MAAP_conf_2017_banner

Среда, 08 июня 2016 15:24

Дейдра Бир Карл Юнг ГЛАВА 4 НЕДОПУСКАЕМЫЕ СОМНЕНИЯ, НЕДОПУСКАЕМОЕ БЕСПОКОЙСТВО

Дейдра Бир

Карл Юнг

ГЛАВА 4

НЕДОПУСКАЕМЫЕ СОМНЕНИЯ, НЕДОПУСКАЕМОЕ БЕСПОКОЙСТВО

10 декабря 1900 года, через десять дней после того, как он сдал Staatsexamen (государственный экзамен) и прошёл медицинскую сертификацию, Карл Юнг переступил порог Кантональной психиатрической больницы университета и клиники Цюриха, более известной как психоневрологическая больница Бургхольцли. В дверях его ожидал – и это было обычаем – известный руководитель учреждения, доктор медицинских наук Эйген Блейлер. К удивлению и потрясению Юнга, доктор Блейлер настоял на выполнении и другой своей привычной любезности: взял скромный чемодан Юнга и нёс его всю дорогу до квартиры на верхнем этаже главного здания, несмотря на то, что Юнг, чьи крепкие физические данный заработали ему прозвище «Наш Зигфрид» в последующие годы, был на полфута выше и на много фунтов тяжелее, чем его худощавый и седобородый начальник.

Затем, без отдыха и промедления, Блейлер лично провёл для Юнга экскурсию по больнице, познакомил его с другими врачами и – за чаем – с некоторыми пациентами, а также за обедом сел рядом с Юнгом за столом, где, кроме них, снова сидели пациенты, обслуживающий персонал больницы и несколько докторов.1 Нетрадиционный подход Блейлера к лечению проистекал из Анштальтпсихиатрии девятнадцатого века – установившегося метода лечения, характеризующегося прежде всего тесным взаимодействием между врачами и пациентами.2 Блейлер старался задействовать обитателей больницы всякий раз, когда это было возможно, и не только в ходе их запланированной терапии, но и в ежедневном управлении больницы. Он также упразднил принятый в обществе того времени обычай, сажая женщин, персонал и пациентов-мужчин за одним столом, и призывал их активно участвовать во всех клинических дискуссиях и встречах, которые указывались в ежедневном графике.

Юнг, чей рассудок закружился после столкновения со столь неортодоксальным подходом к лечению, какой он когда-либо видел, плохо спал в ту ночь. На следующий день, 11 декабря, он начал свою работу в качестве «второго ассистента врача» в – как он его без преувеличения назвал – «монастыре мира».3 Блейлер не требовал от своих подчинённых ничего, что не готов был бы сделать сам, и с этого дня он ожидал, что молодой доктор Юнг посвятит каждый аспект своей жизни служению потребностям пациентов.

Блейлер (1857-1939 гг.)4 был действительно скромным человеком, чьи аскетизм и чувствительность были врождёнными и обусловленными его семейным фоном, а также он был очень умён и эрудирован, чем во многом был обязан опеке своего наставника и бывшего директора Бургхельцли, Огюста Фореля. Юнг описывал Блейлера как «мотивированного исключительно истинным христианским стремлением не стоять на пути других, [с] юношеским рвением к обучению».5

Блейлер происходил из крестьян и был первым членом семьи, который получил образование после окончания начальной школы. Рождённый в тогдашнем «социально низшем» (и законно признанным таковым специальным постановлением) фермерском поселении Цолликон, которое в настоящее время является шикарным пригородом, примыкающим к Цюриху, где стоит Бургхельцли;6 отец Блейлера покинул семейную ферму, чтобы стать владельцем небольшого магазина в деревне и управляющим местной школы. И отец, и дед Блейлера проявили активность в политической борьбе, которая привела к реформам Цюрихских либералов в 1830-х годах, среди которых было получение фермерами права объединяться в профессиональные сообщества, вести торговлю и иметь доступ к высшему образованию в только что появившемся Университете Цюриха, основанном на пике реформ в 1833 г.7 Тот факт, что Блейлер будет пожинать плоды политической борьбы своих предков и посещать университет, был принят безоговорочно. Кроме того, было принято как само собой разумеющееся то, что он будет изучать медицину и специализироваться в области психиатрии, поскольку у его сестры был тяжёлый случай кататонической шизофрении, и несколько других членов семьи, как сообщается, страдали от разных видов той же болезни.

Цолликон был крошечным скоплением домов, окружённых всё более уменьшающимся количеством открытых сельскохозяйственных угодий, так что многие из жителей стремились дополнить свои доходы, работая полный или неполный рабочий день в Бургхельцли. Блейлер вырос, слушая их ворчания по поводу первых директоров, уважаемых немецких врачей Вильгельма Гризингера, Бернарда фон Гуддена и Эдуарда Хицига;8 жаловались на то, что они проводили больше времени за своими исследованиями, чем со своими пациентами. И даже если бы они проявляли интерес к людям, а не к статистическим данным, они не могли бы сделать многого, поскольку говорили только на верхненемецком наречии, в то время как их пациенты говорили на различных швейцарских диалектах. Бургхельцли для этих врачей была просто складом, где томились психически больные пациенты, в то время как её директора проводили исследования, снискавшие международную репутацию для них и, соответственно, для больницы.

Когда Блейлер стал директором, он решил, что его главной ответственностью должны быть его пациенты, с которыми он будет говорить на их диалектах. Он считал, что, слушая бессвязный бред больных шизофренией, он может установить контакт и даже отношения с ними; а если терапевт сможет добиться успеха в привлечении пациента в человеческие отношения, проявления шизофрении будут существенно уменьшены, если не исчезнут полностью. Для Блейлера это означало немного ослабить содержание пациентов под строгим надзором посредством отсутствия режима дня и распорядка в повседневной жизни, а также допущения некоторой степени неожиданности в лечении.

К удивлению и ужасу своих ассистентов, Блейлер внезапно и без видимых причин переводил пациента из одной палаты в другую; в другое время он мог выписать пациента, лечение которого, казалось, далеко от завершения. Прежде всего, он не позволял кому-либо из ассистентов говорить о «моём» пациенте, ибо каждый врач (в первые годы работы Юнга все они были мужчинами) должен был знать каждую деталь истории каждого отдельного пациента и вести себя по отношению к пациенту так, будто он и только он был ответственен за лечение. Каждый врач в любой момент должен был быть готов действовать как основной лечащий врач каждого пациента.9

Всё это подразумевало чрезвычайно большой объём работы, в частности написание ежедневных отчётов о ком-либо из пациентов. Отчёты должны были быть тщательными и детальными, а значит большими; также стоит учесть, что это было время, когда пишущие машинки ещё только внедрялись, и потому отчёты должны были быть кропотливо написаны от руки.10 Однако главным требованием Блейлера было, чтобы его врачи знали много разных диалектов, на которых говорили пациенты, чтобы говорить с ними на их языке и вести себя с ними так, будто они были равны в отношении здравомыслия и социального положения. Такая политика приводила к большому количеству жалоб со стороны его ассистентов и соратников по Бургхельцли – и Юнг был среди них – что Блейлер был, по манерам и поведению, немногим лучше, чем простой крестьянин. По правде говоря, он был просто чемпионом неортодоксальной коллегиальности и душой аскетической утончённости.

Юнг с самого начала думал о Бургхельцли как о временной остановке на пути к своей предполагаемой карьере в академической медицине в Базеле. Юнгу было удобно думать о Блейлере как о «гибриде крестьянина и школьного учителя», потому что, будучи Базельцем, он был «ужасно задирист»: «Там я считался, так сказать, аристократом, а также [аристократом] духа. [В Базеле] существует очень оберегаемая традиция, которую можно было бы ощутить как уровень образования по разговорам людей и по их фону. Блейлеру этого не хватает».11

Чрезмерная преданность Блейлера своим пациентам проявилась во время его первой ординатуры в Берне и усилилась в последующие годы, когда он учился вместе с Жаном-Мартеном Шарко и Эмилем Маньяном в Париже, а также с Бернхардом фон Гудденом в Мюнхене. В течение краткого периода он наблюдал психиатрические практики в Лондоне, где он, как считается, впервые стал проповедовать свою довольно неординарную позицию аффективной связи, или эмоциональной связи с шизофреническими пациентами.12 Но более точное формулирование его клинической методологии имело место в последующие годы, когда он вернулся в Цюрих, чтобы стать первым помощником Огюста Фореля в Бургхельцли, который так же был известен своей неортодоксальностью в лечении психических заболеваний.

Под руководством Фореля клиника Бургхельцли достигла мировой известности, наравне с клиникой Сальпетриер Жана Мартена Шарко в Париже и клиническими исследованиями Эмиля Крепелина в Мюнхене. Форель учился у Ипполита Бернхайма в Нанси, где он остановился на использовании гипноза для лечения психически больных. Форель быстро достиг успеха не только с пациентами больницы, но и с пациентами, страдающими ревматизмом и другими физическими недугами, которые консультировались с ним в поликлинике, основанной им же. Его самым большим успехом, сильнее всего повлиявшим на Блейлера, был, однако, успех в лечении алкоголиков. Форель утверждал, что его превосходные результаты были обусловлены его собственным воздержанием, и он убедил Блейлер следовать своему примеру. Блейлер стал трезвенником с удвоенной силой, и Форель был так рад, что помог своему протеже, что в 1886 году назначил того, ещё довольного молодого, двадцатидевятилетнего мужчину в качестве директора клиники Райнау.13 Во время своего пребывания в Райнау Блейлер жил среди своих пациентов и настолько тесно общался с ними, делил с ними свои хлопоты, еду и другие аспекты повседневной жизни, что иногда трудно было отличить директора от его подопечных. Когда в 1898 году пришло время назвать своего преемника в Бургхельцли, Форель поддержал кандидатуру своего старшего помощника А. Дельбрюка, а не Блейлера. Он возмущался, что кантональные чиновники всё же выбрали Блейлера, не посчитавшись с его мнением, ведь он смог реабилитировать самое отсталое психиатрическое учреждение во всей Швейцарии, заменив «тюремное заключение» своим собственным неортодоксальном методом лечения.14 Парадоксально, что Фореля возмущало назначение Блейлера, ведь именно Блейлер обеспечивал преемственность его, Фореля, идей и методов. Форелю было только пятьдесят, когда он ушёл в отставку, и Юнга очень раздражало то, как бывший директор часто крутился в больнице в течение многих лет после отставки и вмешивался во все дела клиники.15 Юнг считал, что безразличие Блейлера к поведению Фореля было лишь одним из его многочисленных недостатков; тем не менее, Юнг был хорошо осведомлён, что Блейлер является силой, с которой нельзя не считаться, и в течение первых нескольких лет, что Юнг был сотрудником больницы, он сумел держать свои враждебные чувства при себе.

Блейлера так высоко ценили по всей Германии и Швейцарии, что его методики официально обсуждались на курсах в медицинских школах (в том числе и на курсе Юнга), а также неофициально и с большим уважением обсуждались среди студентов за пределами аудиторий; многие студенты считали, что было бы огромной честью и далеко не все могут даже помышлять о работе с Блейлером. Юнг же утверждал, что не был впечатлён репутацией Блейлера в большом мире и обратился к тому с вопросом о работе только потому, что «в Базеле ничего не происходит».16 Он обратился в начале 1899 учебного года, но ответ Блейлера был настолько поверхностным, что Юнг посчитал, что его шансы были нулевыми, и начал искать работу с «другими умалишёнными». Он позабыл о Бургхельцли и был удивлён, когда Блейлер снова написал ему в конце октября 1900 года, призывая Юнга готовиться приступить к работе в декабре. Блейлер был печально известен тем, что изнурял своих ассистентов, что, предположительно, и стало причиной того, что он тщательно умалчивал, что заявление Юнга было единственным, которое он получил.

В декабре Юнг явился в соответствии с предписанием и в течение следующих шести месяцев не покидал территорию клиники. Он назвал этот период концом «всей своей юности», когда «всё пропало». Он чувствовал себя виноватым за то, что уехал прочь от семьи и расстался со своими друзьями, которые «рассеялись», чтобы начать свою собственную карьеру. Его отговоркой для ведения такого ограниченного образа жизни послужило то, что он должен был научиться «адаптироваться» к системе Блейлера, потому что ничего из того, что он узнал в медицинской школе, не подготовило его к этому. Он был «глубоко унижен», видя, как Блейлер и один его ассистент так уверенно справляются со своими обязанностями, в то время как он «всё время всё больше и больше был сбит с толку» и страдал от «чувства неполноценности, потому не мог выйти из больницы».17 Другой, не менее важной причиной было то, что у Юнга была только одна пара штанов и две рубашки и он был слишком беден, чтобы общаться, ведь он посылал всю свою зарплату матери и сестре.

Его старые обиды по отношению к обоим родителям тлели в течение этих месяцев самоизоляции. Он считал их обоих ответственными за «громадное духовное напряжение и тяготы». Только с помощью «предельной концентрации на существенном» он мог удержать себя от «взрыва». Он обвинял бедность своей семьи за стыд, который он чувствовал вследствие отсутствия жизненного опыта. Он снова и снова вспоминал, как в первый раз ходил в театр в возрасте двадцати лет, и даже тогда вина становилась его первичной эмоцией, потому что сейчас он не мог себе это позволить. Теперь ему необходимо было отправлять свою небольшую зарплату матери, ибо ему было предписано держать себя «подальше от всяких мелочей», какими он считал любую форму удовольствия. Это оставило его без альтернативы, кроме как «чрезмерно сосредоточиться» на больничной работе, что обеспечивало ему оправдание перед сотрудниками за то, что он не покидал территорию клиники в течение первых шести месяцев.

Более пятидесяти лет спустя Юнг был шокирован и опечален тем, что его друг Людвиг (прозванный Руди) фон Муральт (тогда главный помощник Блейлера)18 сказал ему, что другие врачи часто обсуждали – не как сплетни, но как клиническую вероятность – что то, что Юнг жил «как отшельник, как монах», могло быть «психически ненормальным». Юнг возразил, что жить, как тот, кто повинуется «власти религиозного ордена» было его единственным средством защитить себя «от сильного напряжения и тягот», «завещанных» ему родителями: «Когда кто-то несёт судьбу отца и матери на своих плечах, он попросту имеет слишком много. И тогда удержать свою целостность можно лишь путём предельной концентрации на цели». Им был прочитан каждый выпуск «Allgemeine Zeitschrift fur Psychiatric» («Общий журнал по психиатрии»), самого престижного немецкого психиатрического журнала, начиная с самого первого выпуска 1836 года.

Возможно, он прибыл в Бургхельцли, считая себя «некомпетентным» для выполнения этой работы, но вскоре он перешагнул через это во время тех шести «затворнических» месяцев, после чего уверенность никогда больше не покидала его. В Бургхельцли, в годы работы там Юнга, никогда не было менее четырёхсот пациентов, а зачастую и больше. В самом начале, кроме него и Блейлера, там был только один врач (фон Муральт). Позже появились ещё четыре, а в 1904 году в штат пришло ещё шесть докторов.19 Юнг думал о фон Муральте как об «аристократе… [своего собственного] калибра», но другие казались ему, как и все остальные в Цюрихе, кого он встречал до сих пор, «толпой крестьян». Но он спешил добавить: «В то время я в основном казался людям очень недружелюбным. Некоторые восхищались мной, другие же ненавидели». Его самоизоляция и безграничный интерес к работе в совокупности делали его в глазах соратников тщеславным и асоциальным, так что они вели себя с ним учтиво и избегали искренней беседы. В редкие моменты в течение дня, когда он не был занят с пациентами, он уединялся в маленьком кабинете больничной библиотеке, читая старые психиатрические журналы и выискивая там идеи для своей диссертации.20

День Юнга начинался около 6 часов утра, а иногда и раньше, с торопливого завтрака, после которого следовал подробный обход каждой палаты, чтобы пронаблюдать, как провели ночь около четырёхсот пациентов.21 Ежедневная встреча сотрудников проходила между 8:00 и 8:30 часами утра, и Юнг должен был быть готов сообщить о любом из пациентов, о котором мог спросить Блейлер, или, если не спросят конкретно его, добавить свои замечания к сообщениям других врачей. Существовали также Gemeinsame, или общие собрания, проводимые, по крайней мере, три раза в неделю, на которых обсуждалось лечение новых пациентов, и, как правило, все врачи озвучивали свои мысли и идеи. Такого рода встречи проводились также, когда врачи были обязаны обсуждать свои собственные исследования и то, что они прочитали из новейших разработок в своей области. На одном из таких собраний Юнг услышал, как Франц Риклин говорил об ассоциативном эксперименте Вильгельма Вундта, а сам он докладывал о недавно опубликованной работе Фрейда «Толкование сновидений». Он лишь кратко передал содержание книги, ибо это сообщение не имело особого резонанса, какой возник позже, когда он читал книгу во второй раз.

Врачи ели вместе с пациентами, поэтому наблюдение и контроль осуществлялись даже во время еды. Блейлер верил в трудовую терапию, и он назначал пациентов на работу на территории больницы: это был либо уход за питомниками и садами, либо работа с молоком, благодаря которому больница была обеспечена молочными продуктами и сыром. Несмотря на то, что прямую ответственность за контроль этой деятельности несли служащие больницы, врачей также часто посылали наблюдать за пациентами и участвовать при этом в работе. Даже Блейлер делал это, и часто рассказываемая в больнице история превратилась в легенду о том, как, желая заработать доверие опасного пациента, он взял два острых топора и вместе с этим пациентом отправился колоть дрова.

Не желая тратить впустую ни одной минуты чьего-либо дня, Блейлер организовывал также общий досуг. Пациенты принимали участие в музыкальных мероприятиях, концертах и декламациях и должны были присутствовать (а иногда и участвовать) в танцах, лекциях и разного рода драматических постановках. К огорчению Юнга, он был назначен директором общественной программы в свои первые два года работы в Бургхельцли.

Вечерние обходы совершались между 5:00 и 7:00 часами вечера, и врачи спешно съедали свой ужин, потому что долгая ночная работа была ещё впереди. Блейлер требовал ежедневные отчёты о пациентах и об историях их болезней, поэтому врачи иногда работали до полуночи, записывая всё вручную. Не было ни секретарей, ни пишущих машинок, и те, кто состояли в браке, как правило, зачисляли своих жён в писари.

Блейлер ожидал строгого воздержания от своих врачей, и они должны были подписывать обещание, что не будут пить алкогольные напитки. Юнг, который полюбил вино и пиво в студенческие годы, не прикасался к спиртному всё то время, что он проработал на Бургхельцли. Кроме того, двери во внешний мир блокировались в 10 часов вечера, а иногда и раньше, так что любой ассистент врача, желавший покинуть территорию больницы в вечернее время, должен был не только получить специальное разрешение от Блейлера или фон Муральта, но и взять ключ у одного из них и быть готовым предоставить уважительную причину ухода.

Ассистенты врача могли выражать недовольство своей рабочей нагрузкой в приватном общении, но так как Блейлер выдерживал те же тяготы и трудился даже больше остальных, они не никогда не выражали своего недовольства публично. Один из ассистентов, который работал под его руководством, описал Бургхельцли как «своего рода фабрику, где вы работаете очень много и очень мало зарабатываете… Блейлер был добр ко всем и никогда не играл роль главного».23

Тем не менее, Юнг не искал поддержки и наставничества Блейлера, довольствуясь скупой дружбой с фон Муральтом, что он имел во время его первых лет в Бургхельцли. В «Протоколах», которые позже превратились в «Воспоминания, сновидения, размышления», Юнг говорил несколько раз, что прежде всего его интересовала не реальная практика, а скорее возможность проведения исследований в рамках профессии. Когда Юнг писал свое ходатайство о поступлении на работу к Блейлеру, он делал это отчасти в надежде провести своего рода исследования, которые он не мог провести в Базеле. Он знал, что Блейлер проводит эксперименты с медиумами и мог быть заинтересован в тех же видах спиритуалистической деятельности, которыми Юнг занимался на сеансах с Хелли Прейсверк. Он питал надежду на возможность совместных исследований в этих областях, но он знал, что сразу после того, как он приедет в Бургхельцли, этого не произойдёт. Он поделился этими надеждами с фон Муральтом, говоря, что хотел написать о Хелли Прайсверк, но боялся реакции Блейлера. Фон Муральт предложил ему поговорить с Блейлером, и когда Юнг сделал это, то был удивлён, ибо Блейлер сразу же одобрил эту идею.

В течение всего года Юнг писал диссертацию, а Блейлер по-прежнему был заинтересован в проекте и часто обсуждал с Юнгом различные разделы диссертации. Кроме того, он продемонстрировал свой интерес, достаточно регулярно приглашая мужчину-медиума в Бургхельцли, но, несмотря на их взаимный интерес в наблюдении за сеансами,24 ни о какой дружбе между Блейлером и Юнгом речи не шло. Юнгу не хватало некоторого неопределимого качества в Блейлере. Намёк на это качество он выражал, когда говорил о ежедневной рутине, навязываемой Блейлером персоналу Бургхельцли, что Юнг именовал отсутствием «образованной и интеллектуально интересной среды». Он считал, что такой среды просто «не существовало в Цюрихе». К своему ужасу, он не чувствовал ни малейшего возбуждения, какое испытывал в медицинской школе в Базеле, когда он и его одноклассники – все воспитанники одного и того же классического образования – «спорили о Шопенгауэре, о Канте и богословских взглядах». В Цюрихе, как был убеждён Юнг, «никогда не слышали о теологических спорах» и не могли понять его базельское чувство юмора или оценить его «проклятые шутки».

Лишь фон Муральт оказался освобождён от этой категоризации. Дружба Юнга с ним началась в ходе исследовательского проекта, в котором через микроскоп наблюдались участки мозга, взятые из трупов, в поисках повреждений, которые могли вызвать психотическое расстройство.25 Фон Муральт инициировал проект, который Юнг описал как форму «гистологии» на основе исследований испанского врача Сантьяго Рамона-и-Кахаля.26 Его задача состояла в том, чтобы раскрашивать «сечения мозга» с использованием различных химических соединений и рассматривать их под микроскопом. Какое-то время Юнг думал, что его находки станут предметом его диссертации, но фон Муральту наскучил проект, и он обратился к фотографии, которая не интересовала Юнга.

К началу 1900 года Юнг начал воссоздавать сеансы с Хелли Прайсверк в качестве основного материала для своей докторской диссертации. Это был вынужденный «способ беллетризирования, требуемый для новой области [психологии]… новая форма сочинительства о психологических лицах».27 Короче говоря, это был учебный пример, в основном, вымысел. В области, где конфиденциальность является важнейшим принципом и где показания пациента хранятся за семью печатями, аналитик, чтобы сказать правду в такой форме, в какой профессиональное сообщество могло бы её использовать, должен использовать все возможные способы маскировки. Имена, места, иногда даже пол человека должны были быть замаскированы без какой-либо возможности распознавания.28 Юнг следовал этим заповедям, и его диссертация получила положительные отзывы его начальника и уважаемых персон психиатрического сообщества, но вызвала возмущение и скандал в семье Прейсверк и принесла им реальный урон в глазах базельской общественности.

Озаглавив свою работу «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов»,29 он начал её с вводной части, в которой обобщил известные исследования, опираясь на истории болезней, приведённые (среди прочих) Шарко, Уильямом Джеймсом, Флурнуа и Блейлером. Он представил тщательно аргументированную, логическую последовательность существующей литературы о множестве вариаций изменённых состояний сознания. Образец объективности и отклонения – именно то, что требовалось в медицинской диссертации того времени.

Он обращается к Хелли и её видениям в разделе, само название которого было просто обязано вызвать ярость (по крайней мере, среди Прейсверков): «Случай сомнамбулизма у девушки с плохой наследственностью (Спиритуалистический медиум)» [курсив автора]. К тому времени, когда диссертация была опубликована в 1902 году, Хелли была уже одарённой швеёй, которая переехала в Париж, где она зарекомендовала себя в качестве швеи и дизайнера прекрасной женской одежды. Юнг замаскировал её как S.W., личность (или несколько личностей), чьи симптомы служили в качестве одного из примеров широко известного по часто используемому учебнику Краффт-Эбинга о невменяемости – и которая как раз была швеёй.30 Когда текст попал к Прейсверкам, они осудили его за нарушение конфиденциальности всей семьи.

Юнг сократил время, в течение которого он наблюдал «случай» Хелли,31 ограничив его только двумя годами, 1899-м и 1900-м. Он честно заявил, что во время проведения сеансов он не осматривал её физически, потому что она не была его пациенткой, и добавил ещё, что он вёл «подробный дневник» сразу после каждого сеанса.32 Касательно «связей» Хелли / S.W. и её семьи, Юнг заявил, что он «изменил» или «опустил» различные части её «романа» (Юнг сам поставил это слово в кавычки). В описанной им версии её видений Хелли / S.W. было пятнадцать с половиной лет, то есть это был возраст, когда начались сеансы.

В нескольких пунктах далее Юнг описал всех от антистеса Самуила и тёти Густели до родителей Хелли как, по крайней мере, странных или, по большей части, клинически нестабильных. Мать Хелли «имела врождённую психопатическую неполноценность, часто граничащую с психозом», в то время как одна из её сестёр была «истеричкой и визионеркой», а другая страдала «нервозными сердечными приступами». Он счёл Хелли «рахитичной, хотя и не заметно гидроцефальной», то есть, она был рахитом, но её голова не была увеличена. Поскольку это было подходящее описание внешности Хелли, то Прейсверки добавили его в свой список вторжений Юнга в их частную жизнь.

Описывая семью как «ремесленников или коммерсантов с очень ограниченными интересами», он добавил ложное утверждение, что «книги мистической природы никогда не были разрешены в семье». Любопытно, что ни один из читателей его диссертации, кажется, не обратил внимание на противоречия, присущие этим утверждением, в частности на то, как Юнг сравнил трансы Хелли с трансами ясновидящей из Префорста из одноимённой книги Кернера, о которых Хелли читала и с которыми её собственные трансы имели странное сходство. Юнг также принижает образование Хелли как «неполное», тогда как на самом деле оно было наилучшим для молодой женщины её социального класса и места проживания.

Вся его презентация Хелли и её семьи, если смотреть с их точки зрения, является уничижительной и насмешливой, и его попытка замаскировать идентичность вышла довольно неуклюжей. Тем не менее, это также может быть расценено как естественная осторожность студента-медика, который готовил диссертацию для консервативной аудитории, что требовало благоразумия в интеллектуализации мыслей о спиритизме и оккультных явлениях, которые он воспринимал слишком эмоционально в своих ранних лекциях в «Зофингии».33 В диссертации его намерение состояло в том, чтобы подчеркнуть, что психические силы проистекают из психологического состояния ума и не имеют ничего общего с так называемым сверхъестественным. В оригинальной немецкой версии, в заключительном абзаце, который он изъял из английской версии (осторожность кандидата на получение степени, каким он был) Юнг очень сдержанно написал заявление, которое с того времени будет доминировать в его исследованиях: что он надеется продемонстрировать «многообразие связей» между «так называемыми оккультными явлениями» и субъектами, как правило, считающимися подходящими для проведения исследований и дискуссий со стороны медицинских и психологических специальностей. Здесь он излагал как простое убеждение то, что станет его кредо: что это был бы «богатый урожай для эмпирической психологии»; и выразил надежду, что это приведёт к «прогрессивному разъяснению и ассимиляции всё ещё крайне противоречивой психологии бессознательного».34

В заключительной части Юнг «опускает занавес» перед Хелли, написав, что она уехала во Францию и стала «весёлой и более стабильной». Он упоминает её в тексте косвенно, поскольку перечисляет источники, которые, возможно, были вдохновением для её различных проявлений. В качестве примера он предложил возможную криптомнезию в отношении работ Ницше или как он бессознательно вспомнил что-то, что якобы было забыто, а затем пробудилось в нём позже, чтобы быть воспроизведённым как своё собственное. Ссылка кажется почти беспричинной, но она позволяет Юнгу сообщить, что он инициировал переписку с сестрой Ницше, Элизабет Форстер-Ницше, чья собственная версия истории её брата подверглась влиянию письма Юнга и последующих размышлений в течение многих лет.35

«Исчерпав» свои знания о том, где Хелли, возможно, нашла источники для своих видений, Юнг добавил весьма небрежно, что он, «естественно», «пробирался через оккультную литературу до тех пор, пока она относилась» к его предмету исследования. То ли в качестве двусмысленного салюта в сторону Хелли, то ли в качестве оправданного предостережения для читателей, он даёт вывод, что свои «молодость и интеллект» она израсходовала на строительство своих альтернативных миров и личностей, которые во время сеансов рассматривались как «нечто из ряда вон выходящее».36

Диссертация была принята медицинским факультетом Университета Цюриха в начале 1901 года, где она пролежала без комментариев, пока не была опубликована в 1902 году37 и прочитана родственниками Юнга в Базеле. Некоторые из Прейсверков разгневались,38 другие были глубоко обижены, узнав, что они стали объектом местных сплетен. Наследственность имела в те времена большое значение, и распространились слухи о том, что вся семья Прейсверк была поражена безумием различных видов и степени. Последующие поколения возложили на диссертацию Юнга прямую ответственность за то, что многие из младших дочерей Прейсверк по линии Хелли не вышли замуж.

Если Юнг и был осведомлён о последствиях своей диссертации, он не потратил ни минуты на попытки смягчить их. К тому времени, как он представил диссертацию в Университете Цюриха, он уже совершил большой скачок в Бургхельцли. Те доктора, кому Юнг нравился с самого начала, полюбили его ещё больше и рассматривали его в качестве лидера, в то время как остальные презирали его, вероятно, по ряду причин: во-первых, потому что его, очевидно, распирало от уверенности в себе с того момента, как он сумел обеспечить себе время для собственных интересов в рамках изнурительного ежедневного расписания; во-вторых, потому что он был физически настолько крепок, красив и полон энергии и энтузиазма, а его голос и смех так бурно разливались вокруг, что он, казалось, заполнял собой каждую комнату, куда бы ни вошёл. Когда он появлялся в по-монастырски тихих палатах Бургхельцли, его коллеги, скромные по размеру и манере поведения, казалось, уменьшались в сравнении с ним.

Ещё одной причиной возмущения для тех, кто уже невзлюбил Юнга, был постоянный интерес Блейлера к его исследованиям, работа над которыми привела к первому устойчивому признанию – к ассоциативному эксперименту.39 Его интерес к этой теме начался, когда фон Муральту наскучило изучение поражений головного мозга, и Юнг потерял импульс идти вперёд самостоятельно. Блейлер хотел, чтобы Юнг продолжал изучать поражения головного мозга, поэтому он предположил Юнгу в качестве помощника Франца Риклина Sr.,40 который только что неохотно вернулся из Германии из-за финансовых трудностей отца. Нуждаясь в деньгах, Риклин стал ассистентом врача в Бургхельцли во время подготовки к государственному экзамену. Его исследования в Германии проходили под руководством Густава Ашаффенбурга,41 он работал над вариацией словесного ассоциативного эксперимента Фрэнсиса Гальтона, который Вильгельм Вундт позже усовершенствовал. Риклин думал, что может существовать способ создания системы, идентифицирующей вызывающие болезнь поражения, путём использования ассоциативных тестов, поэтому он использовал версию теста Вундта в сочетании со своей собственной серией слайдов «мозговых сечений», которые показывали, как заболевания прогрессировали. Блейлер призвал двух своих ассистентов сотрудничать в попытке подтолкнуть Юнга к продолжению его предыдущей работы с поражениями мозга, но с конкретной исследовательской целью.42

Так как Риклин прибыл в Цюрих поздно ночью, всегда учтивый Блейлер пошёл к вокзалу, чтобы привести Риклина к Бургхельцли.43 На обратном пути он с таким энтузиазмом говорил о Юнге, что двое мужчин решили не дожидаться утра, и Блейлер разбудил Юнга. Втроём они всю ночь говорили о том, как лучше продолжить исследования Риклина и в то же время начать их непосредственное практическое использование. Юнг сразу же взял на себя контроль над проектом в качестве основного исследователя и коренным образом изменил своё направление, проводя испытания в основном с Риклином под показным контролем Блейлера.44 Первоначально они следовали наблюдениям Фрейда о свободных ассоциациях, когда исследователь просто предлагал слова к теме пациента, который либо отвечал, либо нет в любой данный момент времени. Они изменили процедуру на более строгое, контролируемое эмпирическое исследование, в котором субъекту был представлен список из ста слов,45 отобранных для возможных ассоциаций, которые они могли бы поднять, и затем, согласно инструкции, должны были произнести первое слово, которое пришло на ум. Их уточнение сосредотачивалось вместо этого на предмете нарушений, выставленном в ответ на определённые слова, произнесённые исследователем, и измерялась степень дистресса через величину времени, которое потребовалось на формулирование ответа. В большинстве случаев эти тревожные слова могли быть сгруппированы в соответствующий кластер, что Юнг называл «слова-стимулами»,46 которые имели непосредственное отношение к чему-то либо в сознательном знании пациента или к информацией, подавленной бессознательно. В первом случае пациент был смущен или стыдился обстоятельств или переживаний, которые произвели эмоции, начиная от страха и до самоненависти; в последнем случае задача состояла в том, чтобы ввести пациента в курс его поведения или переживаний, которые были бессознательно захоронены в его памяти.

Юнг обнаружил, что пациенты отличались по количеству времени, которое они затрачивали на формулирование ответов на слова-стимулы, как правило, колеблясь, прежде чем что-то сделать с мучительной личной информацией. Вместе с Риклином Юнг ввёл термин «комплекс», настаивая на «личном содержании», которое есть «всегда скопление различных идей, скреплённых общим для них эмоциональным тоном».47

Исследователи измеряли именно то время, которое требовалось исследуемому на ответ, что, по их мнению, и определяло основной комплекс,48 или основную причину страданий пациента. Как Юнг позже тщательно разработал в эссе по анализу сновидений, задачей исследователя было «установить контекст [ассоциации] с мельчайшей осторожностью».49 Такие слова, как «брак» или «мать», например, часто проводили яркие идеи в сознание субъекта.

Помимо фактического времени, которое требовалось субъекту, чтобы ответить, исследователи измеряли и другие факторы, которые включали длительную задержку или откровенную неспособность реагировать. Они искали причины, которые могли бы, возможно, лежать в основе внешних или побочных реакций и обращали особое внимание на причины, по которым исследуемый давал некоторые ответы в накалённой и эмоциональной манере. Юнг заимствовал и упростил термин Теодора Циена «gefühlsbetonter Vorstellungskomplex» (обычно переводится и объясняется как эмоционально заряженный комплекс представлений,50 о которых пациент, вероятно, не знает) до одного слова: «комплекс».51 В своей терминологии он использовал это слово для обозначения отдельных фрагментов личности, которые вели независимое, автономное функционирование в бессознательном, и откуда они (т.е. один или более комплексов) были способны оказывать влияние на сознание.52 Юнг описал комплекс как «агломерацию» ассоциаций, с которой «довольно трудно справиться».53

С самого начала его медицинского образования интерес Юнга представлял отдельный пациент, а не группа страдающих подобными проявлениями одной и той же болезни людей. Вместо того, чтобы искать вещественные доказательства, из которых можно делать общие выводы, он сконцентрировался на «возможности продемонстрировать присутствие, влияние и структуру этих "частных душ"», которые он теперь называл «чувственно-окрашенными комплексами».54 Несмотря на то, что его язык был расплывчат, а намерения ещё не чётко определены, задним числом видно, что он предпринимал ещё один шаг к признанию бессознательного, что началось с его диссертации. В данном случае это было явно личное бессознательное, идею коллективного бессознательного ещё только предстояло сформулировать.

Блейлер принимал участие на ранних стадиях эксперимента и составил список из 156 слов-стимулов на «все виды психоза».55 Юнг отметил, что Блейлер сразу же столкнулся с проблемой, как квалифицировать и количественно оценить ответы, в частности, как отделить нормальное от ненормального. Его первоначальное изменение состояло в том, чтобы сократить список Блейлера до ста слов и чтобы выбрать тридцать восемь «нормальных» субъектов для участия в первом раунде экспериментов, а также отметить, что «понятие нормальности должно быть очень гибким». По мере того, как испытания прогрессировали с 1901 по 1904 годы, список был расширен до четырёхсот слов, а среди пациентов, среди прочих, оказались эпилептики, шизофреники и истерики. Для точного количественного определения времени реакции Юнг изобрёл вариант «гальванометра» (позже названного психогальванометром),56 измеряющего реакцию субъекта на слово-стимул через «психогальванический эффект», то есть путём измерения частоты дыхания, пульса и потоотделения.

Все эти методы были сформулированы и уточнены в течение первых трёх лет работы Юнга в Бургхельцли, и он вспоминал эти эксперименты и это время как период личных психологических сдвигов. Эксперименты были главным центром его жизни, и он покрыл стены своей комнаты графиками, диаграммами и списками так густо, что его мать, приехав однажды из Базеля, посмотрела на «обои» и спросила, что всё это такое. Юнг ответил ей с гордостью, что это эксперимент, над которым он работает, и в этот момент Эмилия своим глубочайшим загадочным голосом №2, «стоя, как судья… как Дельфийский оракул» произнесла: «Что ж, вы считаете, что это нечто». Юнг остолбенел. Он не был уверен, означают ли слова Эмилии, что он оценивает свою работу слишком высоко, или же, что он оценивает это не достаточно высоко. Когда она вновь вернулась к своему обычному голосу №1 и заговорила о простых повседневных вещах, он всё ещё был намерен выяснить истинный смысл тех слов. В основном он знал, что его мать интуитивно понимает его собственные «недопускаемые сомнения», его «недопускаемое беспокойство», что то, что он делает, возможно, на самом деле не имеет большой ценности. Юнг обычно так впадал в уверенность в себе, что в этом случае, как и на протяжении всей своей жизни, он с трудом допускал, что его суждения могут быть ошибочными. Существовало очень мало людей, способных вселить в него неуверенность в себе, но Эмилия возглавляла этот крохотный список. В течение следующих трёх недель её замечание сделало его неспособным работать над экспериментом.

Юнг выразил другими способами и иные сомнения, вызванные замечанием Эмилии. Когда он снова был в состоянии работать и начал тестировать истериков, он сравнил их с ней, потому что, как и с этими пациентами, «можно было найти настоящую правду только через бесконечные разделения и вычитания». С шизофреническими пациентами его фрустрации нашли ещё одно обоснование уже других слов Эмилии. Однажды, совершенно без повода, она сказала, что не знает достаточное количество женщин. Теперь он оказался настолько расстроен своей неспособностью «знать» шизофренических пациентов женского пола, проникать в их иллюзорный мир и понимать их через свои списки слов, что внезапно его разум взорвала мысль, что он должен иметь секс с такой женщиной, дабы увидеть, что это может привнести в экспериментальную реальность, которая иначе была неуловима. Быстро ужаснувшись, он отказался от этой мысли, понимая, что он «ненавидел следы истерии» в Эмилии, и что такие женщины, которые были неподвластны контролю мужчин, всегда были теми, кого он больше всего «боязливо избегал».

К началу 1902 года Юнг был подавлен и загнан в угол, и лично, и профессионально. Ему надоела рутина ассоциативных экспериментов, поскольку в них необходимы были точность и порядок сопоставления, что напоминало ему уроки ненавистной математики в школьные годы. Риклин гораздо лучше справлялся с этими аспектами процедуры, и Юнг охотно сдал ему эти полномочия. Кроме того, он пребывал в больнице уже в течение двух лет и устал от рутины своих обязанностей. Он всё ещё был рад, что выбрал психиатрию, но не был рад тому направлению, в котором его карьера, казалось, движется. В июле ему должно исполниться двадцать семь лет, но он мало знал о жизни вне работы, поэтому любая попытка добиться изменений подразумевала необходимость переступить через какой-то аспект своей профессии.

Юнг был также выбит из колеи новой степенью неопределённости в общественной жизни больницы, когда Блейлер женился на женщине, которая работала там. Хедвиг Блейлер-Вазер (1869-1940 гг.)57 была грозной женщиной, хорошо образованной и впоследствии стала одной из ведущих феминисток в Швейцарии. Она получила степени в университете Цюриха в области литературы и истории и была преподавателем там же, прежде чем стала учителем немецкого языка в Höheren Töchterschule Zürich, самой строгой школе для молодых женщин высших социальных классов. В 1901 году она приняла доктрины Фореля об алкогольной абстиненции, подала в отставку с должности преподавателя и пришла работать с пациентами в Бургхельцли. Учитывая, что она была на двенадцать лет моложе своего мужа, окружающим казалось, что в этом браке доминируют взаимные интеллектуальные взгляды, а не личная страсть. Как и все женщины её времени, фрау Блейлер-Вазер оставила свои индивидуальные интересы и поставила себя на службу своему мужу, в каком бы качестве это не потребовалось. Тем не менее, несмотря на её самоуничижения, она была женой главного врача, и её необходимо было уважать. Юнг не совсем понимал, каким образом он должен это делать.

Разочарованный, он подумал о двух вещах, которые могли бы позволить ему временно выйти из новой напряжённости внутри Бургхельцли: творческий отпуск от больничной рутины и новое направление исследований. Он начал с последнего, потому что был взволнован работой Теодора Флурнуа о сомнамбулизме, созданной в Женеве, которую Юнг читал в «Des Indes a la Planete Mars» в течение первого года в Бургхельцли.58 Он был так увлечён ею, что написал Флурнуа с просьбой перевести её на немецкий язык. Более шести месяцев прошло, прежде чем Флурнуа ответил, сообщив, что другой переводчик уже взялся за работу.

На несколько выходных дней Юнг отправился в Женеву, чтобы посетить старшего врача (1854-1920), который стал его «по-отечески почитаемым другом».59 На короткий период Флурнуа в некотором смысле стал наставником Юнга. «Я по-прежнему нуждался в поддержке, – писал он в «Протоколах». – У меня было ощущение, что я тогда был ещё слишком молод, чтобы быть [профессионально] независимым. Мне нужен был кто-то, с кем я мог бы поговорить, в том числе, о проблемах, с которыми он и я имели дело в нашей научной работе… Его взгляды точно совпадали с моими, и они мне очень помогли. У меня не было никого [в Бургхельцли], кто разделял бы мои интересы в этом отношении».

Вследствие этих разговоров с Флурнуа и по его наущению Юнг решил спросить Блейлера о возможности творческого отпуска в Париже, чтобы встретиться с Альфредом Бине, который собирался опубликовать свой метод измерения интеллекта детей,61 а также чтобы посещать еженедельные лекции Пьера Жане в Коллеж де Франс. Юнг не был уверен, сколько времени он сможет уделять наблюдениям за работой Бине, поскольку его интересы более тесно пересекались с интеерсами Жане. Жане был первоначально учителем философии, но приобрёл репутацию высоко ценимого исследователя неврозов и «сомнамбулического действия» и только что сформировал Интернациональный психологический институт.62 Юнг надеялся работать с ним несколько дней каждую неделю в экспериментальной психологической лаборатории, которой Жане руководил в клинике Сальпетриер,63 над проблемой теоретической психопатологии.

Изначально и по сей день этот инцидент всё ещё необъясним: Блейлер отказал Юнгу в разрешении на отпуск. 23 июля Юнг подал в отставку в письменной форме, и кантональные чиновники сказали Блейлеру, что подпишут это заявление.64 Блейлеру было известно о неудовлетворённости Юнга, но он по-прежнему был озадачен решительностью его действий, поскольку знал, что Юнг нуждается в деньгах и не имеет никакого другого способа заработать в ближайшем будущем. Он ценил работу Юнга в Бургхельцли и хотел удержать его, поэтому, возможно, не удовлетворил его просьбу об отпуске. С другой стороны, Блейлер всегда был готов к дальнейшему росту репутации Бургхельцли на международном уровне, и присутствие Юнга в Париже, несомненно, привело бы к укреплению связей и официальному обмену между французскими и швейцарскими психологами. Блейлер знал, что Юнг разделяет многие из научных интересов Жане и был уверен, что его интеллект и жизнерадостность привлекут внимание профессора. Он был прав в этих предположениях: на протяжении всей своей жизни Юнг приписывал Жане сильное влияние на его карьеру. Тем не менее, Блейлер не отменил свой отказ, а Юнг не отозвал своё заявление об увольнении. Окружающим оставались лишь вопросы, на которые Блейлер и Юнг отказались дать ответы.

Юнг отправился в Париж после своего освобождения от больничных обязанностей лишь 1 октября 1902 года, ибо до того как уйти, он имел ряд других обязательств, подлежащих исполнению. Первым был его годовой долг перед Швейцарской гражданской армией, в которую он был зачислен в качестве солдата, когда был студентом университета в 1895 году и в которой, как и все швейцарские мужчины, он ежегодно служил до 1923 года, пока не приблизился к возрасту пятьдесят лет.65 В 1901 году он стал лейтенантом медицинской службы и был направлен в Базель для обучения. Там он восстановил свои семейные узы, часто видя своих мать и сестру, а иногда и не одобряющих его поступок Прейсверков, которые сердились на него за отъезд из Базеля, но не из-за его диссертации, которую они к тому времени ещё не читали.

Хелли и её подруга Эмми Зинштаг66 закончили ученичество у тётушки Эмми в Монпелье во Франции и в настоящее время работали в швейном магазине дизайнера в Париже. Несмотря на недоброжелательность, её семья приютила кузена Карла ввиду его так называемой заброшенности; они были готовы простить его «юношеские ошибки» и «спиритические прегрешения». Они доверили ему выступить в качестве сопровождающего для младшей сестры Хелли Валли,67 которая, согласно этикету, не могла сесть на поезд до Парижа в одиночку.

В октябре 1902 года двоюродные брат и сестра отправились вместе в Париж. Карл сохранял тайну от всех в семье, кроме матери: он был помолвлен, и дата свадьбы уже назначена – День святого Валентина 1903 года. Его будущая жена, будучи второй самой богатой наследницей в Швейцарии, не желая стать объектом больничных сплетен, велела ему сохранить в тайне истинную причину его готовности уволиться из Бургхельцли. Париж предоставлял профессиональные возможности и личную свободу, в чём Юнг остро нуждался. Ему теперь оставалось финансово выжить до момента вступления в брак, а дальше деньги никогда уже не будут его проблемой.

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики