Вторник, 05 сентября 2017 10:20

Карл Юнг Зофингия Глава V Мысли по толкованию христианства применительно к теории Альбрехта Ричля (Январь 1899)

Карл Юнг

Зофингия

Глава V

МЫСЛИ ПО ТОЛКОВАНИЮ ХРИСТИАНСТВА ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ТЕОРИИ АЛЬБРЕХТА РИЧЛЯ

(Январь 1899)

PRAEFATIO AUDITORI BENEVOLO![1]

Люди имеют полное право чувствовать себя удивленными, увидев студента-медика, отказавшегося от своего ремесла во время клинической подготовки, чтобы поговорить о богословских вопросах. Несколько соображений могут отговорить меня от этого шага. Я знаю, что я не собираюсь снискать какие-либо лавры, но вместо этого я рискую быть посланным обратно в мой собственный маленький уголок с возмущенным "Сапожник, держись за свою колодку!"

Я знаю, что мое знакомство с богословскими вопросами слишком поверхностно, чтобы позволить достоверные суждения, основанные на обширных знаниях в этой области. Я знаю, что теологам будет легко обвинить в поспешности некоторые мои умозаключения и суждения. Они живут среди идей и понятий своей науки, и они будут так же быстры в обнаружении несовершенного наряда незваного гостя, как врач, отмечающий неизбежные недостатки, показанные узурпатором в области физической науки. Если каким-либо профессиональным богословам интересно узнать, как неуверенно я себя чувствую, я хотел бы выразить им дружеское приглашение приехать (на медицинский факультет) и попытать счастья на нашей земле.

Однако, я полон решимости сделать этот шаг в неизвестное, потому что из-за ошибки, которую я так сильно ненавижу и боюсь, я живу никчемной жизнью. Я хочу развеять заблуждение и создать ясность и для себя и для других. Поэтому также я движем справедливостью, желанием удержать кого-нибудь от совершения несправедливости, и просто слушать и исследовать, прежде чем сформировать какое-либо суждение.

Но окончательной и высшей причиной моего решения отказаться от твердой почвы под ногами является истина. Та истина, что испокон веков заключалась в сияющих глазах ребенка, с их небрежным, задумчивым, отсутствующим взглядом; в жизни, с ее диким стремлением и пылающим огнем, этой ничтожной жизни под вращающимися небесами, полными преходящих звезд; и в пристальном взгляде умирающего с их небрежным, задумчивым, отсутствующим взглядом.

Истина вынуждает меня бросить мою соху до полудня, отказаться от моего труда в области выбранной мной профессии, и попросить, чтобы мы все подняли глаза от нашей работы и взглянули в сторону Запада, где солнце, в соответствии с древним обычаем, закончит день, который мы назвали по имени.

Как жалкий любитель, я не решаюсь войти в святая святых незнакомой науки, и рисковать увидеть несколько грубое указание на дверь. И еще, как человек, я ожидаю гостеприимства даже от оппонентов.

МЫСЛИ ПО ТОЛКОВАНИЮ ХРИСТИАНСТВА

ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ТЕОРИИ АЛЬБРЕХТА РИЧЛЯ[2]

Одной искры огня справедливости, упавшей в душу образованного человека, достаточно, чтобы озарить, очистить, и поглотить его жизни и стремления, так, чтобы он не имел покоя и вынужден был навсегда отказаться от того равнодушного или холодного расположения духа в котором посредственные ученые выполняют свои ежедневные обязанности.

—Ницше

Если мы мельком взглянем на длинную вереницу веков, мы найдем разрозненные, как разные точки света, на протяжении всей истории развития и превратностей мирских властей, странные образы, которые, как представляется, принадлежат разным порядкам: чужестранец, почти сверхъестественное существо, который имеет отношение к историческим условиям, достаточным для того, чтобы быть понятым, но который по сути представляет собой новый вид человека. Мир не рожает их, но скорее они создают мир, новое небо и новую землю. Их важность различна, их истины новы. Они знают, что они нужны и что мы ждали их, что мы дожидались их долгое время, и что это для них одних та причинно-следственная последовательность мирового исторического развития вспахивала поля и подготовила их для получения семян, или созревшее зерно для урожая. Они приходят в этот мир, как если бы он принадлежал им и видят себя как воплощение цели, для которой бесконечное количество дел подготовило путь. Они знают, что они - смысл и цель, к которым был направлен труд многих веков, и что теперь они стали материей, представляющей эту цель. Они отождествляют себя с идеей, которую они привносят в этот мир, и они живут этой идеей, чувствуя, что это будет длиться вечно и что это превыше нарушения человеческого толкования. Они сами себе идея, беспрепятственная и абсолютная среди умов своего века, также они не склонны к историческому анализу, ибо они чувствуют результаты истории не как условия своего бытия, но скорее как объект их активности, и как их связь с миром. Они не произошли от какой-либо исторической основы, но знают, что в их сокровенной природе они свободны от всех непредвиденных обстоятельств, и пришли только для того, чтобы возвести на фундаменте истории здания собственных идей.

Одним таким человеком был Иисус из Назарета. Он знал это, и не колеблясь объявил об этом всему миру.

Люди никогда не обладали мерилом для измерения великих умов. На протяжении веков они спорили о том был ли Христос Богом, богоподобным человеком, или человеком. Средние века предполагали абсолютную достоверность всех рассказов Нового Завета, касающихся личности Христа. В Средние века не хватало мерки, которой можно было измерить Христа. Бог является qualitas occulta (прим. пер. - скрытым качеством); богоподобный человек, даже более того; а человек совершенно несоизмерим со Христом. Таким образом, Христос был богочеловеком или Богом, особенность, которая не может быть дополнительно разъяснена.

Радикально ситуация изменилась в ходе эволюции современной философии пост-Ренессанса. На протяжении многих лет эпистемология, которая формирует фундаментальную проблему всей философии, постепенно разработала важнейшую для основной психической работы концепцию, а именно понятие обычного человека. Определенно, обычный человек - это не величина, признанная государственным законом, но, скорее - это продукт негласного соглашения, явление, которое существует везде и нигде, на которое безоговорочно ссылаются все гносеологические выводы. Лишь в парижском подвале сейчас хранится эталонный измеритель, по которому калибруются все остальные инструменты измерения, так же, в необнаруженном месте внутри глав научно-мыслящих людей, существует стандарт обычного человека, который использовался для того чтобы откалибровать все научно-философские результаты.

Современные люди больше не признают абсолютную надежность Нового Завета, лишь относительную надежность. Вооруженные этими суждениями, важнейшие науки схватили личность Христа, отхватили немного здесь и еще немного там, и начали — иногда тайно, а иногда и открыто, нагло, и с жестокой наивностью — измерять его с помощью стандарта, применяемого к обычного человеку. После того, как он был дистиллирован через все хитрые и причудливые механизмы лаборатории критиков, фигура исторического Иисуса возникла на другом конце. Человек с лабораторной ретортой в руке уже не интересуется его телом, которое было создано, чтобы соответствовать стандарту обычного человека, и запатентовано для международного потребления, и сейчас оставлено миру, чтобы мир решил, желает ли он приветствовать Христа как Бога, как богочеловека, или как человека.

Германская разновидность Homo sapiens известна своей особой чувствительностью и глубиной чувств. Это может быть верно как для немецкой нации в целом, так и для великих ученых, чьи достижения признаны исключительными при их жизни. На самом деле, удивительно, как малоэмоциональную истину, часть научного знания, пробуждает в наших мужчинах обучение. Как мог Кант, рассматривавший Бога как Ding an sich, как "чисто отрицательно ограничивающее понятие" все-таки иметь какую-то веру; и как могла она сама, непознаваемая Ding an sich (прим. пер. - Вещь в себе), существовать в унылой пустыне "отрицательно ограничивающего понятия"? Как Вундт мог быть увлечен этической целью мира, когда не существует ничего, что могло бы достигнуть или использовать эту цель? Как мог Гартман приписать любой вид импульса этического действия пустому и бесчувственному бессознательному? И, наконец, как Альбрехт Ричль[3] мог быть преданным христианином, когда его Бог вынужден действовать через официальные каналы, когда он желает сделать что-то хорошее для человека?

Невероятное желание восприимчивости требует достижения выводов, как эти, и не чувствовать, что тебя пронзили в самое сердце. Наверное, ученые мужи, которых я уже упоминал, страдают от переутомления и у них нет времени, чтобы познать высоты и глубины эмоций, которые должны сопровождать их точки зрения, или жить в страхе и трепете. Человек, которому не удается прожить свою истину, не сможет обнаружить ее результаты. И только зная результаты истины, мы осознаем свои внутренние противоречия. Как правило, не нужно далеко ходить, чтобы обнаружить какой-то абсурд, какое-то непостоянство или логический изъян в их мыслях.

Если мы хотим понять смысл христианства Ричля, мы должны всегда иметь в виду это желание восприимчивости, которое обычно характеризует мужчин, признанных известными учеными[4].

Бесспорно наиболее значительной и оригинальной из всех современных интерпретаций Христа и его учения является интерпретация Ричля. Должен признаться, что я был искренне поражен, обнаружив столь серьезную философскую ценность, при изучении записей Ричля. Если бы мы поймали теологов на слове, то могли бы ожидать, что не найдем у Ричля ничего, кроме того, что теологи называют "простая проповедь человеческой личности Христа". Но теории Ричля никоим образом не простые и легко доступные. Вместо этого они представляют собой весьма искусную эпистемологию, которая, в подлинно Кантовском стиле, полностью выверена по отношению к нормальному человеку; сообразительная, подчиняющая острия рассуждений; серьезная близость с философской проблемой иллюминизма; и в целом, прекрасное, логичное, и крайне убедительное развитие Кантовской гносеологии, основанной на прочной основе Лютеранства. Все то, что наши богословы всегда старались скрыть. Например, совсем недавно теоретики, которые придерживаются исторического взгляда на христианство, не пикнули, когда Вишер[5] в своем исследовании говорил о знаниях иллюминатов, но вместо того аплодировали, как будто эти знания были полностью совместимы с исторической точкой зрения. Я внимательно слушал теологов на протяжении более чем двух лет, тщетно надеясь получить разгадку их таинственной концепции человеческой личности. Тщетно я пытался узнать, где человеческая личность получает свою мотивационную силу. Очевидно, изображение человеческой личности предназначено, чтобы показать нам четко определенный образ. Формирование нравственной характеристики должно было быть результатом поддержания образа, либо через некоторую тайную переписку недоступную восприятию или, более закономерно, этот образ должен был служить примером, чтобы пробудить в нас стремление подражать Христу. Народы античного мира уже использовали этот второй метод много столетий назад, когда Тесея или Солона приводили в качестве примера афинской молодости. Изображение Будды вдолблено в голову индийского мальчика, или святого факира, марширующего перед ним. Мальчик, который читает Робинзона Крузо становится в таком восторге от главного героя, что его действия определяются его героем, в соответствии с тем же законом природы, который гласит, что чернокожий человек не может воздержаться от ношения шляпы и шпилек европейцев. Если человек просто решит уступать каждому импульсу мимикрии, то другой сможет, просто развлечения ради, ходить с опущенной головой в глубокой задумчивости, позволяя себе быть одержимым личностью Гегеля, и в конечном итоге зачаровывая мир теорией абсолюта, априори существующей Сама-по-Себе, Через-Себя, и Для-Себя. Мы можем найти столь много движущей силы в любой другой личности - и даже более в тех современных деятелях, с которыми мы более знакомы - чем в личности Христа, который настолько далеко отстоит от нас как во времени, так и посредством интерпретации. Что же тогда такого особенного в Христе, что он должен быть мотивационной силой?[6] Почему не другая модель - Павел или Будда, или Конфуций, или Заратустра? Убедительный характер моральных ценностей является производным от метафизических, ибо, как говорит Гартман, мораль, оторванная от метафизики, не имеет основы. Если мы рассматриваем Христа как человека, то не имеет абсолютно никакого смысла рассматривать его как, в любой форме, убедительный образец для наших действий. При таких обстоятельствах будет безнадежной затеей пытаться убедить мир в необходимости христианской этики. Но если, как делает Ричль, мы предполагаем догмат о божественности Христа, исчезает проблема, почему христианская этика действует в первую очередь, и сводится к более ограниченной задаче способа определения моральных действий.

Теперь я перейду к описанию убедительного характера личности Христа для христианских нравственных действий в теории Ричля.

Все реально, то есть, каждый объект познания, пробуждает восприятие. Это функция памяти - хранить такие ощущения. В любой момент память может воспроизвести для нас образ события, который изначально был реальным. Изображение в памяти состоит из двух отдельных объектов. Первый - это изображение подлинного события, а второй - это изображение чувства, пробужденного в нас подлинным событием. Таким образом, первая часть памяти содержит только образ actus purus, чистое событие, а вторая говорит нам, какое чувство - удовольствие или отвращение - пробуждает в нас это событие. Начиная с этой второй части образа в памяти возникает мысль и чувство ценности, которые мы приписываем событию, которое, будучи чистым, как таково, нейтрально. Таким образом, изображение в памяти состоит из нашего представления о чистом событии, в сочетании с чувством ценности. В соответствии с изречением "Nihil est in intellectu, quod non antea fuerit in sensu"[7] мы привыкли отслеживать каждое чувство, которое мы испытываем от внешнего раздражителя. Таким образом, может легко случиться, что мы свяжем чувство с внешним, материальным событием, и отождествим это чувство с настоящим ощущением. В большинстве случаев эта связь действительно будет существовать, но в некоторых - нет. Наверное, мы особенно восприимчивы к такой ошибки в вопросах религии. Поясню это на конкретном примере.

Во времена Христа существовала легенда, что в определенные моменты ангел мог всколыхнуть воды заводи в Бетесда. Давайте допустим, что однажды ангел действительно всколыхнул воду и что кто-то был свидетелем этого события. Этот человек передавал другим изображение события, насколько он его помнил. В этот момент образ из его памяти проходит в головы его слушателей, и они связывают этот образ с ощущением ценности, которое люди обычно приписывают появлению ангела. Теперь вода снова запузырилась, точно так же, как на изображении в их памяти, и они неизбежно связали с событием ощущение ценности, переданное им человеком, который изначально рассказал эту историю. Но, будучи наделенными живым воображением, они путают то, что является всего лишь субъективным ощущением, с чувством, вызванным материальным стимулом. Но каждое чувство происходит от реальных событий, внешних для нас, которым мы приписываем ощущения. По этой причине люди считают, что ангел на самом деле всколыхнул воду и создают это ощущение - или, скорее, это чувство - в них с помощью его присутствия. Таким образом, основанная на эмоции, иллюзия ангела проистекает из бессознательной путаницы чувства, испытанного в прошлом, которое сейчас просто не забыто, с истинно существующим чувством, порожденным объективными причинами.

Таким образом Ричль анализирует объекты религиозного характера, прежде всего проблему unio mystica, прямой взаимосвязи человека с Богом и Христом, которое утверждается многими, так называемыми, "пиетистами".

Составители Евангелие передают нам образ того, что они помнят о Христе. Как мы уже говорили, то, что передано, является лишь чистым, недифференцированным изображением, но изображение тесно связано с чувством ценности, которое внушено человеческой расе. Если человек сейчас совершает христианское деяние, соответствующее Христу, как он его помнит, ощущение ценности, первоначально переданное и привитое ему евангелистами, которых он вспоминает в момент, когда его христианская мотивация реализуется в действии, обманывает его верой, что он испытывает неподдельное ощущение, и он становится жертвой понятия, что это ощущение явилось результатом объективной причины, внешней для него, в частности фактическое и действительное присутствие Христа. То есть, он считает, что сам Христос, в объективной и материальной форме, стоит рядом с ним и входит с ним в реальную, осязаемую связь. Этот же процесс объясняет прямую связь, которая якобы существует между человеком и Богом.

Таким образом, Ричль отвергает любое иллюминистическое или субъективное знание, а следовательно, отвергает также и unio mystica, это предмет, на котором был сосредоточен весь средневековый мистицизм и который, вплоть до наших цивилизованных и просвещенных времен, следовал своими нехорошими путями в головах и сердцах иного безупречного и здравомыслящего люда. Но Ричль не поддерживает эту отрицательную позицию, но скорее основывает свою этику на власти субъективных ощущений. Он делает это с таким мастерством и ошеломляющей ловкостью, что не подвергается при этом малейшему напряжению или заблуждению, для него возможно продолжать использовать тот же словарь, со ссылкой на взаимосвязь богоподобного человека, который до настоящего времени был современным в "пиетиестических" кругах. Естественно, этот факт не создает ни малейшего препятствия к подлинному и проникающему пониманию теории Ричля; именно поэтому для нетеолога дискурс закоренелого последователя Ричля кажется нагромождением противоречий и неясностей[8]. Конечно, ни один теолог не позволит себе признать, что это так. Но надо сказать, что специальные термины, используемые современными теологами настолько заумные и ошибочные, что даже образованные люди должны отрекаться от разума, чтобы понять, что имеется в виду, на символическом или магическом уровне, с помощью такой фразы, как "религиозно - нравственное побуждение". И когда, наконец, ричлианская конструкция помещается на идею, которая по-прежнему рассматривается под теми же старыми именами, остается только разевать рот в изумлении и терпеливо переносить невероятное зрелище. В итоге, вероятно, только и можно, что сказать ближнему: "Я предполагаю, это так должно быть?!"

Основа этики Ричля проистекает из той же гносеологической основы, как и его опровержение иллюминизма.

Так называемый "пиетист", говорит: "Я поддерживаю постоянную и близкую связь с Богом. Его близость и сила его присутствия побудили меня направить мои действия в соответствии с его волей, т. е. поступать морально". По вышеуказанным основаниям Ричль опровергнул необдуманный характер таких отношений, объясняя uniо mystica, как результат путаницы субъективного ощущения ценности с объективно определенным ощущением. Ричль развивает основу своей этики полностью в области дискурсивного разума и сенсорной чувствительности. Он заявляет: "Мы не можем доказать, что другие могут действовать на разум человека только в сфере активного и сознательного ощущения".

То есть, один человек может действовать по-другому, только если влияющий стимул был получен и обработан в другой области сознания. На самом деле это невозможно для любого человеческого сознания, быть затронутым лишь в сфере чувственной восприимчивости, или скорее "осознаваемого ощущения".

Таким образом, по мнению Ричля, никакое воздействие не может быть оказано на сознание человека только путем осознаваемого ощущения. По этой теории вероятность существования так называемого постгипнотического внушения, давно признанная наукой, на самом деле является невозможной[9] и так далее. Человек притягивает все содержание сознания из области сознательного ощущения, чувственной восприимчивости. Таким образом, он также получает мотивацию для этического действия посредством сознательного ощущения, другими словами, от связи с другими людьми. Связь, которую мы получаем от других, является образом, почерпнутым из памяти. Как мы уже объясняли, этот образ содержит только идею переданного явления и чувства ценности, которое мы приписываем этой идее. В зависимости от степени ценности, которое мы приписываем этой идее, она может стать мотивацией наших действий. Субъективное ощущение ценности наделяет эту идею, которая сама по себе является нейтральной и пассивной, силой мотивации, эффективности, и, следовательно, реалистичности. Поэтому мы предоставляем бытию и реальности лишь пассивные идеи. Мы чувствуем нашу "психическую реальность", но эта реальность определяется мотивацией, чья единственная реальность проистекает из ощущения ценности, которое мы ей присвоили. Но реальность чувства ценности имеет свою собственную почву в реальности самооценки. Ричль формулирует эту довольно сложную мысль в следующих выражениях: "Достоинство, вложенное в нашу психическую реальность, является достаточной мыслительной причиной для реальности всего, что способствует нашей реальности, как ценного и эффективного существования в мире".

Мы видим, а точнее не видим, что то, что мы имеем здесь - это своего рода сказка, в которой кто-то вытягивает себя из болота за собственный клок волос.

Как правило, чувства ценности относительно этических поступков были привиты нам другими. Внушение этих чувств происходит через общение. Ребенка учат, что Христос помогал бедным и немощным. Это actus purus, образ в памяти, который не содержит никакой силы мотивации. Ребенок наделяет этой силой действие после того, как его научили, что помогать бедным - это хорошо. Посредством этого процесса чувство значимости, приписываемое действию, усиливается, так что, наконец, идея помощи бедным становится столь эффективна, посредством преимущества усиления чувства значимости, что она послужит для того, чтобы мотивировать подобные действия. Мотивация каждого христианского действия удовлетворяется таким образом. Проповедник передает нам свои воспоминания о деяниях Христа. Чувство ценности привитое нам по отношению к этическим действиям скреплено собственно с идеей - которая нейтральна само по себе - нравственной жизни Христа, и придает этой идее ту силу, которой она должна обладать для того, чтобы мотивировать нашу Волю. Чем глубже мы проникаем в историческую личность Христа, тем больше представлений о нравственном действии мы перенимаем, и тем больше мы получаем побудительных причин для нашей воли.

Ричль не видит другого способа приобретения мотивации по отношению к ценности, кроме пути осознанной чувствительности, и, таким образом, он полностью зависит от тех образов в памяти, предоставленных нам из наиболее древних источников, касающихся жизни Христа. Теория Ричля о связи человека с Богом и Христом проистекает из этой гносеологической необходимости.

Кроме того, поскольку Ричль, также построил в своем сознании храм, посвященный воображаемому "нормальному человеку", он знает, по причинам ранее изложенным, что ни один человек не может действовать в соответствии с другим вне области "осознанной чувствительности", и таким образом, ни один человек не имеет доступа к другим источникам мотивации, чем те, которые содержатся в Священном Писании. По мнению Ричля, Новый Завет, в конечном счете, учит нас жизни Христа. Или попросту говоря, Христос создает свою жизнь в нас. На этом месте, так называемый "пиетист", попадет в ловушку и скажет: Это на самом деле uniо mystica. Это далеко не так! Правда, слова звучат крайне таинственно, и святой Франциск Ассизский мог бы сказать их, не краснея. Мы склонны привести с незначительными поправками стих Гёте:

Человек слышит Евангелие, но не хватает веры!

Вера - самый дорогой ребенок чуда![10]

Ричль тихо говорит: "Бог наказывает меня через покаяние. Христос утешает и ободряет меня".

Но имейте в виду, что это благочестивое отношение применяется только в той мере, в какой Христос присутствует в христианстве Ричля, и является суммой всех образов в памяти, передаваемых по наследству с помощью традиции, то есть всех мысленных образов, касающихся личности Христа, в сочетании с чувством значимости, которым мы наделяем всю совокупность образов. Для Ричля, Бог и Христос всегда существуют только в особенном смысле. С другой стороны, "пиетист" считает, что Христос утешает его, фактически и непосредственно, через силу Святого Духа, которую когда-то Христос обещал послать своим людям. Но просвещенные ричлианисты, которые усвоили уроки современной цивилизации, знают, что Бог или Христос - это в действительности нематериальное лицо (in substantia), но лишь постольку, поскольку человек, в силу преимущества чувства ценности, которое было ему привито, предоставляет по сути воображаемой ментальной идее власть мотивировать свои действия и качество реального существования.

В классической античности полубог Прометей радостно пел, во время работы:

И вот сижу я, создавая людей . . .[11]

Ричлианство может утверждать, среди прочего:

И вот сижу я, создавая богов!

Кажется, что благопристойность растет вместе с развитием цивилизации! Более того, это соглашение, которое Ричль заключил между Лютером и Кантом имело зловещий душок Кантовского субъективизма и - как бы тяжело это не было представить - Мира как Воли и Представления! Эх, если бы Шопенгауэр имел удовольствие видеть свои идеи, обращенные на пользу таким образом! Возможно, мы могли бы скромно предложить господину фон Фалькенбергу, что в следующем издании его истории современной философии он может - в дополнение к "неуместному" нефилософу Ницше[12] - процитировать Альбрехта Ричля, как тайного поклонника Шопенгауэра.

Многие из моей аудитории, кто совсем нерасположен использовать символический язык Ричля[13], возможно могут воспринять с ужасом бездну антихристианских понятий, лежащих в основе этого языка, который я только что им открыл. Действительно, предполагая, что я мог постоянно становится грудью против идей Ричля, они могут представить себе, что я немного преувеличил. Но на самом деле я могу слово в слово привести цитату Ричля, показывающую, что его фирменное христианство такое, как я описывал его, и сделаю это сейчас.

Например, Ричль упрекает своих оппонентов, которые следуют точному толкованию обещания Христа: "Се я с Вами во все дни, до скончания века"[14], утверждая, что существует прямая взаимосвязь, unio mystica, между человеком и Богом или Христом. Ричль говорит о них: "Они утверждают, как реальность, вещи, которые являются не более, чем непроверенными и неустойчивыми образами в памяти".

С другой стороны Ричль знает, что единственным способом воздействовать на сферу сознания человека является память, чья сила мотивации основана на субъективном ощущении ценности. Таким образом, он говорит: "Однако, точная и подробная память представляет собой форму, в которой человеческий разум приобретает всю действенную и достойную мотивацию, повиновение которой дает нам возможность жить для нашей собственной цели в жизни".

"Ибо верная память является средством личных отношений, то есть, она позволяет одному человеку осуществлять непрерывное воздействие на другого и присутствовать в нем, когда последний действует на основе прежней промывки мозгов или подстрекательства. И в самом широком смысле это относится к связи в религии между нашими жизнями и Богом, осуществляется через наши точные воспоминания о Христе. Тем не менее, мы не должны рассказывать о таких отношениях, и, в частности, о последних из названных отношений, непредумышленно, ибо, поступая так, мы объявляем их вымышленными. Ибо ничто не является реальным, не включая в себя значительную степень посредничества. Но личные отношения между Богом или Христом и нами всегда существуют благодаря нашему точному воспоминанию Слова, то есть, закона и обещания Бога, и Бог воздействует на нас лишь посредством того или иного из этих откровений. Утверждение, в качестве основополагающего принципа, непредумышленного характера любого восприятия или отношения, избавляет от возможности различать реальность и вымысел".

Затем Ричль повторяет еще раз для того, чтобы упредить любые возможные неверные толкования. "Таким образом, без посредничества Слова Божия, то есть, Закона и Евангелия, и без точного воспоминания этого личного открытия Бога во Христе, не существует никаких личных отношений между христианином и Богом".

Я считаю, что это ясно и не требует никакого дальнейшего пояснения. Если первосвященник, который председательствовал на суде над Христом не был такой черствой фигурой, он действительно мог соблазниться и воскликнуть, как он и сделал: "На что еще нам свидетелей? Узрите, теперь вы слышали богохульство его" [Матфей, 26:65].

Нам остается взглянуть на картину мира, которая вытекает из гносеологии Ричля. В трагедии мироздания, по мнению Ричля, Бог, Христос и человек играют поистине жалкую роль. Бог, который существует только до определенной степени, и может повлиять на мировой порядок только в определенном объеме, этому образу в их памяти люди приписывают власть стимулировать их деятельность. Христос - это тот же неловкий и беспомощный Бог превращенный в человека, и как человек, он является жалким мечтателем, который страдает от галлюцинаций, и кроме того, как метко замечает Ричль, "не очень хорошо разбирается в литературе мистицизма" - особенность, которой он преданно поделился со своим эпигоном Павлом. Так как Ричль буквально говорит: "Тот, кто отстаивает свои притязания на постоянные, личные отношения с Христом или Богом явно не очень хорошо разбирается в литературе мистицизма".

Мы можем не воспринимать серьезно Бога Ричля, но мы не можем чувствовать ничего, кроме жалости, к христианину Ричля. Каждый язычник имеет своих богов, к которым он может взывать, когда он чувствует печаль и испуг, даже если этот Бог не что иное, как ярко отполированных ботинок, серебряная пуговица или деревянная палка. Но христианин Ричля знает, что его Бог существует только в церкви, в школе, и дома, и обязан своей эффективностью субъективно обусловленной силе мотивации, предоставляемой памятью. И именно поэтому бессилен Бог, что христианин должен молиться для спасения от телесных и духовных желаний? Бог не может пошевелить пальцем, так как он существует лишь исторически, в традиции, и в строго ограниченном смысле. Французы могли так же легко, и так же безуспешно, докучать Шарлеманю, чтобы нанести серьезное поражение несчастным немцам и освободить Эльзас и Лотарингию.

В этот момент я напомню, что хочу чувствовать себя типичным выдающимся ученым. Это местный демон, который перепрыгнул пустыню сердца, сыграл злую шутку с Ричлем.

Альбрехт Ричль более понятен, если подходить с психологической точки зрения. Он был профессором в Геттингене, Лютеранском учреждении, и был обязан обучать в соответствии с лютеранской доктриной; таким образом он должен был быть лютеранином. Руководством для Ричля был тот знаменитый удар, которым Лютер резко покончил со всем мистицизмом и всей пророческой традицией древней церкви. Сам Ричль утверждал: "Я не обязан и не вправе учить другим способом. Еще обращаем Ваше внимание на то, что такой теолог, как Вайс, должен осмелиться осудить меня через свои глубоко набожные замашки, когда я не отклонюсь от учения, предусмотренного доктриной Реформации".

Лютеранство было его абсолютной основой. Кроме того, как было должно добропорядочному преподавателя богословия, он был вынужден в достаточной степени бороться со светской философией, чтобы показать, что Кантовская эпистемология была полностью совместима с лютеранским христианством.

Но философ из Кёнигсберга никому не позволяет безнаказанно играть со своими идеями. Нормальный человек в "Критике чистого разума" Канта имеет слабое пристрастие к элементу тайны в религии, и соблазнил Ричля отрицать ту тайну, что дремлет в каждой человеческой груди, так что он был поглощен кастой людей, чья жизнь и работа заключается в игнорировании вопросов и поощрению уверенности.

Удивительная история тайны в трагедии вселенной подымается благодаря поглощению ничтожных кругов, описываемых Ричлем. Указание от бесконечности живет над всеми человеческими толкованиями и гонит их прочь. Но тайна останется в человеческом сердце до конца времен.

Ясно, что мы мало продвинулись в понимании личности Христа. Совершенно независимо от всех нелепых толкований и нападок, сделанных по отношению к общественно-политическому осознанию Христа, идей, которые удовлетворяли желание "понять человеческий взгляд на вещи" и так далее, которые прокляты собственной нелепостью с момента их рождения -это все равно должно казаться очень странным для любого образованного обывателя, который искренне пытается понять Христа, увидеть, как он трактуется богословами, защитниками и хранителями наивысших земных благ. В своей наивности богословы считают, что мир так сладок и хорош, что единственное, что нужно сделать для того, чтобы все на земле с энтузиазмом бросились к ногам этого Эталона - произносить проповедь о личности Христа. Они думают, что простого поддержания запомненного образа является достаточно для побуждения нравственного действия. Вероятно, многие наши теологи настолько убеждены в праведности мира, что они верят в то, что всякий немедленно придаст чувство ценности этому запомненному образу, и, следовательно, будет наделять его силой действовать в их сердцах. Очевидно, они не знают, как совершенно равнодушен мир к проповедованию и проповедникам, которые в ужасе заламывают руки. "Чистый . . . неустойчивый образ в памяти" не в состоянии расшевелить мир, потому что никакое чувство ценности относительно личности Христа еще не было ему привито. Мир не был обучен Христу и не интересовался им. Мы все еще знаем слишком мало о том, как Христос оценивал себя, свои притязания на божественность; и мы все еще слишком мало понимаем концепцию Христа о его метафизической значимости, наделяющей его чувством ценности. По большей части, сегодняшние практичные богословы фактически отказалось от понятия победы над миром через просвещение и убеждение. Они просто игнорируют нравственную психологию, которой придерживался их учитель Ричль, вторая часть которой относится к чувству ценности, и беспечно проповедуют об исторической личности Иисуса, чей простой образ не имеет никакой силы мотивации. Напротив, повторение этой темы каждое воскресенье превращает ее в скуку. Во избежание обременительной задачи воспитания человеческого рода к принятию новых точек зрения, богословы предпочитают просто пожимать плечами, говорить "Не ясно" и уступать ее требовательному миру. Более того, они охотно уступят три четверти личности Христа - его веру в чудеса, его пророческие силы, и его понимание собственной божественности. Они ограничивают себя проповедями об историческом Иисусе, Христе как человеке, отклонение от Ричля, но сокращение высшей точки к меньшей. В конце концов Христос становится "наивным идеалистом", бедным, как церковная мышь, лишенным своей силы и славы, и даже его глубокой проницательности. Естественно, эти эксперименты и уступки существенно снизили шансы на завоевание мира, и мы уже видим признаки того, что в конечном итоге мы будем вынуждены использовать техники армии спасения, обремененные религиозными службами со всеми видами хитрых устройств, украшением церквей внутри и снаружи красивой мишурой, установкой купелей для крещения и таблицами причастий, которые вращаются под звуки музыки и оснащены периодическими сменами декораций, и, установленными в подходящих местах автоматическими проповедь-машинами, которые одновременно функционируют как алтари, и которые, после вкладывания монеты, будут проигрывать проповедь на любую желаемую тему, но не более десяти минут - все просто для того, чтобы предотвратить этим грохотом, смертельную скуку, которая тихо, но уверенно принялась за религиозную жизнь.

Безусловно, гораздо проще и удобнее превратить церковь или церковную службу во что-то забавное; играть с ценностями, которые наши предки распространяли с кровью и потом, чтобы внушить их нам; растрачивать богатство знаний, накопленное нашими предками в течение восьмисот лет бурной эволюции, чем учить людей вещам, которые должны быть извлечены путем упорного труда, и тем самым привести их к новым и громадным высотам.

Не секрет, что ребенок выбрасывается вместе с водой. И мнение, "Мы выбрасываем все, что было построено вокруг фигуры Христа в течение восемнадцати веков, все учения, все традиции, и будем принимать только историческую фигуру Иисуса" - это не такой уж подвиг, потому что, как правило, люди, которые рассуждают таким образом действительно не имеют ничего, что можно было бы выбросить в первую очередь. Но часто мы слышим их настроение, описываемое как "критическое". Наши потомки вряд ли будут нам благодарны, если мы - те, кто призван сделать человеческую расу растущей и процветающей, оставим после себя такие результаты, как разоренные церкви, состоящие из невыносимых правил и поверхностные религиозные идеи, обсуждение которых заканчивается впустую.

Так вот мы спрашивали себя, что мы должны делать. Почему проповеди об историческом Иисусе не имеют смысла? Почему люди более заинтересованы в посещении научных лекций, чем в походе в церковь? Почему их интерес сосредоточен на Дарвине, Геккеле и Бюхнере?[15] И почему сегодня они даже не потрудятся обсудить религиозные вопросы, за которые, в прошлом, люди готовы были убить? Действительно, в определенных кругах обсуждение религиозных вопросов считается не только чем-то неловким, но прямо-таки неприличным. Наше общество должно быть образованным, мы должны привить ему интерес к наивысшим вопросам, и только после того, как все это было сделано, мы должны начать проповедовать о, так называемой, исторической личности Иисуса и взывать к чувству ценности, которое люди приписывают Христу. Но это чувство ценности не возникнет до тех пор, пока мир не осознает тот факт, что Христос - не "обычный человек", больше того элемента, которым он является в мире абстрактных понятий полностью оторванных от реальности. Мы можем и должны воспринимать Христа так, как он сам учил нас воспринимать его. Образ Христа должен быть возрожден до представления, которое он сам о себе имел, а именно как пророка, человека, посланного Богом. Место, которое он занимает в нашей ментальной вселенной, должно соответствовать его собственным утверждениям. Современный человек должен принять сверхъестественную природу Христа, не больше и не меньше. Если мы не принимаем это, то мы уже не христиане, ибо мы не вправе носить это имя, когда мы перестали обмениваться мнениями, которое оно заключает в себе. Но пока мы называем себя именем Христа, мы морально обязаны соблюдать его учения во всех отношениях. Мы должны верить даже в то, что кажется невозможным, иначе мы будем оскорблять имя христианина. Это суровое предписание, и оно будет осуждено как отказ от разума. Но как только кто-то надумал быть христианином, он должен защищать свою веру против своего критического разума, даже рискуя новым расцветом схоластики. Если он не желает этого делать, есть очень простой выход: он должен просто отказаться от своего намерения быть христианином. Тогда он может называть себя любым другим именем, которое он выберет - человек, заботящегося о сохранении морали, или моральный философ, стремящийся к совершенствованию мира. Но если наше христианство имеет какое-либо содержание, мы вновь должны безоговорочно принять всю метафизическую, содержательную вселенную первых христиан. Для этого будем вбивать болезненный шип в нашу плоть, но ради нашего названия - христиане, мы должны. Я призываю всех, и особенно богословов, помнить правду, которую Эдуард фон Гартман бросил к ногам всех христиан, и я заклинаю, чтобы они внимали его голосу: "Мир метафизических идей всегда должен оставаться живым источником переживаний в религиозном поклонении, который будит желание нравственных действий. Когда этот источник иссякает, богослужение становится окаменелым и безжизненным, бессмысленной церемонией, в то время как религиозная этика увядает в сухом и абстрактном морализаторстве или сентиментальном словоблудии, которое никого не привлекает!"

Тайна метафизического мира, метафизического порядка, которую Христос преподавал и воплощал в своей собственной личности, должна быть размещена в центре христианской религии, должна занять ее вершину, как первичный двигатель. Гартман говорит: "Нет никакой религии, имеющей возможность без предостерегающей глубины и бесконечного богатства этой тайны, показать особенные аспекты для всякого человека".

Ни одна религия не выжила, или когда-нибудь выживет, без тайны, которой последователи будут тесно связаны. Даже современное, исторически ориентированное христианство, имеет свои чудеса, свои тайны. Но увы, увы, преимущественно это чудо - влияние на человека личности Христа и последовательное изменение человека - неизменно ложное чудо потому, что причиной его является не реальное присутствие Христа (in substantia), но лишь идея, что мы, как субъекты познания, были наделены властью мотивировать наши действия. Согласно точному определению, понятия "чудо" - измененное поведение кого-либо, преобразованное в соответствии с Ричлем представление о причинно-следственной связи не может быть чудом, ибо рациональной причиной этого поведения является та идея, которая преобладает над волей, идея, чья истинность определена реальностью субъекта, который это знает. В обычном научном языке это называется самовнушением. В настоящее время понятие самовнушения уже не попадает в разряд чуда, ибо если бы это произошло, мы также были бы вынуждены ежедневно восхищаться чудом гравитации. Мы часто слышим, как богословы говорят: Это на самом деле великое чудо, которое делает ясным для нас непосредственное влияние, которое Христос оказал на наши жизни, что человек может быть полностью преобразован, когда он постигает личность Христа. Если они истолкуют это явление точно так же, как Ричль, это означало бы, что сомнительное чудо оказывается не большим, чем если ипохондрик, прочитавший о туберкулезе, сам начал бы кашлять и плеваться. Но если они интерпретируют это с точки зрения христианства, как относящееся к физическому, существенное присутствие Христа, тогда это действительно великое чудо. Но почему тогда также не покончить с терминологией Ричля, наряду с понятием исторической личности Иисуса[16], которая имеет смысл, только если используется приверженцем идей Ричля? Ибо в этом случае Христос является метафизической фигурой, с которой мы связаны в мистическом союзе, который поднимает нас из чувственного мира. И в этом случае, мы - миряне должны отказаться от идеи исторической личности Иисуса, ибо теперь он имеет постоянное значение, полученное от Ричля, и не поддается никакой дальнейшей интерпретации, кроме неверной. В данном случае теолог должен скорее говорить на языке Генриха Сузо, который не поддается неверному толкованию, или глубокими и туманными образами Якоба Бёме. Поступая таким образом, он будет приближаться к вершине религиозного чувства ближе, чем через малосодержательные фразы прогрессивного богословия.

Я оставляю это для всякого человека, который желает быть христианином, чтобы решить, является ли unio mystica возможным или нет. И каждый человек, который несет это имя с честью, придет к определенному заключению, ибо Христос считал себя кем-то, обладающим способностью и желанием остаться со своим народом "до скончания мира". Это рискованная точка зрения, и она неизбежно приносит с собой опасность, которой боялся Ричль, в частности, что она исключает любую возможность различать реальность и вымысел. В своей подготовке следите за всей мистической традицией, проблемами аскетизма и экстатического знания, а также, о божественностью Христа и непогрешимостью своего учения. Любая последовательная реализация мистической идеи неизбежно должна ввести дискуссию в отношении объектов схоластических спекуляций, и тем самым приблизиться к возможности социальной и научной беспристрастности, а также поставить под вопрос дальнейшее развитие цивилизации. Это угрожающие, далеко идущие и ошеломляющие возможности, о которых никто не беспокоился бы, если бы не тот факт, что в течение тысяч лет Средневековья, человечество стало свидетелем их правления в течение длительного времени. Все, кто желает крепко держаться метафизической реальности элементов христианской веры, должны осознавать эти опасности и трудности, и никогда не должны упускать из виду тот факт, что христианство представляет собой не что иное, как разрыв с целым миром обесчеловечивания человека, "переоценки всех ценностей" (Ницше). Нет ни одного звена цивилизации, которое может принести пользу христианскому учению. Все занимает второе место перед одним великим вопросом внутреннего одухотворения личности и сопутствующего распада существующего порядка природы. Христос пришел не для того, чтобы принести мир, но меч, ибо он развязывает конфликт двойственной, разделенной воли.

На протяжении почти двух тысяч лет, с момента его рождения в теологии Иоанна до упадка у Шопенгауэра, то опасное толкование христианской веры, которое легло в основу средневекового мировоззрения, очаровывало самые выдающиеся умы. Это является достаточным поводом сомневаться, что оно было полностью уничтожено, и причина предполагать, что мы еще не видели последней молнии, вспыхивающей и достигающей темноты.

Plurimi pertransibunt, et multiplex erit scientia![17]



[1] "Предисловие для моей любезной публики!"

[2] Для текстовых заметок Юнга к этой лекции см. приложение.

[3] Альбрехт Ричль (1822-1889), немецкий протестантский теолог, который отрицал мистический элемент в религии; автор "Die Christliche Lehre von der Rechtfertigung und Versohnvng" (1870-1874) (христианское учение об оправдании и искуплении).

[4] В оригинале: Это желание чувствительности, столь типичное для выдающихся ученых является наиболее великодушным оправданием, которое можно предложить для аберрации современной теологии, которой Ричль положил начало в псевдо литературе, объединенной из Кантовских и Лютеранских идей.

[5] Ф. Т. фон Вишер, автор "Auch Einer"(1884).

[6] Удалено: Богослов на самом деле не имеет ни права, ни власти, чтобы препятствовать кому-либо взять в голову подражание Наполеону или кайзеру Вильгельму. Поэтому, когда богословы не могли или не хотели просветить меня, я шел к моему собственному эталону, и теперь я расскажу и открою вам беспристрастно, какие аргументы представлял Ричль, чтобы обосновать свое учение, и что, по непостижимым причинам, богословы скрывают от самих себя.

[7] "Ничто не существует в разуме, что раньше не существовало в ощущениях" (Аристотель через Схоластов).

[8] Удалено: Чтобы предотвратить путаницу, я не буду, в следующих главах, давать вам дословные цитаты Ричля, ибо его синтаксис отличается особой сложностью и, зачастую, он абсолютно непонятен, по крайней мере для тех, кто слышит лишь слова. Предложение, которое нужно прочитать два или три раза прежде, чем понять, не будет понятно тому, кто слышит, что его прочитали однажды вслух.

[9] Удалено: так же верность предчувствий и т. д.

[10] Гёте, Фауст, строки 262-263, из "Ночь. Готическая комната".

[11] Гёте, "Прометей".

[12] Юнг ссылается на "Unzeitgemasse Betrachtungen" ("Несвоевременные размышления") Ницше, и на тот факт, что Ницше позиционировал себя не как философа, стремившегося к системообразованию в традиционно немецком стиле, а скорее в качестве психолога с блестящей и афористичной манерой, которую Ницше рассматривал как сформированную по французскому образцу.

[13] Удалено: кто еще пожирает себя на празднике, который Ричль представил перед теологией.

[14] От Матфея 28:20. Удалено: или: "Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них" [Матфей 18:20].

[15] Эрнст Геккель (1834-1919), немецкий биолог, сторонник теории изменения видов XIX века над течением времени. Людвиг Бюхнер (1824-1899), немецкий философ-материалист.

[16] Удалено: Понятие личности? Почему бы не покончить с точным поминанием традиции?

[17] "Много поколений пройдет, и разнообразна будет наука!"

Другие материалы в этой категории: « Диалоги с Юнгом ( Юнг и Фрейд)

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики