Вторник, 05 сентября 2017 10:01

Карл Юнг Зофингия Глава 4 Размышление о природе и значимости теоретического исследования

Карл Юнг

Зофингия

Глава 4

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРИРОДЕ И ЗНАЧИМОСТИ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

(лето 1898)

ВВЕДЕНИЕ

Auditoribus meis mortuis, semi mortuis, semi vivis, vivis.

(Для моей аудитории, мертвой, наполовину мертвой, наполовину живой, живой.)

"Размышления о природе и значимости теоретического исследования" вдохновляют представителей моей любезной аудитории. "Без сомнения, это просто бред из четвертого измерения, наряженный в витиеватый философский язык"[1]. О, но ты не знаешь, насколько ты ошибаешься! Моя речь не будет содержать безумных речей, хулящих дорогих святых, которые царствуют над культом материи; никаких революционных кампаний против традиционных истин; никаких сокрушающих валунов гремящих о моем испорченном наследии; ничего подобного! Я буду бегать вокруг, беспристрастно объективный, как маленький пони, кроткий, как ягненок, не вмешивающийся в чужие дела и сдержанный, как добрый бюргер, несущий православный посох из города Базель на спине. Там не будет ни малейшего следа этого ужасно грубого дитя природы. Мои слова будут сладкие, как пирог, и обласканные нежными ветрами, как если бы у нас был ранний ужин с чаем на семейном пикнике Лиги добродетели.

Мое выступление будет свободно от всей агрессивной субъективности, предельно объективно, лишено всего личного, как рубашка, которая была снята, постирана, плиссирована и отглажена. Его общее содержание будет напыщенно и нудно, но ради идеи, я искусно уснащу мою речь двумя цитатами на каждой странице, "изречениями хороших авторов", в соответствии с которыми не мешало бы действовать каждому молодому студенту университета. То, что я скажу, будет долгим и скучным, как любая хорошая большая тема для обсуждения. Как правило, идеальное выступление в Клубе Зофингия относится к одному из трех наших девизов. Поэтому мы слышим лекции о федеральных банках, народных песнях, братстве и новичках. Мой доклад относится ко всем трем девизам. Другими словами, это кубическая лекция в круге Зофингии. (Примечание для автора.) Итак, как я уже сказал, все так, как и должно быть.

Но некоторые люди, возможно, думают как раз наоборот, в зависимости от того, что они думают о науке и научных исследованиях:

Для одного человека она является возвышенной, небесной богиней, для другого - выносливой коровой, которая дает ему сливочное масло.

Шиллер[2]

РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРИРОДЕ И ЗНАЧИМОСТИ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

quid aeternis minorem

consiliis animum fatigas?

(Зачем вы утомляете себя касательно

будущего, которое является вечным и таким образом

не может быть познано?)

— Гораций, Ода XI, Книга II

Кант где-то сказал, что философия и наука - интеллектуальная роскошь. Именно сейчас для нас особенно важно показать определенную идею к этому существенному замечанию, ибо в современном мире люди склонны вести научную работу ради успеха, и судить все научные работы с этой точки зрения. Они оценивают свои области исследования с точки зрения будущих доходов, и, как правило, считается лучшим избежать какого-либо отклонения от предписанного плана исследования. Почему? Потому что отступления, поиски в других областях, не приносят прибыли. Иными словами, экспедиции в отдаленные области не позволяют добиться какого-либо преимущества над конкурентами в своей сфере деятельности. Действительно, такие отклонения в действительности рассеивают энергию, и, как правило, препятствуют прогрессу в этой области. Таким образом, отступления являются роскошью, которую многие вряд ли могут себе позволить. Но Кант утверждает, что каждая наука - это роскошь. Роскошь - это то, что не является полезным. Строго говоря, нет науки хоть немного полезной. Все нецивилизованные народы мира подтверждают факт, что человек вполне может прекрасно выжить без науки. Наука не будет полезной пока она не откажется от своего возвышенного статуса, как самоцели, и не опустится до уровня промышленности. Цивилизованные люди всех возрастов неизменно стремятся лишить науку ее всепроникающей бесполезности и заставить ее служить практическим целям. Для человека в его естественном состоянии, вещь, которую нельзя использовать - это вообще ничто, и деятельность, которая не создает никакого материального плода - это не деятельность. Вот почему фермер и продавец в большинстве случаев рассматривают ученого как праздного паразита. Самая благородная из всех наук, философия, сейчас страдает по крупному из-за того же презрения, которое всегда досаждало ей в небольших масштабах. Каждый предприниматель, будь он бизнесмен или владелец фабрики, химик или врач,[3] осуждает все начинания, которые не приносят ощутимых результатов, как бесполезные - и поскольку они бесполезные, то откровенно вредные.[4] Бесконечно практичная и полностью реалистичная тенденция нашего века несклонна к идеализму. Фокусная точка обеспокоенности сместилась на отношения между внешними вещами. Люди чувствуют, что спасение человеческой расы состоит в упорядоченном положении, в социальном развитии. Они видят счастье человека в определении внешних обстоятельств, например, путем финансового обеспечения. Поэтому нет ничего удивительного, если всё приспособилось к этой цели. В некоторых областях секуляризация интересов человека оказалась необычайно продуктивна. Во-первых, мы должны поблагодарить ее за развитие нашей культуры в целом. Это дало начало хорошо подогнанной структуре современного государства - нации, и оно является источником всякого утилитарно технологического и промышленного прогресса, достигнутого с помощью науки. Люди, опьяненные наслаждениями материального успеха, мечутся в суете и сутолоке бытия. Они надеются, что материальный успех даст им все. Вполне логично, что эта тенденция, более выраженная в наше время, чем в любую из предыдущих эпох, также должна пролить свет на некоторые замечательные парадоксы. Мы не можем воздержаться от упоминания некоторых. Например, национализм, абсолютная преданность государству, социал-демократии. Даже церковь (situm teneamus! - Давайте сохранять места!), присоединилась к хороводу и проявляет все виды любопытных особенностей. В церкви люди молятся за благополучие Отечества, но, несомненно, остаются безразличны к факту, что каждое общественное благо обязательно должно быть компенсировано некоторым социальным несчастьем. Таким образом, косвенно мы молимся о том, чтобы зарубежные производители пострадали от катастрофы так, что наша собственная промышленность сможет извлечь из этого некоторую пользу. Действительно, представители современной христианской церкви зашли так далеко, чтобы проповедовать преданность государству, и рассматривать церковь как институт, ответственный за формирование достойных граждан. Ницше сказал: "Здесь мы видим результаты того учения, которое в последние дни проповедуется со всех крыш, что государство есть Высшая цель человечества и что у человека нет более высокой обязанности, чем служить государству. Я расцениваю это как возврат не к язычеству, а к глупости"[5].

Концепция секуляризации всех человеческих тревог также завладела философскими кругами и нашла там своих защитников - например, Эдуарда фон Гартмана с его имманентным моральным принципом. Также сторонником гуманистических целей являлся Вильгельм Макс Вундт.

Материальный успех не всегда является единственной целью человека. Средние века видели расцвет идеи теократического государства, и тысячи монастырей и церквей свидетельствуют о том, что фокусная точка бытия лежит не во внешних явлениях, но во внутренней жизни каждого отдельного человека. Человек был в гораздо более тесном контакте с природой, и не был окружен поверхностными отношениями посредством тысячи удобств цивилизованной жизни. Он нашел время, чтобы быть индивидом среди индивидов. Основным принципом его культуры была озабоченность будущим мира. Другими словами, средневековый человек считал материальный успех как мало- или незначимым. Для него развитие представляло собой внутренние, а не внешние проблемы. Он ничего не знал о концепции общего благосостояния, социального благополучия. Все, что он понимал, это то, что мир мог быть улучшен и спасен путем развития и совершенствования личности. Средневековый человек был охарактеризован с помощью трансцендентного эгоизма. Современный человек характеризуется имманентным эгоцентризмом. Нет необходимости указывать, какая является христианской точкой зрения. Современный человек ничего не знает о личности. Личности, которых он знает являются кантонами и государствами. Как правило, он уже потерял понимание себя, как индивида. Он чувствует, что он - атом, простое звено в бесконечной цепи, которая составляет государство. Современный человек перекладывает ответственность за создание индивидуального счастья с себя на государство, т. е. правовое регулирование отношений между собой и своим собратьям. Различия между индивидами содержат разницу в их требованиях. Такие различия приводят к неприятностям, влияющим на законное единство и однородность государства, и, следовательно, современный человек стремится к нивелированию, то есть, уничтожению, индивидуальности, просвещая всех, насколько это возможно, быть точно такими же. В наше время, неправда, что каждый человек является создателем своего счастья; вместо этого государство создает свое счастье для человека.

Абсолютная секуляризация всех проблем является характеристикой, которая отличает современного человека от средневекового.

Процесс совершенствования внешних связей оторвал человека от его соединения с природой, но только от сознательного соединения, не бессознательного. Цивилизованный человек считает, что он поднялся высоко в небо над грубостью природы. Двадцать или тридцать лет он на самом деле является тайным советником Его Сиятельства Князя Такого-то, или членом швейцарской представительного собрания, и так далее. Но неожиданно приходит какой-то коварный микроб, и все величие цивилизованного человека в наиболее хорошо организованном государстве мира, внешне таком роскошном, вдруг оказывается лежащим там больным и убогим, не лучше и не хуже, чем любой Готтентот или наши предки, троглодиты. Какая помощь, в таком случае, существует для всего цивилизованного мира, чьей целью является прекрасное будущее одного внука, который с нетерпением этого ждет, спасибо нашему технологическому прогрессу, они будут путешествовать на дирижаблях и есть синтетический белок? Бедный цивилизованный человек, независимо от того, насколько цивилизованным и политически современным он, возможно, был, был заброшен жизнью и, поддавшись ее безжалостному указу, должны оставить бытие, которому он предоставил свое глубочайшее одобрение и подтверждение. Он добился материального успеха, но сделало ли это его счастливым? Нет, конечно, нет. Нет никакого удовольствия в обладании вещами, но только в их достижении. Никогда никто не достиг такого успеха, чтобы он не хотел больше. Причина этого заключается в том, что человек стремится к счастью, которое остается счастьем только в тот момент, когда он достигает его, но впоследствии возвращается к тому же старому бесцветному кругу, который человек знал раньше. Тот факт, что современный человек ищет счастье в материальном успехе заставляет его отвергать как неэффективное любое начинание, которое не направлено к этой единственной цели. Предположение, что счастье заключается во внешних факторах, по большей части, априорное суждение, т. е., большинство людей не имеют ни малейшего понятия, что счастье может состоять в чем-нибудь еще. Они никогда не поймут, как бы то ни было, что благополучие может быть основано на чем-то ином, чем внешние причины. Но это абсолютно ошибочный вывод. Определенно, вывод основан на том, что кажется верной частью индуктивного рассуждения, в котором люди видят, что материальный успех приносит чувство удовольствия. Это наблюдение приводит к ложному понятию: материальный успех является причиной всей радости и должен, при любых обстоятельствах, делать людей счастливыми. Успех не всегда органически связан с радостью. Сам по себе он совершенно нейтрален. Все зависит от человека. Если он уже счастлив, успех будет увеличивать его счастье. Если он несчастен, даже самый впечатляющий успех часто может пробудить чувство страшной горечи. Счастье чисто субъективно и не имеет никакого необходимого отношения к чему-либо внешнему. Если бы это было неправдой, каждый, кто не обладает миллионом франков был бы несчастен в прямой пропорции к квадрату расстояния от этой цели. Счастье настолько субъективно, что часто оно совершенно не зависит от внешних факторов. Как говорит Гёте: "Вы не достигнете свежести / Если она не проистекает из вашей собственной души"[6].

Таким образом, мы видим, что стремление к счастью современного человека является крайне односторонним, в том, что мы ищем счастье в несущественных, случайных причинах вне нас. Но Шопенгауэр давно установил, что счастье вне нас - это не счастье вовсе, а только прекращение несчастья. Таким образом в наших поисках несомненного счастья мы полностью зависим от наших собственных ресурсов, то есть от субъективных факторов. Нигде вне нас нет какого-либо несомненного счастья, ибо несомненное счастье является субъективным состоянием, чьи причины целиком кроются за пределами объективной причинно-следственной цепи. Таким образом, путь к счастью не ведет через театры и концертные залы, или через честь и славу, но скорее вверх или вниз в бездонные глубины нашего собственного существа. Шопенгауэр говорит: "Позади нашего бытия скрывается что-то еще, что становится доступно нам только тогда, когда мы отбрасываем мир". Одним из факторов несомненного счастья является, так называемая, чистая совесть, т. е. чувство моральной безупречности. Это чувство проистекает из удовлетворения инстинктивного импульса, который Кант назвал категорическим императивом. Это неуемная потребность делать то, что мы считаем хорошим, и воздерживаться от того, что мы расцениваем как моральное зло. Это дает нам чувство удовольствия действовать в соответствии с требованиями категорического императива, точно так же удовлетворение любого инстинкта приносит с собой определенное количество удовольствия. В последнее время Эдуард фон Гартман придавал особое значение этому чувству удовольствия, возникающего от удовлетворения инстинкта, и задокументировал его, используя индуктивную логику, судя по бесчисленным научным примерам. Еще одним неиссякаемым источником счастья может быть удовлетворение каузального инстинкта. Так же, в области практического разума, один голос и один закон регулирует наши действия, таким образом, в сфере чистого разума мы руководствуемся одним законом, откуда произведены все научные законы - категория причинности. Когда Кант исследовал законы, управляющие человеческой мыслью, он обнаружил, что все идеи разворачиваются в рамках определенных форм, которые он назвал категориями. Он нашел двенадцать таких категорий. В своей критике Кантовской философии, Шопенгауэр сократил их количество до трех - время, пространство и причинность. Время и пространство - это формы восприятия, а причинность - это форма мысли. Эти три являются априорными категориями, т. е. суждения предваряющие опыт. Разум не может функционировать без них, ибо нет такого понятия, как мысленный образ, который не разворачивается в структуре времени и пространства, и нет такой вещи, как мыслительный процесс, чьей внутренней природой не является причинность. Необходимость причинного мышления, присуща практически каждому человеку, но особенно развита в философских умах. Удовлетворение потребности в причинном мышлении называется истиной. Скорее всего, невозможно, в свете критического разума, достигнуть общего знания причин, участвующих в понятии истины. Но для нашего счастья не имеет никакого значения, является ли правда, которую мы воспринимаем абсолютной или полностью относительной, ибо удовлетворение нашей потребности мыслить причинно пропорционально не значению истинности нашего познания, но степени веры, которую мы ему приписываем. Почти наверняка все наши знания весьма относительны, но наша вера, что знания являются абсолютными, заставляет нас радоваться.

Это удовлетворение двух априорных требований - категорического императива и категории причинности - того, что при определенных обстоятельствах делает человека счастливым и дает ему ощущение довольства, которые никакой внешний фактор не может даровать. Слабый и преходящий характер всех внешних факторов в жизни человека является настолько очевидным, что нет необходимости обсуждать это. Человек может пережить всех своих друзей и родственников, похоронить то, что он любит больше всего и вести одинокое существование, как чужак в чуждом времени; но он не может сохранить себя и внутренние факторы своей жизни, не может похоронить их, ибо они его собственные, и, таким образом, являются неотъемлемыми.

Кто-то может выдвинуть возражение, что, несмотря на их нестабильность, факторы внешние по отношению к человеку - по крайней мере, так долго, как они длятся - формируют источник несомненного счастья. Но помимо того факта, что такой характер счастья кажется многим людям ничтожным, следует отметить, что по отношению к удовольствию или его отсутствию, внешние связи являются более или менее нейтральными, и что все зависит от личной склонности человека. Самый великолепный пейзаж, самая божественная музыка, являются ничем иным, как струйкой дыма, если человек страдает от зубной боли. Это внутреннее расположение подходит для всех внешних удовольствие независимо от того, является ли это положением в здоровье или душевном спокойствии.

От того, о чем мы до сих пор говорили, понятно, что есть два вида счастья, один настоящий и долговечный, другой просто мнимый и крайне нестабильный. Конечно, единственный человек, который может реально оценить последствия этой правды - тот, кто уже извлекает выгоду из своего счастья для всего стоящего, и попросил у него все, что оно может дать. Эта истина знакома недовольным, кто уже сделал все возможное, пытаясь получить счастье, которое они жаждут. Довольный человек, удовлетворенный человек, не компетентен судить эти вопросы. (Примечание автора). В конечном счете стремление к счастью, может быть описано, как мотивация для каждого человеческого поступка. Но человек не живет в одиночку, но это и нехорошо, что человек должен быть один. Его собратья жаждут счастья от него так же, как и от всех остальных. В порядке удовлетворения этого желания люди изобрели государство - механизм, который поглощает успехи индивида, а затем перераспределяет их в разбавленном виде, для всех членов федерации. Но государство, как совокупность всех его граждан, может использовать только материальные достижения, и, таким образом, очевидно, ценность может быть объяснена только стремлением к материальному успеху. Таким образом, счастье человека также должно обладать объективностью, то есть, оно должно быть производным от объективно ощутимого источника. Если такой источник не может быть создан, как в случае с исключительно совершенным счастьем, то делается вывод, что стремление к идеальным целям является бесценным. На данный момент мы сталкиваемся с новым вопросом: Действительно ли философия и чистая наука представляют собой интеллектуальную роскошь в трансцендентном смысле, и можно ли отнести метафизическую реальность к пока еще идеальной цели удовлетворения необходимости думать в причинно - следственных понятиях?[7]

Радикальные субъективисты, т. е. те, кто воспринимает мир как иллюзию, и множественность как демонстрацию сверкающей пустоты, отрицают объективность цели. То есть, они не признают существование какой-либо телеологии внешнего по отношению к человеку, и вместо этого, утверждают, что мы сами проецируем в мир из наших собственных голов идею целесообразности природы. По крайней мере, эпигоны Канта имеют много общего с материализмом. Очевидно, эта точка зрения является крайне бесплодной и непродуктивной. Это означает верную смерть всякому теоретическому расследованию, основанному на индуктивном, научном методе. Это означает отчаяние любого здравого человека сердца и чувств. Любая философия должна иметь эмпирическую основу. Единственной истинной основой для философии является то, как мы переживаем самостоятельно и, сквозь себя, мир вокруг нас. Каждая априорная структура, которая преобразует наш опыт в абстракцию, неизбежно должна привести нас к ошибочным выводам. Теперь мы должны знать это, понаблюдав за провалами таких первых пост - Кантовских философов, как Фихте, Шеллинг и Гегель. Как говорит Ницше, наша философия, в первую очередь, должна быть философией о том, что лежит вблизи. Наша философия должна заключаться в разработке умозаключений относительно неизвестного, в соответствии с принципом достаточного основания, на основе реального опыта, а не делать выводы о внутреннем мире на основе внешнего, или отрицать внешнюю реальность, утверждая только внутренний мир. Помимо восьми[8] априорных категорий времени, пространства и причинности,[9] нет ни одного не основанного на опыте. Поэтому мнения касательно цели не являются априорными суждениями, ибо объективность априорных суждений не может быть доказана. Но согласно принципу достаточного основания, возможно продемонстрировать цели внешние по отношению к нам. Эдуард фон Гартман был первым, кто сделал это, и он сделал это, используя метод поступивший из точной науки, а именно с помощью расчета вероятности.

Любой поступок может быть определен как целенаправленный, если он основан на объективном понятии цели. Согласно принципу достаточного основания, понятие цели должно существовать до каждого действия, рассчитанного иметь преднамеренный характер. Каждый человек имеет субъективное восприятие правильности этого принципа. Если мы замечаем, что другой человек выполняет целенаправленное действие, мы делаем вывод, сравнивая то, что мы наблюдали в своих умышленных действиях, что этот человек имел в виду определенное намерение. Апостериорные доказательства подаются через утверждения самого человека. Это говорит нам, что наши выводы, основанные на аналогии, было правильным. Если мы обобщаем тысячи и тысячи правильных умозаключений, мы приходим к индуктивным доказательством объективности цели. Мы не имеем никакого понятия о других целенаправленных действиях, которые не являются предшествующими целенаправленному намерению, разве что действие в вопросе является инстинктивным. Это особенность инстинктивного действия, у которого каждый сделанный шаг, обязательно должен быть целенаправленным, и его результаты наилучшими. Чтобы разъяснить инстинктивные действия, желательно вспомнить почти забытую "Regulae philosophandi" Ньютона: "Regulae secunda" гласит: "Ideoque effectuum naturalium eiusdem generis eandem assignandae sunt causae, quatenus fieri potest. (Uti respirationis in homine et in bestia; descensus lapidum in Europa et in America; lucis in igne culinari et in sole; reflexionis lucis in tetra et in planetis.)[10]

Согласно этому правилу Ньютона, мы должны удерживаться от создания каких-либо новых принципов для объяснения инстинктивных (бессознательных) действий, а вместо того, сделать вывод, исходя из уже имеющегося опыта, существования целенаправленного намерения, которое неизвестно нам и не прямо очевидно, и на котором базируется каждое инстинктивное действие. Таким образом, мы можем сказать: Инстинктивное действие - это действие, чья причина может быть материальной, то есть, ощутимой, но чья истинная мотивация - это важная идея, неизвестная нам[11].

Инстинкт является посредником, который, не подчиняясь нашей воле, влияет на наши поступки, или точнее - изменят их направление, которое мы не осознаем, и которое распознается только апостериори. С помощью этого определения категории причинности может быть обозначен инстинкт. Гельмгольц в своей книге говорит о физиологической теории оптики: "Таким образом, принцип достаточного основания - это действительно не что иное, как импульс нашего разума для подчинения всего нашего восприятия его управлению; это не закон природы."[12] Доказать это утверждение нетрудно. Самая примитивная форма причинности находится в бессознательных умозаключениях. Если наши периферические нервные окончания возбуждаются и раздражитель проникает в наше сознание в виде ощущения, также должна присутствовать идея внешней причины, т. е. мы немедленно и бессознательно относим раздражитель к внешней причине. Таким образом, независимо от взаимодействия нашей воли, причинно-следственные инстинкт предполагал, что со временем мог стать сознательным мыслительным процессом, а именно - связью с внешней причиной. Объединение происходит на бессознательном уровне, совершенно независимо от воли, и результат поступает к нам готовыми, как если бы он пришел извне нас.

Как и другие инстинкты, такие как любовь, бессознательное необходимо понимать с причинно-следственных точек зрения, которые проявляются в слабой и сильной формах. При определенных обстоятельствах примитивная форма инстинкта, мыслящая каузально, может стать настолько мощной, что может взять на себя все интеллектуальные функции и изменить их под себя. Подобно тому как половое влечение нередко превращает человека в монстра, также элементарная категория причинности может принять характер необходимости, неутолимой жажды, которая захватывает все, и для удовлетворения которой люди даже жертвуют жизнью. Это неуемное желание, которое воспламеняет нас, которое заставляет нас презирать все труды и законы человека, которое заставляет нас улыбаться, когда другие плачут. (Примечание автора). Это горячее желание истины, которое стремительно ломает все преграды и даже способно сокрушить волю к жизни. Существует хорошая история, хотя и сомнительная, что Эмпедокл прыгнул в кратер Этны, чтобы постичь непостижимое. Определенно, Гораций приписывает ему другие мотивы, мотивы, которые вполне согласуются с характером римлян:

Deus immortalis haberi

dum cupit Empedocles, ardentem frigidus Aetnam

insiluit.[13]

Но не только в античности мы находим такие фигуры, выражающие подлинно трагический дух, как Фаустовские существа, чьи жизни и смерти лежат в познании истины. Когда Генрих фон Клейст прочитал критику эпистемологии Канта, он написал другу: "Истина, которую мы накапливаем здесь, перестает существовать после смерти, и все усилия по достижению чего-то своего, которое будет следовать за нами в могилу, тщетны. - Если эта мысль не пронзит твое сердце, тогда не улыбайся другому, который чувствует себя глубоко раненым в его самых священной и сокровенной части. Моя единственная, моя Высшая цель была утеряна и у меня нет другой[14].

В каждом разумном, размышляющем человеке простая необходимость удовлетворить принцип причинности развивается в метафизическую жажду, в религию. Когда первый человек спросил: Почему? и попытался разобраться в причине некоторых изменений, родилась наука. Но наука сама по себе никого не удовлетворяет. Она должна быть расширена, в то, что ДеВитте называет философией "полной веры и энтузиазма, которая заслуживает лишь возвышенного имени мудрости"[15]. Всякая подлинная философия, как полное выражение метафизического желания, является религией. Религия - это мать, которая принимает своих детей любящими руками, когда они бегут к ней, в ужасе от путаницы и "беспощадной суматохи природы, разделенной со своими богами", и доведены до отчаяния разрушительной загадкой существования.

Мы используем термин "инстинктивные действия", чтобы обозначить все те, несравненно чудесные и важные деяния со стороны растений и животных, которые справедливо вызвали трепет всех ученых. В частности, в начале этого века многие выдающиеся мыслители проявляли сильный интерес к инстинкту. Поэтому Шеллинг говорит: "Проявления животного инстинкта находятся среди самых впечатляюще известных для любого глубокомысленного человека, и являются истинным пробным камнем подлинной философии". Чарльз Дарвин на самом деле чувствовал себя обязанным внедрить инстинкт, как новый принцип в теории эволюции"[16]. Как известно, Шопенгауэр описывает инстинкт, как ступень в воплощении Воли. Так же Хартманн, добавил абсолютно необходимый элемент целенаправленного намерения.

Абсолютная целеустремленность является отличительной чертой всех инстинктивных действий. Как мы уже продемонстрировали, категорию причинности следует рассматривать как инстинкт. Таким образом, инстинкт удовлетворить причинность тоже абсолютно преднамеренный[17].

Если мы отступим от цепочки причины и следствия, мы скоро достигнем предела, где наше понимание - т. е. наша способность табулировать идеи реальных причин - перестает функционировать. Физика предоставляет прекрасный пример. Камень падает на землю. Почему? Из-за гравитации. Почему он реагирует на гравитацию? Потому что она имеет свойство делать так. В этот момент наша способность понимать ситуацию подходит к концу. Мы утверждаем, по сути, необъяснимый принцип всемирного тяготения, т. е. мы создали трансцендентный постулат. Причинная связь приводит нас к Ding an sich (прим. пер. - вещь в себе), о которой мы не можем сообщать далее, из-за того, что ее природа является трансцендентной. В этом смысле категория причинности должна быть истолкована как априори совершенно чудесное указание на причины трансцендентности природы, то есть, мира невидимого и непостижимого, продолжение материальной природы в непредсказуемом, неизмеримом, и непостижимом. Конечно, мне необязательно добавлять, что такая интерпретация находится в учении о Ding an sich, в новом свете и позволяет нам получить неожиданный проблеск величественной целеустремленности живой Вселенной.

Давайте вернемся к вопросу, который мы задавали ранее: Обладают ли изначально идеальные цели удовлетворения причинности метафизической реальностью? Вышеизложенное обсуждение показывает, что мы имеем, с достаточным основанием, доказанное наличие цели. Если априорный статус принципа причинности имеет цель, то он также может быть использован - но использование является трансцендентным, подобно цели. Цель, лежащая в основе причинности, указывает далеко за пределы нашего нынешнего существования, и оправдывает надежды, которые мы лелеем, создавая бесконечную цепочку последствий, сопровождаемых безграничным успехом. Но как бы то ни было, обусловленность имеет цель, и, следовательно, наука, философия, и религия тоже имеют применение - трансцендентальное применение. Следовательно, целая свора тех, кто пренебрежительно относится к удовлетворению потребности ради каузального мышления на том основании, что это бесполезно, совершенно неправа. Пусть лают дальше! Мы можем утешить себя мыслью Гёте:

Громкий раскат их лая

просто доказывает, что мы на высоте![18]

Тот факт, что мы не распознаем цель, тот факт, что эта цель по-прежнему совершенно воображаема, не имеет ни малейшего значения. Если птица, выращенная в неволе, вдали от себе подобных, побеждена страстью к путешествиям осенью, знает ли она, что зима скоро опустится на землю и что она умрет в мучениях от голода и холода? Является ли ее страсть к путешествиям неважной, потому что цель скрыта от сознания? Но как человеческие существа мы должны знать, что сейчас осень и зима близится, и наша интуиция предупреждает нас бежать от ее ужасов. В изысканном отрывке Ницше заявляет: "Зимний день над нами, и мы живем в нищете и опасности в высоких горах. Краткой является каждая радость и бледным каждый проблеск солнечного света, который скользит к нам вниз на белые горы".

Необходимость соблюдения закона причинности сопровождает нас повсюду, как верный пастырь, и мы никогда не перестаем слышать его голос. Каждый раз, когда мы сталкиваемся с каким-то сомнением, это ли не шаг на нашем пути, умоляющий и вдохновляющий нас: "Да, прошу, продолжайте и дальше задавать вопросы, в конце концов, вы должны достичь вашей цели!". Требует ли это, чтобы мы остановились на пути, и, побежденные сомнением, сказали: "Каким я был вчера, какой я сегодня, каким я буду завтра? К какой цели я стремлюсь, к какой цели тяготеет Вселенная? Какова цель звездного неба с его бесчисленными мирами, которые кружатся вихрем по своим траекториям на протяжении миллионов лет? Почему мы не прислушиваемся к хрупким росткам гения? Почему мы не протягиваем руки к неувядающим цветам, аромат которых облегчают все наши боли? Снова и снова мы позволяем себе быть ослепленными мимолетным успехом мгновения, боясь встать на путь, который ведет в затапливающий туман".

"Мир около нас полон призрачных событий", - говорит Ницше. "Каждый момент нашей жизни пытается нам что-то сказать, но мы не хотим слушать этот духовный голос. Когда мы в одиночестве и тишине, мы боимся, что что-то будет шептать нам на ухо, и поэтому мы ненавидим тишину и заглушаем себя через общительность".

Мы слишком сильно доверяем этому миру, мы слишком твердо верим, что счастье можно извлечь из успеха, несмотря на то, что величайший из всех людей - Христос и мудрецы всех эпох, учили и показывали, что мы должны поступать как раз наоборот. Мы отвергаем всякое метафизическое желание словами Шиллера: "Вы знаете, что ждет вас там? Насколько высокую цену вы платите? До такой степени вы торгуете определенным благом для другого блага, которое является сомнительным? Вы чувствуете, что у вас достаточно сил, чтобы вести самую тяжелую войну? Когда разум и сердце, чувство и мысль, расходятся, хватит ли у вас мужества, чтобы петь вместе с бессмертной гидрой сомнения? И, чтобы мужественно противостоять врагу в себе?"

Мы, с другой стороны, говорим: Кто не рискует, тот не выигрывает. Человек, который основывает свое счастье на внешних по отношению к нему вещах, в одночасье может увидеть, как рушится весь его мир. Все вокруг нас может измениться. Все, чем мы являемся по отношению к другим, может исчезнуть. Что за царь без его королевского двора и его земель? Что за генерал без солдат? Что за сановник без людей, которые признают его положение? Все внешние успехи и внешний престиж могут и однажды рассыплются. Но никто не может отнять у нас наших внутренних достижений, ибо они стоят и рушатся с нашим собственным существованием. Люди могут запереть Сократа в подземной тюрьме, ослепить его, отрезать его язык, но он остается Сократом, и ценность и богатство его разум принадлежат ему и остаются его, неотчуждаемые и немеркнущие, пока он существует.

Инстинктивную потребность в удовлетворении причинности, как априорное указание на трансцендентные причины, представляет собой религия. Она является бесконечно изощренным посредником, который освобождает человека от его животной природы, поднимает его в плоскость науки и философии, а оттуда уносит его с собой в бесконечность. И все же это инстинкт. Это осознание приводит нас к новой мысли, к новой и сложной проблеме. Дело в том, что: Какова связь между причинным инстинктом и другими инстинктами, и откуда мы получаем оправдание, отдавая предпочтение причинному инстинкту?

До сих пор мы оправдывали удовлетворение потребности в выполнении закона причинности на том основании, что он является источником величайшего счастья. Но мы также показали, что счастье - это всегда чисто субъективное состояние, и поэтому наша аргументация представляет собой не более, чем argumentum ad hominem. Теперь мы должны дополнить его argumentum ad rem.

Эта новая задача ведет нас далеко в бесконечные битвы философских мировоззрений.

Сквозь сумерки между зорями

путь мужчины ведет к полю мертвых.

Они, изможденные, идут спать

от снисхождения и наказания Сил.

Так говорит Лукас Хеланд[19]: сумерки, тусклый отблеск, борьба между прахом и ночью - это человеческая жизнь. Человек размышляющий встревожен и озадачен чужеродной, необъяснимой, беспокойной суетой вещей, которые он не создал, которые существуют не ради него, вещей, которые продолжают сами себя в тысячах форм, безразличные к существованию человека, тщетно борющегося с философскими затруднениями, и пытающегося придать смысл всему этому, для того чтобы найти "точку покоя на фоне бегства явлений"[20]. Иногда ему кажется, что все было создано для того, чтобы жить, что каждый атом борется, чтобы проявить жизненные силы в движении. Но смотрите! Все великолепные бутоны, которые благосклонное весеннее солнце призвало к буйной жизни и росту, пали жертвой ночи на злом холоде, а утром цветок жизни был сломлен, и его корни уничтожены. Тогда человек думает: Все было создано ради короткого часа, только чтобы погрузиться в вечную ночь смерти. Но смотрите! Новая жизнь рождается с каждой смертью; яркая жизнь вырывается вперед снова и снова с неиссякаемой энергией. Ибо жизнь - это на самом деле вечный поток: πάντα ρεί,[21] есть непрестанное становление и угасание, постоянно меняющееся изобилие без смысла или цели, каждый следующий всплеск жизни более бессмысленный, чем предыдущий, безумный карнавал показывает, что природа ставит на страдание вдумчивого человека. Это решение мировой загадки не дает никакого удовлетворения, ибо человек желает удовлетворить свою потребность воспринимать целенаправленное отношение между причиной и следствием. Человек хочет знать почему и для чего, подобно тому, как он хочет, чтобы имели цель его собственные действия и действия его товарищей. Человек -это Прометей, который украл молнию с небес, чтобы принести свет в непроглядную тьму великой загадки. Он знает, что в природе есть смысл, что мир скрывает тайну, раскрыть которую является целью его жизни.

После того как проблема Платона - неизменные идеи - провалилась, как Спящая красавица, в сон, который длился две тысячи лет, философия, во всем ее многообразии превращений, подготовила почву для пришествия философа из Кенигсберга, который сильно преуспел в пробуждении древнего вопроса от его смертельной спячки и представил его, облаченного в новый наряд, миру, охваченному благоговением. То, что сделал Кант, было воскрешение вопроса о Ding an sich.

Ding an sich включает в себя все, что ускользает от нашего восприятия, все для чего у нас нет конкретного мысленного образа. Например, для нас термин "Rimatara" представляет Ding an sich. Очень вероятно, никто из нас не знает, что такое Rimatara. Но, глядя в атлас, мы видим, что Rimatara - это коралловый атолл в Южном море[22]. Тотчас же Ding an sich превращается в ощутимый образ. Мы представляем остров, обладающий всеми теми атрибутами, которыми опыт научил нас наделять острова Южного моря. Таким образом, мы имеем более или менее наглядное представление о Риматаре, т. е. мы превратили неизвестное в известное, с помощью одного понятия мы уменьшили трансцендентную область Ding an sich. Наука делает это по всем направлениям, расширяя нашу интеллектуальную вселенную путем уменьшения царства неизвестного и непостижимого. Это достигается путем создания определенных открытий, или объяснения явлений. Если мы еще не обладаем наглядным образом причины какого-либо явления, мы создаем так называемый принцип, т.е., мы постулируем существование Ding an sich, который не может быть объяснен сейчас, с имеющимися в нашем распоряжении средствами. Таким образом, нетрудно понять, что в прошлом ученые формулировали много принципов, которые более не считаются принципами, потому что последующие достижения создали в наших знаниях причинно-следственные взаимосвязи. Например, в прошлом было много разговоров о принципе влажности, жара, холода, водянистости, и так далее. Сегодня мы признали источник этих предполагаемых принципов, т.е., мы объясняли их через наше открытие высших цепочек причинно-следственных связей. Но как только мы признали причины принципа, он перестает быть принципом для principium, в первую и последнюю очередь.

Принципы современной науки отмечают крайний предел наших знаний о постоянно удлиняющейся причинной последовательности. Нет процесса, который мог бы предотвратить поступление к нам дополнительной информации, т. е., нашего открытия через усовершенствованные методы, высшей цепочки причинно-следственных связей. Но тем людям, которые уже торжественно провозглашают всему миру, что все будет объяснено в самом ближайшем будущем, не мешало бы задуматься о следующих основных постулатах гносеологии: Согласно принципу достаточного основания, цепочка причин и следствий бесконечна. Конечно, мы можем надеяться, что при увеличении силы наших чувств с помощью каких-либо средств, мы будем добиваться больших успехов в приобретении знаний основных принципов[23], но мы всегда должны иметь в виду, что никакая причина не является окончательной, но скорее представляет следствие причины. Смотря на вещи в этом свете мы можем представить себе существование бесконечного числа миров, которые соотносятся друг с другом, как концентрические и эксцентрические круги. Естественно, эти миры совершенно субъективны и такого характера, что, строго говоря, каждый субъект (познания) имеет свой собственный. Но опыт показывает, что миры особей одного вида более или менее совпадают из-за равномерности их органов чувств. Амеба имеет свой особый мир, червь имеет свой мир; так же млекопитающее, так же и человек. Взаимосвязь между этими различными мирами зависит от особенности участвующих в этом органов чувств. В упомянутых случаях, мир амебы, грубо говоря, содержится в мире червя; миры обоих содержаться в мире млекопитающего; и все три в мире человека. Каждый мир, отвечающий более высоко дифференцированным органам чувств, связан со всеми другими мирами, соответствующими менее высоко дифференцированным органам чувств, как мир Ding an sich относится к человеку. В основе, то есть, само в себе, все, что существует, даже "хорошо известное полчище, которое распространяется в привычной сфере" перемещается в одном и том же мире: то, что является неизмеримым существует под управлением неизвестной окончательной причины. Абсолютное царство не разделилось на два отдельных, Ding an sich с одной стороны, и феноменальный мир - с другой. Все Едино. Разделение существует только по отношению к нам, потому что наши органы чувств способны воспринимать только определенные области мира как Абсолюта.

(Примечание автора). Я прекрасно осознаю, что то, что я разработал здесь является более или менее новаторским видом происхождения Ding an sich. Но мне кажется, что это единственная точная и действительно универсальная трактовка гносеологической проблемы. Вопреки мнению абсолютного субъективизма, я должен утверждать, что до своего открытия рентгеновские лучи представляли собой Ding an sich в той же степени, как объекты постулатов чистого разума - Бог, свобода и бессмертие.

Хотя в своей позитивной философии Кант признал преобладание ноумена основополагающим для начала, лишь уточнил, кантовская критика гносеологии оставила проблему Ding an sich нераскрытой. Первым посткантианским философом, выполнившим интеллектуальную работу по определению этой проблемы полезной для философии, был Шопенгауэр. Как известно, Шопенгауэр истолковал Ding an sich как слепую Волю. Интеллектуальный наследник Шопенгауэра, Эдуард фон Гартман, перенял эту концепцию Воли, но добавил элемент трансцендентной идеи и интерпретировал Ding an sich как внутренне бессознательное желание и воображение. Гартман и Шопенгауэр являются монистами, т. е., они объясняют мир, как возникающее из одной единственной субстанции, из одной единственной окончательной причины непредсказуемой природы. Но оба мужчины наделены ясными, причинно ориентированными умами, а также являются сентиментальными людьми, и поэтому пессимистами с острым глазом для внутренних волнений человеческого сердца и острым слухом для разлада в увертюре к каждой человеческой жизни. Они понимали глубочайшую важность философии человеческих страданий; они не отвернулись высокомерно, как те оптимисты, которые вернулись к полнейшему варварству и животности, от неописуемой боли, которую испытывают все живые существа. Как должен всякий подлинный философ, они присвоили страданиям главное место в их мысли. Страдание - это первый элемент, который Шопенгауэр извлекает из слепоты своей первобытной Воли. Гартман рассматривает его как основу всего существования. Еще до Канта, дуализм в философии был табу, и, таким образом, Гартман и Шопенгауэр также являются монистами. Но их сердца, их гуманные чувства, возмутились, и поэтому они вынуждены определить страдание трансцендентной основой Ding an sich. Таким образом, Воля Шопенгауэра слепа, поскольку она создала мир, полный страданий. И бессознательное Гартмана само не является осознанным и все же является и всегда было несчастным, потому что оно намеренно придумало самую лучшую жизнь возможной, жизнь, которая относительно счастлива по сравнению с вечным несчастьем. С другой стороны, если мы возьмем дуализм в качестве основы - и тем самым не сможем удовлетворить наше стремление к единству - мы незамедлительно овладеем в высшей степени достаточной причиной для страдания мира. Если мы должны были объявить эмпиризм единственно возможной основой всех умозрительных исследований, то дуалистическое мировоззрение, как представляется, не так далеко от истины.

Последние научные исследования обеспечивают нас некоторыми весьма ценными сведениями о дуализме. Но прежде чем мы перейдем к современности, было бы хорошо вспомнить, в знак благодарности и признательности, слова двух мужчин из прошлого, которые были разделены во времени и пространстве.

Иисус Сирах говорит:[24]

Напротив зла находится добро,

напротив смерти - жизнь;

так же, напротив набожного человека стоит грешник.

Это способ увидеть все творения Всевышнего;

они движутся парами противоположностей.

— Книга 33: 15-16[25]

Якоб Бёме[26] говорит: "Без противоположности ни одна вещь не может стать очевидной для самой себя; ибо, если в ней нет ничего, что ей противостоит, она вечно будет двигаться наружу и больше никогда снова не попадает в себя: Но если она не попадет снова в себя, откуда она изначально вышла, она ничего не знает о своем первом состоянии".

В этот момент мы должны также вспомнить Эмпедокла, который создал теорию, которая многообразно возникает из энантиологии (прим. пер., от греч. - противоречие), противостояние между: νείκος (борьбой) и ϕιλία (любовью) в элементах.

Если мы применим исключительно созерцательное поведение по отношению к природе, эта идея отпечатается на нас, что где-то в глубинах природы должно быть скрыто что-то из невыразимой бестолковости, что-то, что постоянно стремится подавить все независимые действия и парализовать любое дело. Это "что-то" может быть глупой, ограниченной силой, которая подчиняет камень, когда он парит, наполненный радостным ощущением собственной силы, чтобы снова опуститься в царство воздуха; или завистливым рвением высокого дерева, которое стремится лишить своих более слабых товарищей всего питательного солнечного света; или недугом, который с цепкой продолжительностью разрушает свой путь через создание расцветающей жизни, стремясь уничтожить ее; или безграничная глупость материи, которая сопротивляется каждому импульсу, но, как только она вобрал в себя импульс, цепляется за него с упорством идиота.

Если мы рассматриваем природу беспристрастно, нам не приходится думать: Сейчас два кардинально разные силы заняты яростной борьбой за господство? Одна сила всегда старается сравнять все с землей, зачистить ее, выровнять ее, свести ее до тишины, пресечь всю работу и движения, уничтожить всю красоту, пожертвовать всем мирным, и все-таки умереть? А другой вечно трудится, чтобы даровать всему жизнь и краску, придать движение всем направлениям, освободить вещество от сокрушительных объятий материи, создать безмерное изобилие видов и форм?

Так что нападение является отпечатком антагонистических целей в природе, эта борьба была даже принята в науке в форме биологического принципа: борьба за существование.

Если мы хотим исследовать источники этого противоборства, в первую очередь мы будем зависеть от ресурсов общей физики. Общая физика, которая обязательно включает в себя психологию, обязуется свести все природные явления к определенным принципам, т. е. субъективным окончательным причинам, чья природа, на данный момент, все еще неизвестна. Таким образом, мы ожидаем, что в этой науке мы сможем раскрыть все эти первичные силы, которые дают достаточное объяснение антагонизма.

Сейчас давайте ограничим себя неорганической природой. Принципами всех неорганических явлений являются тяготение, когезия (прим. пер. - связь между молекулами, атомами, ионами внутри тела), адгезия (прим. пер. - сцепление поверхностей разнородных твердых и/или жидких тел), капиллярность, абсорбция, эластичность, сходство, инертность, магнитные свойства, электричество, тепло, свет и движение. Сегодня все эти силы до сих пор имеют статус принципов; тот факт, например, что мы объясняем свет с точки зрения движения волн в эфире не имеет особого смысла, до того, как возможно получить графический образ эфира. Если мы посмотрим на эту группу принципов, она поразит нас сразу тем, что она делится на два отдельных, более или менее четко определенных класса. Во-первых, есть те, априорные принципы, присущие материи; во-вторых, существуют те, которые вступают в контакт с материей только апостериори. В первой группе, определенно, свет, тепло, электричество, и движение; и условно, магнетизм. Кратко охарактеризуем первую группу: В качестве абсолютной, первичной силы, она не подпадает под закон сохранения энергии, ибо она не отражает преобразование энергии, но только ее состояние, причина напряжения и ослабления напряжения становится возможной и очевидной. Таким образом, они несут негативное отношение ко второй группе. Только сходство занимает выдающееся срединное положение. То, что они имеют общего - это элемент притяжения, который, в значительной степени, является особенно заметен при гравитации, когезии, адгезии, капиллярности, и абсорбции, и более сильно - при сходстве и инерции. Сутью всего притяжения является стремление разместить каждую точку материи в максимально возможной степени в состоянии покоя, и поддержание ее в неизменном состоянии. Таким образом, характеристикой этой группы является тенденция к пассивности.

Теперь давайте охарактеризуем вторую группу: Форма энергии света, тепла, электричества, электромагнетизма, и движения проявляет свое влияние через закон сохранения энергии. Силы в этой группе не являются, априори, присущи материи, ибо тело, eo ipso (прим. пер. - тем самым), не является горячим, или ярким, или электрическим, и т. д., в том смысле, что оно является eo ipso инертным или обладает свойством гравитации. Силы этой группы могут работать только с помощью сил первой группы. Таким образом, например, движение происходит только в случае, если тело является инертным. Потенциал может превратиться в кинетическую энергию только при наличии гравитационного притяжения, а химическое выделение - только при наличии сходства. Если силы второй группы сделаны для того чтобы оперировать теми из первой, мы увидим, что инерция преодолевается с помощью импульса к движению, а если нет, то этот импульс возвращается к своему источнику в виде тепла. Тепло преодолевает когезию, электрическое химическое сходство. Некоторые из сил в обеих группах вступают в замечательные отношения взаимной зависимости - тепло и сродство, например. Сродство почти наверняка перестанет существовать при температуре абсолютного нуля, -273°С. [-469 F.].

Магнетизм занимает срединную позицию между двумя группами, которые могут быть объяснены так же, как и медианная роль сходства, а именно: отношением взаимной зависимости, которое может существовать между электромагнетизмом и инерцией. Что касается эластичности, я должен, чтобы быть честным, признать, что до настоящего времени я еще не преуспел в ее получении, которое бы меня удовлетворило. Пожалуй, ее следует рассматривать как обратную инерцию, в том, что она представляет собой положительное отклонение импульса, в то время как инерция представляет собой негативное отклонение.

Общий элемент для этой группы может быть описан как стремление к экстенсивному и интенсивному изменению положения, другими словами стремление к неустанной деятельности. Здесь было бы полезно вспомнить о физической теории этих сил. Свет, тепло, и электроэнергия объясняются с точки зрения эфирных волн. Одним абсолютно необходимым свойством эфира является неограниченное отталкивание, т. е. стремление к неограниченной возможности изменения положения. Эдуард фон Гартман доказывает этот же пункт, говоря, что есть два типа энергетических элементов, одна группа которых постоянно отталкивается другую, в то время как другие вызывают постоянное притяжение. Таким образом, мы пришли по сути к тому же результату, что и Гартман, с той разницей, что мы взяли наше восприятие за отправную точку, в то время как Гартман продолжал на основе теории. Цёлльнер, также, в своих размышлениях о свойствах материи, достигает допущения антагонистических тенденций, одновременное существование сил притяжения и отталкивания. Другими словами, он достигает дуализма, заложенного глубоко внутри динамических свойств природы.

Кант продолжает действовать в том же направлении в его "Allgemeine Naturgeschichte und Theorie des Himmels": "Я не использовал каких-либо сил, кроме притяжения и отталкивания, чтобы разработать великий порядок природы, две силы, которые одинаково несомненны, одинаково просты, и, в то же время, в равной степени первичны и универсальны".[27]

Кратко подытожим то, что мы говорили касательно физических принципов:

Важнейшей деталью тяготения, когезии, адгезии, капиллярности, абсорбции, инерции, сходства и упругости, является определенное стремление к достижению абсолютного покоя или нейтральности.

Важнейшим элементом движения, света, тепла и электричества, является несомненное стремление к неограниченному изменению, вечная активность. Выражением их бесконечной деятельности является закон сохранения энергии.

Представьте себе мир, который еще не был наделен активными силами. Такой мир обязательно будет висеть в темноте пространства "уродливым комом", тихий, твердый и мертвый, абсолютно неподвижный и неизменный. Кто, столкнувшись с такой картинкой, не вспомнить слова Моисея: "И земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною" (Бытие 1:2). Как могла земля зачать жизнь, если она не была снабжена как невеста силами деятельности?

"И сказал Бог: да будет свет"[28] (Бытие 1:3). Когда акт творения осветил темный хаос, началось искупление мира, даже прежде того, как органическое существо испытало доброту Всемилостивого света".[29] Активной силе тепла первой пришлось освободить элементы от твердого скопления материи, пришлось отделить жидкость от твердого тела и газа. Пришлось избавить материю от невыразимого давления, и как только это произошло, материя начала двигаться. Появилась жидкость и устремилась на поверхность планеты. Газы кипели и бурлили из-под камней и расплавленных элементов. Начал появляться жар избирательного сродства. Элементы начали любить и ненавидеть друг друга, и многообразие родилось из их противоположности.

Разве мы не видим здесь противоречия в самой простой, но и самой удивительной форме? Вот корни дуализма. Здесь мы находимся в его источнике. Здесь неорганическая природа является теми силами противоположностей, которые стремятся подавить друг друга. Вот место, где эта борьба начинается с того, что философы называют страданием мира. Это первобытное и фундаментальное противостояние между живым и мертвым, активным и пассивным, могучий минорный аккорд с которого начинается песня мира. Именно этот антагонизм из двух противоположных элементов создает третий, и четвертый, и десятый, и сотый, и тысячный.

"Таким образом мы видим", - говорит Гартман, "расхождение внутри поляризованного дуализма как принципа, который создает материальный мир".

Если мы хотим избежать падения жертвы до досужих вымыслов, мы должны рассматривать этот естественный антагонизм как реальную, эмпирическую основу всех рассуждений о природе мира. Вундт выражает эту двойственность в истинно классической форме в своих первых двух аксиомах физики: "1) Все причины в природе являются причинами движения, 2) каждая причина движения находится вне того, что она движет". Таким образом, Вундт, также, чувствует себя обязанным признать, как первый принцип всего формирования в мире, статический фактор и фактор, побуждающий движение, которые существуют априори.

Шеллинг также не может избежать принципа дуализма, на котором основана вся природа. При этом он говорит: "Но если абсолютное должно быть очевидным для себя, оно должно, в соответствии с его целью, проявлять зависимость от чего-то еще, чего-то чуждого для себя".

И что же мы слышим от столь презираемого Якоба Бёме? "Никакая вещь не может стать очевидной для себя без противоположности".

Теперь, когда мы продемонстрировали корни дуализма в принципах физики, остается продемонстрировать дуализм в царстве органической природы. Мы можем утверждать априори, с аподиктической уверенностью, что в физическом организме мы встретим тот же дуализм, который мы только что показали в неорганической материи. Легко понять, что физический организм есть продукт Х, взаимодействующий с материальными силами неорганической природы. Основополагающим расколом в материальной природе является, как мы увидим, предпосылка для возникновения в физическом организме странного явления человеческого страдания. Жизнь, безусловно, представляет собой олицетворение высшей активности. Организм сохраняет свое собственные страстное стремление, несмотря на яростный натиск всех законов природы. На протяжении многих лет она преодолевает все сопротивления, преодолевает все препятствия, возникающие по законам материи: гравитация, инерция, сходство, и так далее. Гартман говорит: "Вся жизнь растения, как и животного, представляет собой бесконечную сумму бесконечно многих актов естественного исцеления, ибо в любой момент под натиском разрушительных физических и химических воздействий она должна быть парализована и побеждена". Живой организм - это, весьма просто, чудо, в котором оно само поднимается выше всех этих законов физики, которые наступают абсолютно достоверно. Очевидно, организм также удовлетворяет физическим законам, в конце концов, он состоит из материи. Но этот факт никоим образом не является достаточным основанием, чтобы отрицать существование жизненного принципа. Рассматривать жизнь лишь как сложную физическую структуру является признаком большой растерянности. Организма вовлечен в бесконечную борьбу с окружающей средой; это первичный дуализм органического явления. Дарвин понимал природу этого дуализма и наделял его достоинством биологического принципа, действия которого, в значительной степени, он уменьшает явлением видоизменения. В каждом самосознающем существе дуализм выступает в двойной форме. Каждое сознательное существо имеет внешний и внутренний образ себя. В своем тексте по физиологической химии, Рунге[30] тщательно рассматривает некоторые детали относительно этой идеи Шопенгауэра. Наша картина дуализма будет двойной в соответствии с двойственной природой восприятия. Во-первых, у нас есть образ внешней борьбы за выживание, а во-вторых - внутреннее отражение этой борьбы, в виде чувства психического раскола:

Ах, две души живут в больной груди моей,
Друг другу чуждые, - и жаждут разделенья!
Из них одной мила земля -
И здесь ей любо, в этом мире,
Другой - небесные поля,
Где тени предков там, в эфире.[31]

1. Заключительные строки инаугурационной речи Юнга, при принятии обязанностей председателя в Базеле (см. стр. 56).

2. Юнг в своих регалиях Клуба Зофингия, примерно 1896.

3. Члены базельского отделения Клуба Зофингия. Юнг сидит, третий слева.

4. Базельский паб, названный "Брео", место встречи Общества Зофингия; ранние 1890е.

5. Последние семь параграфов Лекции 4, "Размышления о Природе и значимость умозрительных исследований" (см. стр. 87-88).

Внутренний дуализм человека является прямым продолжением дуализма неорганической природы. Жизнь является высшей деятельностью, что мы знаем, и, таким образом, все, что менее деятельно, будет пытаться преградить ее путь. Вся внешняя окружающая среда может служить препятствием в той степени, что она затрудняет беспрепятственное функционирование организма. Всякая связь с окружающей средой представляет собой препятствие в том, что наша окружающая среда материальна и стремится достичь максимально возможной степени покоя. Каждая взаимосвязь с внутренним миром, поскольку он направлен на максимальную активность, является поддерживающей в том, что любая деятельность раскрывается более свободно при дальнейшем отстранении, происходящем от всякой препятствующей пассивности. Причинный инстинкт ведет нас, априори, прочь от любого внешнего воздействия к внутренней силе трансцендентных причин. Таким образом, он постоянно направляет нас от пассивности к активности, к нашей верной и первичной природе, который не имеет, и не должна иметь, ничего общего с тупостью и инерцией материальной субстанции.

Это проистекает из дуализма, основанного на глубинах природы, из которых мы извлекаем оправдание для предоставления предпочтения более, чем всем другим инстинктам, причинному инстинкту, ибо этот инстинкт единственно указывает на истинный корень нашей природы: безусловную деятельность. Теоретическое созерцание природы дает нам безусловное подтверждение причинно-следственного инстинкта. Здесь мы также имеем объективную причину для субъективного появления источника величайшего счастья, которая достигается путем удовлетворения потребности в каузальности. Никто не чувствует себя хорошо и счастливо, пока не найдет других себе подобных. Чем ближе мы подходим к корням нашего собственного существа, тем более чистым и более прочным становится наше счастье.

Теперь, когда мы продемонстрировали телеологический элемент в категории причинности и всестороннее этическое обоснование умозрительного исследования, нам остается кратко обрисовать результаты подтверждения причинного инстинкта.

Один из первых результатов будет отвергать секуляризацию человеческих интересов, т. е., центральный пункт всей обеспокоенности сместится от материального к трансцендентному миру, как результат восприятия того, с уважением к целеустремленности нашей человеческой природы, отношению к материальным вещам, которое не является целенаправленным. Мы будем отвергать желание материального существования, как нецелесообразное для развития деятельности, присущей нашей природе. С другой стороны мы будем подтверждать волю к индивидуальности, к самобытности, в смысле наиболее радикального отличия между индивидом и всем остальным, что существует, поскольку наиболее кардинальное расхождение совместимо с активностью, заложенной в нашу природу, и, таким образом, воля к многообразию является сознательной. Оправдание самоубийства, как самое верное и наиболее целостное выражение отрицания Воли - обоснование того, что Шопенгауэр пытается опровергнуть с помощью замысловатого софизма - должна быть отвергнута на основе первичного осмысления, что никакое разнообразие не может развиваться без существования противоположности, и таким образом, что страдание, вызванное дуализмом, является абсолютно необходимым для развития дифференцированной личности.

Основной мотив дуалистического мировоззрения, имманентный пессимизм, определяется с помощью болезненного, но верного понимания, что по большей части наши действия и действия наших соотечественников непреднамеренны по отношению к метафизическому предназначению человека, а тому, что касается нынешнего состояния феноменального мира, жизни, как говорит Шопенгауэр, - есть ничто, лишь страдание[32].

Всякая подлинная философия, каждая истинная религия обернута земными одеждами пессимизма, как единственно точный способ рассмотрения мира, подходящий человеку при осознании его ничтожества. Тот факт, что некоторые мужчины, имеющие хорошую репутацию, сделали великое дело, утверждая, что они оптимисты, и унижающие любой пессимизм, как вредный, забылись настолько сильно, что определили косолапость Лорда Байрона ответственной за его пессимизм, и приписывая пессимизм Шопенгауэра заболевание сифилисом, которым он заразился в Венеции, является результатом их неспособности размышлять над истинной природой оптимизма, и их неспособностью засунуть свои носы в работы Шопенгауэра. У Шопенгауэра они нашли бы отрывки вроде следующего: "Если бы кто-то мог провести закаленного оптимиста через гражданские и военные госпитали, хирургические дома ужасов, через тюрьмы, пыточные камеры, и хижины рабов, через поля сражений и мест казни; затем открыть для него любые мрачные жилища, где нищета подкрадывается, чтобы спрятаться от холодных любопытных взглядов; и, наконец, позволил ему заглянуть в Голодную башню Уголино;[33] конечно, в конце он тоже ощутил бы сущность этого meilleur des mondes possibles (прим. пер. -лучшего из возможных миров)"[34].

В другом месте он пишет: "Я не могу удержаться от заявления, что оптимизм, поскольку это не более, чем легкомысленная болтовня тех, чье пустое руководит домом, является ничем, кроме слов, представляется мне не просто абсурдным, но действительно неблагочестивым образом мышления, мучительным пренебрежением к безымянным страданиям человечества".[35]

Таким образом, Шопенгауэр аккуратно избавляется от оптимистов. Joie de vivre (прим. пер. - радость жизни) оптимистов всегда рассматривалась как неотделимое от меры глупости, как мы видим из следующего отрывка из Аристотеля: . . . πάντες όσοι περιττοί γεγονασιν άνδρες ή κατά φιλοσοφίαν ή πολιτικην ή ποίησιν ή τεχνας φάνονται μελαγχολικοί όντες (. . . все те, кто стали выдающимися в философии, политике или поэзии и искусстве несомненно меланхоличны).[36]

Сегодня мне кажется чрезвычайно важным, мы напоминаем себе, со всем смирением, что есть такая вещь, как разум, и религия под названием христианство, которую некоторые из нас горделиво требуют принять, и оба они решительно направляют нас в сторону пессимизма. В последнее время люди, кажется, забыли об этом, и не желали припоминать, что каждое трансцендентное мировоззрение является пессимистическим. Они изгнали метафизику и, с безграничным идиотизмом, произнесли много красивых речей об этике свободной от метафизики, которая, естественно, приводит к полнейшему оптимизму. Есть даже христианские богословы, которые являются оптимистами и которые, очевидно, не знают, что "все мироздание основано на зле" (οτι ο κοσμος ολος εν τω πονηρω κείται). Ну, каждому своя радость.

Если мы обернемся на нашу довольно длинную цепочку рассуждений о природе и ценности умозрительных исследований, мы обнаружим, что кажется мы охватили довольно много того, что должно было бы охвачено в рамках этой краткой лекции.

В заключение я хотел бы выразить надежду, что хотя бы немногое из того, что я сказал, останется с вами, и чрезвычайно увлекательный вопрос априорности причинности не был представлен напрасно.

Наконец, я хотел бы процитировать прекрасный отрывок из Ницше: "Я говорю вам, нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду".

Лучший вариант: "Тот, кто во всем стремится обнаружить ложь и, кто по своей воле удерживает общество от страданий, может увидеть, что другое чудо разочарования готовится для него. Нечто неописуемое, чьи счастье и истина - это не более, чем высеченные кумиры, прокладывает свой путь к нему. Земля теряет свою тяжесть, события и силы земли превращаются в сны, и преобразование, как летний вечер, окутывает его. Тот, кто замечает это, чувствует, что он как будто бы только начинает просыпаться, и как будто все, что осталось от мира вокруг него - не более, чем исчезающие облака сна. В свое время они также будут унесены ветром: ибо этот день настал".



[1] Добавлена незначительно как "примечание [так в оригинале] автора": Итак, путник, поторапливайся, или он будет морочить тебе голову!

[2] Фридрих Шиллер, Xenien, "Wissenschaft", No. 62 "Musenalmanach für das Jahr 1797, стр. 316, в "Werke", том I, "Gedichte 1776-1799" (Веймар, 1945).

[3] Удалено: юрист или социальный реформатор.

[4] Удалено: когда кто-то поднимается над нормой, все спрашивают: "Ну, чем он хорош? Кому он приносит пользу?".

[5] Unzeitgemasse Betrachtungen ("Untimely Reflections"), Kroner Taschcnausgabc, том 71, стр. 230.

[6] Фауст I, "Ночь", строки 568-569.

[7] Удалено: и категорический императив?

[8] Собственноручно. Ошибка вместо "три"? Но cf n. 9.

[9] Удалено: категорический императив и определенные инстинкты.

[10] "Правило II: Поэтому для того же природного явления мы должны, насколько это возможно, определить одну и ту же причину. (О дыхании человека и зверя; падении камней в Европе и в Америке; свете в нашем кухонном огне и солнце; отражении света на земле, и на планетах)" Исаак Ньютон, "Принципы натурфилософии и его система мира" (Беркли, I945). с. 398.

[11] Удалено: Эдуард фон Гартман создал это с помощью доказательства, основанного на теории вероятностей.

Немецкий философ Гартман (1842 - 1906) находился под влиянием Гегеля и Шопенгауэра. В своих более поздних работах Юнг часто цитирует "Philosophie des Unbewussten" ("Философия бессознательного") Гартмана, 1896, и другие работы.

[12] Герман фон Гельмгольц, "Трактат по физиологической оптике": (ориг. 1867; пер. Нью-Йорк, Dover reprint, 1961), том IV, пункт 26, "Относительно восприятия в целом". стр. 30-31.

[13] Гораций, в "Ars poetica", строки 464-466: "Желая считаться бессмертным Богом, Эмпедокл холоднокровно прыгнул в огненную Этну".

[14] Письмо Генриха фон Клейста его сестре Ульрике фон Клейст, датировано 23 марта 1801, Берлин.

[15] Вероятно, Вильгельм Мартин Леберехт де Ветте (1780 - 1849), до 1822 года - профессор теологии в Берлине, когда его радикальный рационализм спровоцировал его увольнение. После этого он был профессором в Базеле. Библиотека Юнга содержит его "Das Wesen des christlichen Glaubens vom Standpunkt des Glaubens dargestellt" (1846).

[16] Удалено: Эту процедуру можно объяснить только хорошо известной небрежностью некоторых ученых в отношении справедливых требований логики.

[17] Удалено: Таким образом, категорию причинности следует рассматривать как удивительный признак априори . . .

[18] Эти строки из поэмы Гёте "Kläffer", № 190 его Spruche (1808), описывают издевательский лай или тявканье стаи, которая преследует нас во всех наших начинаниях. Правильно они читают "Und seines Bellens lauter Schall / Beweist nur, dass wir reiten".

[19] В повести Лукаса Хеланда (Freiburg i. Br. and Berlin, 1897), с помощью Эрнста Килхрена, псевдоним Карла Альбрехта Бернулли (1868-1937), богослова и профессора Истории церкви в университете Базеля.

[20] Фридрих Шиллер, "Die Horen" (1795), т. 134.

[21] Греческое panta rhei, "все непрерывно движется", толкование фрагмента 12 "Космических фрагментов" Гераклита, в которой он утверждает, что "на тех, кто входит в одну и ту же реку, другие и снова другие воды льются", и заявления Плутарха, что Гераклит сказал, что невозможно войти в одну реку дважды. См. Гераклит "Космические фрагменты" (Кембридж, Англия, 1954), стр. 367.

[22] Австралийские острова, Французская Полинезия.

[23] Удалено: но мы никогда не придем к благоприятному концу.

[24] Иисуса Сирах, общеизвестен как Бен-Сира, традиционно определен автором "Книги Екклезиастикус" (Апокрифы).

[25] Процитировано здесь из Иерусалимской Библии (Римско-католической).

[26] Якоб Бёме (1575-1624), немецкий мистик и философ, чья система опиралась на положение о дуализме Бога и необходимости зла. Юнг в изобилии цитирует Бёме в трудах в свои поздние годы.

[27] Кант, "Allgemeine Naturgeschichte und Theorie des Himmels, ein Versuch von der Verfassung und dem mechanischen Ursprunge des ganzen Weltgebäudes nach Newtonischen Grundsätzen abgehandelt" (Кёнигсберг и Лейпциг, 1755), введение (n.p.). (Пер. Космогония Канта в его сочинении о замедлении вращения Земли и Естественной истории и теории небес, Глазго, 1900).

[28] Удалено: и был свет.

[29] Удалено: когда впервые солнце заливало темную землю светом.

[30] Фридлиб Фердинанд Рунге (1795-1867), немецкий химик и профессор в Бреслау, чьи значительные открытия включают в себя кофеин и атропин.

[31] Гёте, Фауст I, "У городских ворот".

[32] Шопенгауэр, "Die Welt als Wille und Vorstellung", том I, §56.

[33] Уголино делла Герардеска (ум. 1209), гибеллин, который был в сговоре с вражеской партией, гвельфами. И, в конце концов, гибеллинами, которых он предал, был заключен в башню вместе со своими тремя сыновьями и двумя внуками, где они умерли от голода. Данте описывает судьбу этого предателя в Инферно, песне 33.

[34] "Die Welt als Wille und Vorstellung", том I, §59.

[35]Там же.

[36] Аристотель, Проблемы, Книга ХХХ, 953 год, в "Полная работа", переработанная Джонатаном Барнсом (Bollingen Series LXXI:2, 1983), здесь доработано.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики