932 году, но он не был в состоянии находиться там после начала войны, ибо нацисты ограничили его выезд из Берлина. Он работал в BPI и в клинике Шарите, когда генерал Вальтер Шелленберг («Знаменитый “Номер один” в разведывательной службе, но [Биттер] не знал его»)13 попросил его навести справки через свои швейцарские связи о том, что внешний мир думает о нацистской политике. Незадолго до разгрома под Сталинградом Шелленберг признался, что считает национал-социализм «совершенно ошибочным», и Биттер ответил ему с той же откровенностью, сказав, что только немедленная безоговорочная капитуляция может спасти Германию от грядущей оккупации со стороны большевистской России. На следующий день удивлённый Биттер стал связующим звеном, когда Шелленберг позвонил и сообщил, что обеспечил ему путёвку в Швейцарию «по соображениям здоровья». Он поручил Биттеру установить контакты с швейцарскими коллегами, которые могли бы помочь приблизить нацистскую капитуляцию.
Шелленберг, зачинщик проекта заговора, был главой внешней разведки Гиммлера и близким другом де Криниса. Когда Юнг отказался диагностировать Гитлера, Шелленберг попросил де Криниса сделать это, надеясь, что тот найдёт причины нестабильного психического состояния диктатора в серьёзных физических заболеваниях, в связи с чем патриотически настроенным немцам будет легче снять жестокого лидера с правления, чем поддерживать возможный предательский переворот. Целью было убедить потенциальных заговорщиков, что Гитлер так быстро становится нетрудоспособен, что их долгом становится отменять его распоряжения. С его согласием или без, они надеялись добиться таким образом перемирия на Западном фронте, освободив тем самым немецкие войска, чтобы сконцентрировать силы для победы над Россией. Были хорошо известны опасения Черчилля, что красная волна коммунизма может поглотить Европу, так что Шелленберг и другие заговорщики считали свой план хорошим шансом обратиться к англичанам.
Они решили завербовать Юнга ввиду его замечаний о России, сделанных в «Диагностируя диктаторов» – его интервью 1938 года американскому журналисту Г.Р. Никебокеру.14 Мнение Юнга было хорошо известно в Германии, потому что статья была широко распространена в гляйхшальтунгском переводе и тщательно изучена Герингом и Курциусом. В версии без цензуры Юнг сказал Никербокеру, что Гитлер напоминает ему некоторых из его пациентов, которые были так настроены на свои собственные внутренние голоса и видения, что никто другой не мог достучаться. Поскольку Гитлер зациклен на своих личных фантазиях, Юнг считал, что единственный способ спасти западную демократию – повлиять на направление, в котором Гитлер неминуемо будет стремиться к дальнейшему завоеванию: «Я настоятельно рекомендую отпустить его на восток. Переключите его внимание с Запада или, скорее даже, стимулируйте его отвернуться. Пусть идёт на Россию. Это логичное лекарство для Гитлера».15
Биттер был выбран для установления контакта с Юнгом, потому что проходил анализ и участвовал в семинарах в 1939-40 гг. при ETH и в семинарах по сказкам и детским снам. Получив разрешение на выезд, он часто курсировал между Германией и Швейцарией, якобы по причине дальнейшего обучения. Английские контактёры, работавшие с Шелленбергом, согласились, что Биттер был кандидатом, который вряд ли вызовет подозрения, если свяжется с кем-то из швейцарцев, так что Шелленберг убедил Маттиаса Геринга выдать новый пропуск, позволивший Биттеру присутствовать раз в два месяца на встречах Обучающего Института психотерапии в Цюрихском университете.16 С 1943 по 1947 гг. Биттер тесно сотрудничал с Юнгом по психоаналитическим вопросам и даже вёл довольно регулярно посещаемые семинары, которые Юнг устраивал в своём доме с Густавом Балли, Альфонсом Мейдером, Медардом Боссом и С. А. Мейер.
Когда он был в Женеве, Макс де Кринис помог Биттеру установить дружеские контакты с сотрудниками английского посольства, работавшими там и в Берне, и чьи настоящие назначения были высокого уровня прикрытиями шпионажа. Шелленберг предполагал, что он начнёт с ними, но Биттер первым делом отправился к Юнгу. Юнг сказал, что он «заинтересован» проектом Шелленберга, но сначала хотел бы проконсультироваться с «двумя известными друзьями из политики». Первым был профессор Карл Буркхардт в Женеве, бывший комиссар Лиги Наций по вопросам города Данцига и видный международный юрист и историк; вторым был доктор Альберт Оэри, редактор «Basler Nachrichten» и представитель Базеля в Национальном совете, федеральном парламенте, и бывший другом Юнга в течение всей жизни.17 Юнг также привлёк на свою сторону нескольких швейцарских врачей и бизнесменов, что было частью сюжета, но и по сей день их имена не установлены.18 Несколько других богатых и влиятельных швейцарцев из этой секретной группы, порицавшие молчаливое согласие своей страны с большинством нацистских предписаний, были делегированы обеспечить участие Юнга. Они знали, что у него много видных английских знакомых после его предвоенных поездок в Англию, и среди них Уильям Темпл, архиепископ Кентерберийский, который, как они думали, является человеком, наиболее способным убедить Черчилля.19 Юнг знал, что им теперь нужно работать через посредника, так как почтовое сообщение было окончательно разорвано, и Юнг не имел возможности связаться с кем-либо в Англии. Биттер дал ему ряд кодов для передачи сообщений через «шведского связного», который послал их в письме и другими курьерами. К сожалению, шведский агент был задержан, и Биттер был вынужден приостановить свою деятельность на этом фронте. В течение краткого времени, поговаривали «в кругах, в которых вертелся [Биттер] – и он [был] чрезвычайно важным человеком», что, вместо смещения Гитлера, они должны сосредоточиться на отщеплении Пруссии от остальной части Германии, потому что южные регионы были «вооружены до зубов with things as they [were]».
Юнг был обеспокоен, что план не идёт дальше разговоров, но эти разговоры дали ему идею, в которую он «неистово» верил всю оставшуюся часть войны: что «Германия должна быть раздроблена».20 Он был убеждён, что «когда немец чувствует свою страну маленькой, он практически не имеет недостатков», но «в тот момент, когда он чувствует её большой и важной, он является самым опасным человеком в мире». Если страна не разделена, Юнг сказал: «Вся история начнётся сначала, и гораздо раньше, чем кто-либо ожидает (и это будет намного хуже из-за России)».
Потеряв шведского курьера, заговорщики должны были найти другой путь в Англию. Юнг считал, что им необходимо найти британского гражданина, находящегося в Швейцарии и могшего им помочь под предлогом, что он хочет вернуться на родину. Юнг обратился к своему верному «бульдогу» – к Барбаре Ханне (которая сама всегда держала английского бульдога), дочери старшего священника в англиканской церкви и своей преданной помощнице, которая скорее пойдёт на смерть, чем предаст или разочарует его. Юнг пригласил её в Боллинген и поведал ей тайну, сказав, что ни Эмма, ни Тони не знают о его участии в проекте. Ханна была счастлива в своей приёмной стране и не имела намерения покидать её, тем более, что, как только она оказалась бы в Англии, у неё не осталось бы возможности вернуться в Швейцарию, пока война не закончилась бы. Но она всё-таки согласилась сделать всё, о чём просил Юнг. Он пояснил, что просить репатриации будет относительно легко для британской незамужней женщины, не имеющей определённой политической принадлежности. В настоящее время, она не должна была ничего делать, кроме как пускать слухи о том, что она думает уехать из страны; а как только Юнг даст сигнал, Ханна должна будет обратиться к британскому посольству в Берне для получения разрешения на выезд.21
Спустя месяц Ханна всё ещё с тревогой ждала сигнала, который всё не поступал, поэтому она снова отправилась в Боллинген. Там она нашла Юнга таким же нервным, как и она сама. «О, чёрт возьми! – воскликнул он. - Я слишком наивный?» Юнг боялся, что план Шелленберга не станет чем-то большим, чем «несбыточной мечтой», но он по-прежнему чувствовал, что должен участвовать. В августе он сообщил Ханне о роспуске «жертвоприношения Авраама», и заговорщики были вынуждены отказаться от проекта. Доктора Гитлера стали достаточно смелыми, чтобы предположить, что де Кринис провёл ему обычное физическое обследование, а Гитлер пришёл в ярость и отказался. Как только его громкие обвинения стали интенсивнее, он сосредоточил свою злобу на «капитулянте» Биттере. Опасаясь за свою жизнь, Биттер бежал в Женеву, где он провёл оставшуюся часть войны в изгнании.22
Пока проект Шелленберга расползался, Юнг пытался сконцентрироваться на написании работы, которую он ранее обрисовал Мэри Меллон. Он рассказал ей, что страшился того дня, когда «будут разорваны все отношения с Америкой»,23 и это стало мощным толчком, чтобы связаться с молодым швейцарский дипломатом по имени Альфонс Хэттеншвилер, который был её другом, а также другом Кристин Манн. Хэттеншвилер сказал Юнгу, что он регулярно совершает опасный рейс Штутгарт-Лиссабон-Бермуды до Вашингтона и периодически добровольно проносит с собой письма в дипломатической сумке. Юнг пытался не злоупотреблять его добротой, поэтому писал нерегулярно и редко получал ответы, так как большинство его корреспондентов не имели столь привилегированных контактов. Тем не менее, это была хоть какая-то, пусть и незначительная, связь с внешним миром. Он был рад получить письмо от Мэри Меллон, впервые после двух писем, продиктованных адвокатом Фонда Меллонов, Дональдом Шепардом, которые привели Юнга в такое отчаяние.24 Её письмо было наполнено послевоенными планами по переводу и публикации работ Юнга, и это дало ему мощный импульс продуктивности и энергии, в чём он так остро нуждался.
Ежедневная деятельность Юнга была наполнена множеством раздражающих отвлекающих дел, от которых ни деньги Эммы, ни психологическая помощь Тони больше не могли оградить его теперь, во время войны. Его беспокоили разного рода семейные дела, и в первую очередь – постоянное давление большинства основных потребностей расцветающего домохозяйства: достаточное количество еды, а также дров и угля для минимального обогрева. Он попытался сконцентрироваться на написании новых сочинений, что неуклонно текли, но его участие в нервирующей шпионской деятельности возобновилось, когда Аллен У. Даллес, «последний американец в течение полутора лет», въехал в Швейцарию 8 ноября 1942 года. Даже если они не встречались лично в течение некоторого времени, Юнг стал для Даллеса «кем-то вроде старшего консультанта на еженедельной, если не на ежедневной основе».25
Прибытие Даллеса совпало с американской высадкой в Северной Африке, в ответ на которую нацисты закрыли швейцарские границы и заняли всю Францию.26 Он был направлен прямо в американское посольство в Берне, чтобы вручить полномочия «пресс-атташе» Геральду Майеру, чьей настоящей работой была «вербовка людей» для Управления стратегических служб (OSS) и который занимался подготовительным этапом работы «Агента 110», Аллена Даллеса.27 Уильям Дж. «Дикий Билл» Донован, глава OSS, хотел иметь швейцарский «пост прослушивания», и Даллес выдвинул свою кандидатуру на эту должность. Его официальная должность – «специальный помощник посла в Берне», кодовое название для представителя OSS в Центральной Европе, который должен был «свободно смешиваться с интеллектуальными и деловыми кругами в Швейцарии и который имел предшествующие контакты в европейских политических кругах, а также конкретный и превосходный фон для прикрытия». Прикрытием Даллеса был статус старшего партнера в престижной международной юридической фирме «Сильвана и Кромвеля», к которой он присоединился в 1926 году после десяти лет службы в Государственном департаменте, в отделе иностранных дел. Уполномоченный его фирмой «содействовать способности фирмы обслуживать специальных клиентов… [через] необычные и разнообразные средства получения информации»,28 Даллес стал очевидной кандидатурой на роль шпиона (позже описанный преимущественно как «дилетант-энтузиаст») для оказания помощи в «тонком, деликатном, подчас интуитивном процессе построения сети против нацистской Германии».
Все в дипломатических кругах были хорошо осведомлены о реальном предназначении Даллеса, и большинство других были заняты в той же деятельности, так что никто не обратил на него особого внимания, даже после того, как местные газеты стали описывать его как «конфиденциального и имеющего личные связи персонального представителя президента Рузвельта».29 Полагая, что «слишком много секретности может быть обречено на провал»,30 Даллес поселился в квартире на первом этаже на Херренгассе – оживлённой улице в центре города, в бывшем особняке ХVII века. Поскольку это было недалеко от оживлённой Казиноплац, улица была заполнена пешеходами днём ​​и становилась совершенно тёмной ночью ввиду отключения электроэнергии. Задняя дверь апартаментов Даллеса открывалась в сад, который резко впадал в лесистое нагромождение виноградных беседок и садовых участков; посетители, которым необходимо было спешно покинуть дом, могли скрыться в плотной лесистой темноте, ведущей вниз к реке Ааре. Даллес позволил стать известным тому факту, что у него было много денег, которыми он готов поделиться за информацию, и те, кто хотели и имели что сказать, могли прийти в дом и поговорить с хозяином.
Джерри Майер пробыл достаточно долго в Берне, чтобы получше узнать некоторых кандидатов для вербовки Даллесом. На первый взгляд, Майер казался маловероятным вербовщиком для людей, замеченных им, когда он вошёл в комнату. Общительный парень и бывший журналист NBC, Майер много и искренне смеялся, постоянно расточал приветствия и часто похлопывал по спине. Он сознательно создавал впечатление выпивавшего больше, чем ему стоило, и потому он также слишком много говорил. Это была тщательно выстроенная публичная персона, бурно цветущий фасад, за которым скрывалась стальная ловушка ума, целиком погружённого в работу и не упускающего ничего. Поскольку была немецкая миссия в Цюрихе, он часто находился в пути между Цюрихом и Берном, и так как он всегда был в поисках новых рекрутов, это было естественно, что он знал многих американцев, живших в обоих городах. После войны, когда те, кто работал на него, рассекретили себя, все они казались самыми маловероятными шпионами, особенно, среди всех остальных, совсем неподходящим казался Майер (а кто мог бы сделать обидные комментарии о них, потому что он управлял ими с самого начала).31 Из всех казавшихся неподходящими кандидатами Мэри Бэнкрофт была, безусловно, самым маловероятным. Затем она была известна как Мэри Б. Рюфенахт, бывшая жена американского отца двоих её детей и вышедшая замуж за франко-швейцарца Жана Рюфенахта. Второй брак32 Бэнкрофт был по тем временам и согласно нравам того города (и даже в более позднее время) нехарактерным и нагло «открытым». Она использовала любовников, как хотела, и не было никаких сомнений по поводу описаний интимных подробностей её связей. Кэти Кабот была одной из её многих наперсниц, которые делали вид, будто пребывают в шоке и ужасе, но не теряя времени рассказывали все непристойные детали Юнгу, Марии Брайнер и всем, кто готов слушать.33
Когда Даллес прибыл в Швейцарию, Бэнкрофт была объектом сплетен и скандалов среди местных жителей из-за её явно публичной связи с видным замужним швейцарским профессором. Юнгианское сообщество, сделавшееся более замкнутым и взаимозависимым из-за войны, стало затем полностью центрировано вокруг психологического клуба. Членам клуба было особенно нечем себя занять, кроме как сплетнями друг о друге, и когда романтические грешки Бэнкрофт стали общей темой для разговоров, все безуспешно пытались пристыдить её. В первую очередь они попытались наложить запрет на её членство и запретить ей посещать встречи. Тем не менее, Тони Вольф питала симпатию к Бэнкрофт и уважала её немалый интеллект. Используя свою неограниченную власть и игнорируя мнение своей подруги Линды Фирц-Дэвид (которая ненавидела Бэнкрофт), Тони поручила Бэнкрофт провести исследовательскую работу о мадам де Сталь и её круге и представить результаты исследования в серии лекций.34 Вскоре после этого Тони проследила за тем, чтобы Бэнкрофт стала членом. Таким образом, в этот мир интровертов пришла яркая и дерзкая американка-экстраверт с её бурно разливающимся смехом. Люди обычно не замечали, в чьём окружении появлялась Мэри Бэнкрофт, а потом они часто и вовсе были не в состоянии вспомнить никого, кто был там, кроме неё. «Я использовала весь кислород», – хвасталась она много лет спустя.35
Большинством других американцев в Цюрихском юнгианском сообществе военного времени были женщины, которые вышли замуж за богатых швейцарцев и заботились о том, чтобы настолько хорошо соответствовать своим мужьям, что их часто принимали за швейцарок. Они говорили на местном диалекте, одевались «по-швейцарски» и научились не показывать благосостояние, воспитание или иное, что отличало бы их от коренных жителей. Совсем не такой была Мэри Бэнкрофт, с её ярко накрашенными красной помадой губами и её беглым, но с сильным акцентом немецким и ужасающим Schwizertütsch (местный диалект), обоими из которых она резала слух любому в пределах слышимости. Она была высокой, с красивой осанкой, и её юбки были короче, чем позволяли себе другие женщины. В свои тридцать девять лет она описала себя как пребывавшую «на пике своей сексуальной удали и, как правило, всегда на охоте». И поскольку она была известна как «сплетница», большинство людей старались не сообщать ей того, что потом могло превратиться в распущенный по городу слух.
Джерри Майер был осведомлён о репутации Бэнкрофт, но был достаточно умудрён опытом, чтобы заметить за её беспорядочной болтовнёй сильный, расчётливый интеллект и природную и глубоко патриотическую американскую чувствительность. Её любовь и уважение к своей стране никогда не были далеко от поверхности разговора, и если кто-то очернял Соединённые Штаты, она защищала их громогласно. Она работала на Майера, прежде чем прибыл Даллес, писала статьи о Швейцарии для американских изданий и статьи о Соединённых Штатах для швейцарцев. Он редактировал их, чтобы показать обоим аудиториям, что швейцарская концепция нейтралитета была только государственной политикой и не обязательно отражает про-союзные настроения отдельных граждан.36 Майер также дал Бэнкрофт дополнительную задачу: читать речи Гитлера, Геринга и Геббельса, напечатанные в немецких газетах, а также использовать юнгианские идеи для их анализа.37
Бэнкрофт стала одной из первых персон, предложенных Майером Даллесу в рекруты, после кажущейся случайной встречи и выпивки в баре отеля «Baur au Lac» в Цюрихе, где Бэнкрофт грелась в лучах внимания двух привлекательных мужчин. Она и Даллес обнаружили, что оба прочно укоренились в одной и той же социальной и профессиональной прослойке Восточного побережья: она была плодом брака по любви между брамином и его ирландской женой из рабочего класса, а её дед по отцовской линии основал «Wall Street Journal». Её мать умерла через несколько часов после рождения Мэри, и хотя она была воспитана в первую очередь семьёй отца, девочка имела частые контакты со своими ирландскими родственниками, которых она обожала. Проводённое с обеими семьями время дало Бэнкрофт знание нравов и обрядов двух различных культур, но её двойственное воспитание привело её к вопросу о  том, какова её истинная идентичность (что стало одной из причин, почему она хотела пройти анализ у Юнга). Это также сделало её главным кандидатом для агентурной работы, потому что дало ей прочное заземление в том, что она назвала «разные, но одинаково реальные миры», хотя она часто была озадачена вопросом, когда или как интегрировать или разделять их.
Даллес родился в сельской северной части штата Нью-Йорк в семье протестантских служителей, которые относились с неодобрением к любому эмоциональному проявлению и принимали лишь протестантскую трудовую этику и всё, что эта фраза подразумевает. Выпускник Принстона, который во время Первой Мировой войны, до шпионской подготовки, имел карьеру в дипломатической службе, поместил его в Европе во время самых ожесточённых боёв и их последствий.38 Когда Даллес встретил Бэнкрофт, ему было сорок девять, а ей -  тридцать девять. Он был ценителем красивых женщин, хотя и был предан своему браку, предан своей жене и был отцом трёх детей-подростков. Он знал Юнга через жену, Марту Кловер Тодд (девичья фамилия, но её всю жизнь называли Кловер), которая уже давно увлеклась психоаналитической теорией и после войны отправилась в Цюрих обучиться как юнгианский аналитик.39
Когда Даллес и Бэнкрофт встретились в «Baur au Lac», они сразу же почувствовали влечение друг к другу, но не подали никаких явных знаков помимо демонстрации природного обаяния двух энергичных людей. Той ночью на ужине, когда Бэнкрофт сказала своему мужу, которого она представила ему «вновь прибывшего специального помощника американского министра», он «фыркнул» на её наивность, сказав, что «все в Швейцарии, кроме разве что всех остальных американцев», знают, что Даллес был главой американской разведки. Бэнкрофт (по крайней мере в своих мемуарах) утверждает, что была удивлена.40
Берн был очагом шпионажа в 1943 году.41 Социальная сцена была неистово активна: многочисленные коктейли и приёмы проводились каждый день, и возможности для серьёзного сбора разведывательных данных безгранично предоставлялись всюду: начиная с безобидного флирта и заканчивая вопиющим развратом. Каждая союзная страна держала здесь дипломатическую миссию, все были неофициально дружественны на поверхности, но глубоко серьёзно пытались выяснить делали о других. Это не было редкостью – услышать в коктейльной болтовне среди якобы дружественных врагов, как каждый старался «раскрутить» другого на разглашение информации. Было в Берне также очень много арестованных союзников войны, которые предположительно были интернированы на протяжении всего срока, но кого вывели из следственных изоляторах и ввели в дипломатические социальные круги. Они тоже давали информацию, поскольку они приходили и уходили, многие проскальзывали спокойно через границы нескольких стран, чтобы выбраться в Лиссабон и в конечном итоге обратно в Англию, чтобы лететь или сражаться.
Здесь было не так уж много связанной с войной видимой активности, но постоянные передвижения гораздо более серьёзного вида имели место здесь. Американцы использовали Берн в качестве публичного центра дипломатической деятельности и сохранили свой профиль в Цюрихе ниже, чем немцы, которые поддерживали большую дипломатическую миссию. Мало того, что огромные суммы денег Axis направлялись через Цюрих, но товары, для тыла и сражения, а также серьёзные дипломатические инициативы были проведены через Швейцарский банковский капитал. Связанная с этим преимуществом перед немецкой миссией в Цюрихе близость к немецкой границе в Шаффхаузене способствовала быстрым и частым пересечениям между двумя странами.
Одним из тех, кто спокойно гостил в Цюрихе, был Ханс-Бернд Гизевиус, якобы вице-консул невысокого уровня в немецком консульстве; на самом деле он был старшим агентом в нацистском Абвере, германской военной разведывательной службе.42 Контр-адмирал Канарис, который руководил Абвером, тайно обратился против Гитлера ещё до того, как была объявлена война, и систематически вербовал агентов, разделявших его взгляды, и Гизевиус занимал видное место среди них.43 Канарис послал Гизевиуса в Швейцарию со специальным поручением развивать контакты с союзниками, что могло бы обеспечить резервную поддержку самому сенсационному заговору по свержению Гитлера – провалившемуся путчу 20 июля 1944 года.
Даллес знал, что он должен осторожно поступать с Гизевиусом, потому что тот был глубоко лоялен к своей собственной стране и готов сотрудничать только потому, что хочет прекратить страдания немецкого народа, а не из желания предать правительство. Гизевиус тайно писал книгу, которую он хотел опубликовать одновременно на английском и немецком языках, как только закончится война. Это были, с одной стороны, его личные мемуары, а с другой – точный исторический отчёт о военных и политических решениях, которые он наблюдал, будучи старшим офицером Абвера.44 Даллес, узнав о книге, подумал, что это тот крючок, что ему нужен, и в этот момент в историю была введена Бэнкрофт.
Бэнкрофт уже имела небольшую, но значимую репутацию журналиста и к тому же она была хорошей машинисткой. Даллес планировал выдать её навыки за более высоко квалифицированные секретарские навыки, что не было реальностью, а также Гизевиуса, что Бэнкрофт – одарённый переводчик. Не зная, зачем Даллес пригласил её в Берн, она с радостью согласилась, потому что поездка на поезде в столицу предполагала приятную возможность вырваться из унылого однообразия повседневной жизни в Цюрихе. За выпивкой в его квартире Даллес сказал Бэнкрофт, что ждёт её помощи в секретном предприятии, требующем абсолютного молчания и осторожности. Если же она разболтает об этом, более пяти тысяч жизней будут поставлены под угрозу, если вовсе не оборвутся. Прежде чем она успела ответить на это ошеломляющее замечание, он сделал ещё одно поразительное заявление: работа, которую они провернут вместе, будет прикрыта их «романом», и «роман» может бурно развиваться, пока идёт скрытая работа.45 Она сочла это предложение интересным, в каждом смысле этого слова.
Даллес велел ей вернуться домой в Цюрих и ждать, пока с ней свяжется немецкий «Доктор Бернхард» – его настоящее имя ей знать пока не нужно. Даллес невзначай сказал, что работа потребует скромное количество перевода и машинописи, оставив у Бэнкрофт впечатление, что, независимо от задачи,  это будет относительно простым делом. Даллес проигнорировал её протест. Он сказал, что особенно заинтересован в чём-либо, что «Доктор» может сказать ей, что противоречит тому, что он сказал ему (Даллес). И он повторил предостережение о необходимости секретности, обеспечивающей сохранность многих жизней.
Бэнкрофт, самопровозглашённая «сплетница», экстраверт среди всех интровертов Цюриха, была обеспокоена пятью тысячами неизвестных ей жизней, которые она якобы держала в руках. Она осознавала свою склонность к беспорядочным и бестактным сплетням, и хорошо знала, что никто не рассказал бы ей тайны, если бы хотел её сохранить. Впервые в своей жизни она была искренне озадачена проблемой, которую она может создать, что привело её, впавшую в глубокое несчастье, обратно к Юнгу. Её предыдущая аналитическая история была одной из самых конфликтных, она несколько раз разрушала отношения в глубоком возмущении. По её собственному признанию, она искала в Юнге сильного отца, которого у неё никогда не было. У неё были и другие чувства к Юнгу; несмотря на то, что он уже был стариком, «сутулым, медлительным и много времени болевшим», она находила его «сексуально привлекательным».46 Он был хорошо осведомлён о её смешанных чувствах и отказывался отвечать на них, чем провоцировал её истерики и написание ею обвинительных писем; она также несколько раз бросала аналитические сессии незавершёнными. Бэнкрофт не видела Юнга почти год до того момента, когда Даллес так напугал её своим предостережением. Она позвонила секретарю Юнга, чтобы попросить о встрече. Бэнкрофт был удивлена, когда Мари-Жанна сказала ей, что доктор Юнг ожидал её звонка на той же неделе и оставил указание о количестве времени, которое нужно было оставить открытым для неё. Бэнкрофт теперь была более запутанной, чем когда-либо.
Придя к Юнгу, она рассказала ему именно то, что знала до этого момента, чего, на самом деле, было очень мало: что Даллес предложил ей участвовать в деятельности, требующей полного молчания и осторожности, а иначе пять тысяч жизней будут потеряны. Юнг внимательно выслушал её, а потом сказал, что думает, что она, вероятно, способна хранить тайну, раз уж она не может вынести даже мысли о том, что будет ответственна за пять тысяч трупов. Это было именно то, что ей нужно было услышать, поэтому она быстро приняла два решения: она договорилась о регулярных встречах с Юнгом, а затем пошла домой, чтобы ждать «Доктора», который войдёт с ней в контакт. Это было началом её карьеры как «миссис Песталоцци» – кодовое имя, которое Даллес уготовил для неё.47
На следующий день «Доктор Бернхард» позвонил по телефону, чтобы спросить, может ли он принести ей свою рукопись во второй половине дня. Когда он пришёл, она побледнела при виде более тысячи плотно заполненных мелким почерком рукописных страниц, а также страниц, отпечатанных на машинке в старой немецкой орфографии, и всё это на дремучем, сложном, научном немецком языке. Она сразу поняла, что её владения языком было явно недостаточно, и огромное количество страниц ошеломило её. Такая работа не могла стать для неё случайным, от случая к случаю проектом – это была бы реальная работа, требующая ежедневных упорных многочасовых усилий, работая, требующая той самоотверженности, которую Бэнкрофт никогда не проявляла ни к чему в своей дилетантской жизни. Кроме того, она была истинной швейцарской домохозяйкой, и бизнес, и социальное положение мужа которой требовали много её личного времени. Она должна была управлять буржуазной семьёй, принимать гостей от имени мужа и быть свободной, чтобы путешествовать, когда коммерческие дела мужа требовали её присутствия. Вопрос, как совместить огромное количество работы, чтобы включить ещё и перевод рукописи «Доктора Бернхарда» в свою повседневную жизнь, обеспокоил её – особенно из-за пяти тысяч жизней на кону.
Юнг стал человеком, оказывающим на неё важное и успокаивающее влияние, и Бэнкрофт оказалась зависима от его совета и мудрости. Он убедил её, что она идеальная кандидатура для такой работы, и при его поддержке она обратилась к поставленной перед ней задачей с полной самоотверженностью, чего до сих пор не наблюдалось в её жизни. Ещё в самом начале она поняла, что, в дополнение к тому, что её немецкий недостаточно хорош, работы в принципе было слишком много для одного человека. Она нуждалась в помощи, но не была уверена в том, кто бы мог ей помочь. Не обсуждая своё бедственное положение с Даллесом, она попросила Юнга проверить её догадку о том, что есть одна американка среди всех остальных, чьи благоразумие и осмотрительность были безупречны: Мэри Брайнер.48 Он согласился, добавив, что в течение многих лет он призывал Брайнер открыть аналитическую практику, потому что она была очень хороша и умела хранить секреты (позже она стала юнгианским аналитиком).
Брайнер согласилась, и когда она была на консультации у Юнга, он с самого начала ввёл её в курс жесткой ежедневной работы, за которую эти две женщины взялись. Каждую, зачастую доверительную мысль о материале, который они переводили, спрашивали Юнга, согласен ли он с оценкой Гизевиуса характера или поведения другого человека, прося Юнга подтвердить не только свои переводы, но и их суждения о тексте.49
Даллес и Юнг до сих пор не встречались лично, но в письменных «отчётах» Бэнкрофт, представляемых ею Даллесу на регулярной основе, она делала частые ссылки на Юнга. Даллес был осведомлён о сплетнях о мнимой симпатии Юнга к нацистам, а также об утверждении об активном сотрудничестве Юнга с ними. Из своих многочисленных и разнообразных источников в разведке он составил тщательную оценку, которую он считал доказательством того, что такие утверждения безосновательны и не соответствуют действительности. Он начал, сначала косвенно и через Бэнкрофт, сам консультироваться у Юнга. Юнг был готов встретиться с Даллесом, потому что сформировал мнение о его характере через беседы с Бэнкрофт. Он сказал ей, что Даллеса «довольно крепкий орешек» и «рад [что она была] его ухо». Он пояснил, что не чаял увидеть амбициозных мужчин, занимающих высокую должность в великой державе и следующих при этом советам женщины, но он всё ещё хотел, чтобы мужчины «слушали» и «принимали это в расчёт» в целях «осуществления максимума здравого смысла и не пускали свою жизнь под откос».50 Бэнкрофт была «взволнована» услышанным, потому что Юнг дал ей «столько уверенности в себе», что с тех пор у неё не было никаких сомнений по поводу репутации Даллеса, если до этого она и сомневалась, не идёт ли Даллес «по ложному пути».51
3 февраля 1943 года Даллес и Юнг встретились и занялись «до сих пор экспериментальным браком между шпионажем и психологией», психологическим профилем «политических и военных лидеров».52 Даллес направил телеграмму Дэвиду Брюсу в OSS, призывая его обратить внимание на анализ Юнга того, как немецкие лидеры будут действовать или реагировать, «особенно Гитлер, ввиду его психопатических характеристик». Он писал: «Это убеждённость Юнга в том, что Гитлер прибегнет в конце концов к обращению за помощью как к отчаянной мере, но он не исключает возможности самоубийство в отчаянный момент».53
Без уточнений, Даллес сообщил Брюсу, что мнение Юнга было основано на «надёжной информации», скорее всего, от Биттера и его швейцарской когорты и, возможно, от неустановленных пациентов.54 Юнг знал, что Гитлер уже жил под землёй в своём Восточно-Прусском бункере и что любой, кто хотел бы видеть его, должен был бы в первую очередь разоружиться и пройти рентгенографию. Гостям, приглашённым отобедать, приходилось сидеть в тишине, пока Гитлер говорил, и в результате такого «психического напряжения» уже «были сломлены несколько офицеров». Юнг сказал – но он был неправ, поскольку покушение на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года было доказано – что «руководители армии слишком дезорганизованы», чтобы затеять переворот, не говоря уже об исполнении такового.

С этого момента Юнг стал «агентом 488» в отчётах Даллеса для офиса УСС в Вашингтоне и Лондоне, и корреспонденция агента 488 тщательно рассматривалась и считалась важной в оперативной политике агентства. Что на самом деле «зацепило»55 Даллеса в консультациях Юнга, в большей степени, чем просто анализ немецкой ситуации, так это его анализ швейцарской политики. Юнг сказал Даллесу, что его жизнь была бы «проще», если бы пронацистский президент Швейцарии, Марсель Пиле-Гола, был бы удалён из своего кабинета. Юнг думал, что «недавние критические статьи в "Die Weltwoche" в состоянии это ускорить, и более поздние статьи в "Neue Zürcher Zeitung" тоже, но они не имеют мужества "Weltwoche"». Юнг сказал ему: «Пресса может сделать что-то в этой стран», и, в любом случае, было достаточно информации, способной «повесить» Пиле-Гола.56 Даллес исследовал утверждения Юнга о том, как швейцарская пресса ограничена и в некоторой степени контролируема пронацистским поведением Пиле-Гола и увидел, сколько правды лежит в его анализе. Он сказал Бэнкрофт, которая была «удивлена его удивлению»: «В конце концов, Юнг анализировал преступников со дней работы в Бургхёльцли».57
Даллес, пользуясь доверием Юнга, имел возможность с его помощью разобраться в ситуации: «[Он понимал] характеристики злых лидеров нацистской Германии и фашистской Италии. Его суждения об этих лидерах и их возможных реакциях на те или иные события стали мне реальной помощью в оценивании политической ситуации. Его глубокая антипатия к тому, что представлял собой нацизм и фашизм, была явно выражены в этих разговорах».58
Юнг также был частым предметом приватных разговоров между Даллесом и Бэнкрофт, когда они делили «ритуальную сигарету после занятий любовью».59 Даллес хотел, чтобы она задавала Юнгу много вопросов, и снабжал её этими самыми вопросами, которые она должна была задать Юнгу при встрече (которые к настоящему моменту уже не были истинными аналитическими сессиями, а были посвящены тем самым вопросам). Всегда памятуя о пяти тысячах жизней (фраза к этому времени стала кодом для союзников по всей Европе), Бэнкрофт бережно хранила ответы Юнга в своей памяти, поскольку даже написанная её особым американским почерком (нечитаемым швейцарцами) стенограмма была бы слишком опасна. Ответы Юнга были основаны, во-первых, на его непосредственных наблюдениях, а во-вторых, на его конкретной теории о нацистской психологии. Несмотря на то, что сейчас это уже устаревшая новость, Юнг рассказал Даллесу всё самое важное о том, что он наблюдал в Германии на протяжении 1930-х годов. Многие из ежедневных сводок Даллеса в Вашингтон были основаны на предшествующих наблюдениях Юнга о нацистском характере и поведении, и, в обмен на это, Юнг был посвящён в большое количество текущей сверхсекретной информации разведки союзников.
Связанная с этими событиями послевоенная встреча также описывает, насколько Даллес ценил наблюдения Юнга. У Юнга был ещё один друг, который был назначен офицером отдела Информации и разведки, Уильям Кеннеди. Будучи мальчиком, Кеннеди стал подопечным Юнга в 1919 году, когда учился в школе в Веве, в то время как его отец, специалист по раковым заболеваниям, работал в Лейпциге. Кеннеди был частым гостем в семье Юнгов и в течение остальной части своей жизни. После войны он был редактором американского издательского дома, который попросил Даллеса прокомментировать рукописи бывшего высокопоставленного нациста. Когда имя Юнга всплыло в разговоре, Даллес сам заговорил о том, что «никто, вероятно, никогда не узнает, насколько профессор Юнг способствовал Делу союзников во время войны, видя насквозь людей, которые были как-то связаны с другой стороной». Кеннеди «пытался выжать» дополнительные детали, но Даллес сказал только, что бóльшая часть документации была «строго засекречена на неопределённые сроки» и что «услуги Юнга должны оставаться без документов».60
К 1945 году, когда главной целью союзников было убедить немецкое население в том, что капитуляция неизбежна, взгляды Юнга о том, как лучше сделать, чтобы получить признание поражения от гражданского лиц, были прочитаны Верховным главнокомандующим объединенных вооруженных сил, генералом Дуайтом Дэвидом Эйзенхауэром.61 Вывод анализа Юнга нацистской пропаганды был таков: это попытка «выдолбить моральное отверстие с надеждой возможного краха». Он считал, что лучшей военной пропагандой до сих пор была «Прокламация Генерала Эйзенхауэра к немецкому народу», которая, по его словам, «обращена к лучшим качествам немецкого народа, к его вере в идеализм, истину и порядочность. Это заполняет дыры моральной неполноценности, что бесконечно лучше, чем пропаганда разрушительной инсинуации».62

После того, как Гизевиус доверился Даллесу (и Бэнкрофт как его агенту), он тоже хотел встретиться с Юнгом. Он читал «Вотана» в конце 1930-х годов, и не в отредактированной немецкой гляйхшальтунгской версии, а в английском переводе оригинального текста, и многие из наблюдений и выводов, содержащихся в его собственной книге, базировались на прочитанном. Бэнкрофт спросила Гизевиуса, может ли она показать Юнгу некоторые из отрывков, которые она перевела, в частности «Rückschau», обзор или резюме книги, написанных специально для потенциальных издателей на английском языке.63 Гизевиус хотел, чтобы Юнг прокомментировал «Rückschau» как «психологическое исследование», но у Бэнкрофт имелись свои собственные мысли о том, что могло бы реально заинтересовать Юнга в этой работе: «Как психологическим исследованием этим вряд ли стоит беспокоить Юнга. Дело в том, что заинтересовать Юнга могла бы собственная психология Гизевиуса». Это действительно было так. Юнг прочитал книгу и предложил психологический профиль Гизевиуса ещё до того, как лично с ним встретился. Он посчитал, что книга «насыщена нацистской идеологией», и «Rückschau» – это именно то, что немецкая публика хочет читать, но он не был уверен, что американцы захотят «декламировать» такое. Юнг пришёл к выводу, что Гизевиус, скорее всего, «честный и порядочный человек», но он всё-таки «по-прежнему упивается революцией». Позже, после того, как Юнг узнал Гизевиуса лично, он сказал, что это «самый коварный ум, какой я когда-либо встречал».64
Гизевиус просил Бэнкрофт договориться о встрече с Юнгом, потому что о не мог рисковать делать это сам. Швейцарская полиция контролировала каждый исходящий звонок из дипломатических мест, и он не мог использовать общественные телефонные будки слишком часто, так как даже их контролировали. Кроме того, немецкие агенты разведки прослушивали свой собственный народ, и, хотя он не обнаружил «за собой хвоста»,65 Гизевиус не мог быть уверен, что он один. Не желая идти на компромисс и предоставлять свою собственную телефонную линию, Бэнкрофт настаивала на том, чтобы он установил контакт самостоятельно. Гизевиус возразил, что риск видеться с психиатром в течение рабочих часов, несомненно, приведёт к его окончательному отзыву в Германию. Бэнкрофт заверила, что она скажет Юнгу, что «Доктор Бернхард» будет звонить с целью назначения встречи; Юнг сказал, чтобы он добавил фразу «Профессор знает меня». Бэнкрофт сказала Гизевиусу, что все другие меры – его забота. Он сказал, что не может рискнуть идти в дом Юнга в течение дня, так как и швейцарские, и немецкие агенты, несомненно, наблюдают за его движениями и, вероятно, следят за домами таких спорных лиц, как Юнг. Бэнкрофт ответила на это: «Я сказала ему, чтобы устроил вечерний приём и взял бутылку вина, как если бы это было простое светское мероприятие».
Юнг дразнил Бэнкрофт после его первой встречи с Гизевиусом: «Разве он не милый мальчик?» – сказал он, ухмыляясь. – «Разве нет?!»66 Он сказал Бэнкрофт, что их совместная работа будет «интересным опытом», поскольку оба они экстравертные интуиты. Он посоветовал ей никогда не задавать прямых вопросов, требующих фактологических ответов, поскольку ответ Гизевиуса будет таким же, как её собственный: он будет «выведен из равновесия», что временно заблокирует «накатывающий, ассоциативный способ общения», через который она собирала так много полезной информации.67 Ростом Гизевиус был шесть футов четыре дюйма и был красив по меркам арийского идеала; Юнг советовал Бэнкрофт, как обращаться с ним: «[Если я] хочу, чтобы он проливал мне свет на некоторые вещи, я должна подыгрывать его самолюбию, подчёркивать его ценность и никогда в моих отношениях с ним не делать ничего, что могло бы заставить его понять, что я делаю на самом деле».68 Юнг стал серьёзен, когда Бэнкрофт рассказала, как Гизевиус был сокрушён, услышав его изложение «Tier in Mensch» (Животное в человеке). Юнг говорил, что он сделал это «преднамеренно» потому что лучший способ «вызвать чувства у кого-то – дать хорошенько под дых… Когда это сделано, то можно приниматься за работу». Он заверил её, что с Гизевиусом «всё в порядке. Он хороший мальчик, но слишком наивный». Прочитав его книгу, Юнг подумал: «Парень получил что-то. У него на самом деле что-то есть».69 Бэнкрофт вспомнила, как Юнг сидел, попыхивая трубкой, так тихо, что она думала, что он наверняка забыл, что она тоже тут. «Интересно, что он действительно делает здесь, в Швейцарии?» – сказал он, как будто самому себе. – «Это было бы очень интересно узнать!»

Поскольку телефонная связь была нарушена, Бэнкрофт и Гизевиус звонили друг другу только в самых неотложных обстоятельствах. Когда она должна была поговорить с ним из-за какого-то срочного запроса от Даллеса, она использовала телепатию, концентрируясь на его телефонном номере. Она рассказывала Юнгу, что в течение следующих десяти минут он звонил и, как правило, спрашивал: «Да? Что это? Я только что получил ваше сообщение с просьбой позвонить». Даллес считал это «сумасшествием», но Юнг был очарован и попросил её вести тщательный учёт каждого случая, когда ей удавалось мысленно передать сообщение, записывать, сколько времени ей потребовалось на это и как скоро ответил Гизевиус.70 Когда Бэнкрофт сообщила Даллесу об указании Юнга, он отрезал: «Я хочу, чтобы ты прекратила эту ерунду! Я не хочу войти в историю в качестве сноски в биографии Юнга!»

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики