Версия для печати
Воскресенье, 07 декабря 2014 19:03

Восстание Люцифера Глава 4 Ричард Качинский Табу и трансформация в трудах Алистера Кроули

Восстание Люцифера

Глава 4

Ричард Качинский

Табу и трансформация в трудах Алистера Кроули

 

Духовно полиморфный, сексуально всеядный, первопроходец психоделики и непримиримый отщепенец общества, Алистер Кроули был скандально известной фигурой в дни своей славы времён правления короля Эдварда. Он был заново открыт в ходе конткультурной революции 1960-х и прославлен в качестве иконы поп-культуры, общественный интерес к которой растёт со времени того ренессанса и не угасает по сей день. Пусть недоброжелателей у него столь же много, сколь и поклонников, отмахиваться от него как от банального гедониста — это игнорировать душу внутри тела. Как говорил Джеральд Йорк, друг Кроули и «адвокат дьявола»: «Кроули не наслаждался своими извращениями! Он творил их, чтобы преодолеть ужас от них.»26 Слова Йорка — не лицемерные ревизионистские мемуары. Сквозь все труды Кроули проходит идея духовной трансформации через погружение в собственные «фобии» и «филии».

Церемониальная магия, превозносимая Кроули и его предшественниками из Золотой Зари, в сути своей сводится к алхимии: трансформации исходной человеческой личности в духовное золото. Кроули пытался продвинуться в этом Высоком Искусстве посредством применения самых мощных стимулов человеческой природы в своего рода сексуальной алхимии. Его обоснование, пусть и другим языком написанное, сводится к простому тезису: если психологические триггеры могут ускорять духовные изменения, то табу, запрограммированные в нас обществом, могут служить триггерами для большой духовной трансформации. Таким образом, Кроули провёл свою жизнь, нащупывая импульсы, сильнее всего возбранявшиеся чувствами вины, греха или обычного здравого смысла.

Это поведение стало проявляться уже в том, что сам Кроули признавал определяющим моментом своего детства:

«Мне было около 6 лет. Я резвился вокруг своего отца во время прогулки по лугам. Он показал на кусты крапивы на краю поля недалеко от ворот (я до сих пор ясно вспоминаю это!) и сказал, что если притронуться до них, крапива будет кусаться. Увидев мою реакцию на эту фразу, слово или жест, он добавил: лучше знать это со слов или на своем опыте? Я тут же ответил, что предпочел бы узнавать на опыте. Не разделяя слово от дела, я рванулся вперед, запрыгнул в кусты и узнал, что хотел.

Этот случай является ключом к моему характеру».27

С тех пор исследование неблагоразумных импульсов стало его постоянным изысканием. Благодаря фундаменталистскому воспитанию «Плимутской Братии», табу у него водились в изобилии. Простое прочтение не той книги могло стать потенциальным проступком для юного Кроули. А в подростковом возрасте он познакомился с «тремя злыми королями» - Выпивкой, Курением и Онанизмом.28

К тому времени, как Кроули поступил в Тринити-Колледж, он уже понимал опасность расточаемой чувственности. Его вторая книга, печально известные «Белые пятна» (1898) имитировала декадентские искусство и литературу его социальных кругов. Критики, как тогда, так и сейчас, хихикали над столь внушительными названиями, как «Баллада о пассивной педерастии», или «С собачкой и дамой», не обращая внимание на предостерегающее повествование, раскрывающее рискованность описываемых вещей: главный герой книги обнаруживает, что его мягкие эротические причуды со временем теряют яркость, приводя его к более серьёзным порокам, впоследствии выливающимся в безумие и убийство. По сути своей, эта книга — критика гедонизма.

Несмотря на мораль «Белых Пятен», Кроули боролся со своими собственными юношескими побуждениями. Долгие периоды воздержания — предписанные для магов средневековыми гримуарами — доказали свою контрпродуктивность. Во время воздержания сексуальные желания не рассеивались, а поглощали его полностью. И вместо того, чтобы медленно заморить их голодом, Кроули счёл, что куда лучшей стратегией будет попросту удовлетворить их и продолжить Великое Делание. Он считал секс таким же импульсом, как жажда или голод, в наилучшем своём виде отделённым от эмоционального багажа, навешенного на него обществом. Позднее он заметит: «Глупа необходимость потратить бесчисленные и бесценные часы на погоню за тем, что должно было приноситься к чёрному ходу каждый вечер вместе с молоком!»29 Увы, эти бессчётные и бесценные часы обеспечили ему репутацию, из-за отзвуков которой он страдал в течение всей своей жизни: в 1900 году, из-за своего характера, ему было воспрещено дальнейшее продвижение в Герметическом Ордене Золотой Зари. И таким образом, направленное на достижение цели потворство желаниям схлестнулось с ханжеством, идеалом которого была сама королева Виктория.

Несмотря на своё детское неприятие английской монархии, он признавал: «Лично я был воспитан в вере, что королева Виктория никогда не умрёт».30 Она символизировала дух эпохи, где респектабельность и приличия навязывались всем проявлениям жизни, как общественным, так и частным. Социальная стагнация, как верил Кроули, своими корнями лежала в этой лицемерной и смехотворной гипер-моральности. Именно из-за этого Кроули и его лезший наверх коллега Оскар Эккенстайн «разразились криками радости и импровизированным боевым танцем»31, когда услышали о смерти королевы Виктории в 1901 году. К тому времени, как он написал «Мировую трагедию» в феврале 1909 года, его презрение кристаллизовалось окончательно:

Попы, что безбрачны — коль к хору не близко,

Невинные девы в порыве лесбийском;

И, словно охотник, хитёр старикашка,

Тащась за косичкой блудливой милашки;

Ползущий Иисус — это шок! Всем вниманье! —

Свою руку греющий в брючном кармане;

На улицах, в школах кнуты хлещут плечи;

Мужчины — что свиньи, а бабы — что нечисть: —

То Англия, честь и манеры блюдущая,

Меня богохульным и пошлым зовущая! 32

К концу 1909 года Кроули начал осознавать магический потенциал секса. Он был в Африке со своим учеником Виктором Нойбургом, проводя там серию визионерских экспериментов, которые позднее станут трудом «Видение и голос». В попытках вглядеться в четырнадцатый (из тридцати) Енохианский Эфир, Кроули обнаружил, что его прогресс застопорился. Одержимые вдохновением, маги возвели импровизированный алтарь греческому богу Пану и освятили его сексуальным актом. Несмотря на то, что Кроули был достаточно неразборчив в связях, Нойбург был всего лишь вторым его любовником мужского пола. Первый, из его студенческих дней, оставил ему лишь чувства греха и вины. В этот раз, гомосексуальный контакт — на открытом пространстве под пустынным солнцем, на службу Великому Деланию — повлиял на него благотворно. Он почувствовал, как его эго — тот Алистер Кроули, что был воспитан в викторианской Англии родителями из «Плимутского Братства» — растворяется. Говоря языком инициации, он пересёк Бездну.

Таким образом, его отношение к сексу значительно прогрессировало в десятилетие между поступлением в колледж и написанием «Видения и голоса». В его изначальном представлении, репродуктивные импульсы только отвлекали от духовной работы, и их лучше было насыщать, чтобы максимизировать количество времени, которое можно посвятить более высоким целям. К 1909 году он понял, что выстроенные обществом рамки, именуемые моралью, могут в буквальном смысле слова заблокировать духовный рост. Нарушая табу, Кроули понимал, что может ниспровергнуть эти барьеры, отменяя своё социальное программирование. Это то, что последовавшее за ним поколение бунтарей и дьяволов назвало бы «рассозданием себя»33.

Произошедшая в 1912 году встреча Кроули с Теодором Рейссом, главой Ordo Templi Orientis, сковала последнее звено в этой цепи мыслей. На этой легендарной встрече Рейсс обвинил Кроули в раскрытии главного секрета O.T.O. в своей «Книге Лжей». Когда Кроули стал отрицать свою вину, Рейсс указал ему на главу 36, «Звёздный Сапфир». Прочтение слов «Пусть Адепт возьмёт свой магический Жезл (и пусть будет украшен своей магической Розой)», с пониманием, что Рейсс интерпретировал их как сексуальные символы, зажгло лампочку понимания. Цепь была закончена. Секс не был всего лишь отвлечением от Великого Делания, не был и барьером для движения вперёд. Это было само движущее начало могущественной формы магии, заменившей традиционную дешёвую показуху, творимую над нашими собственными телами.

Будем честны, Кроули уже двигался в этом направлении, как было задокументировано в «работах Абульдиза» — «Душистый Сад» и “Liber Stella Rubeae”.34 Но контакт с Рейссом собрал эти мысли в связную форму. С этого момента Кроули отважно участвовал не только в ритуальных соитиях35, но и в прочих опытах преодоления табу — и всё во имя поисков духовного откровения.

Таким образом, когда он в 1917 году начал рисовать, он в своих объявлениях писал, что «карлики, горбуны, татуированные женщины, девушки Гаррисона Фишера, все виды уродцев, чернокожие женщины могут позировать художнику, только если особенно уродливы или покалечены». Когда он основал своё Телемское Аббатство в итальянском Чефалу в 1920 году, он взял пример с Поля Гогена и покрыл стены своей живописью. Результат был известен как La Chambre des Cauchemars («Комната Кошмаров»), фрески которой оглушали зрителей набором пугающих, тревожащих и сексуально окрашенных изображений. Кроули говорил посетителям:

«Вот там, в углу, лесбиянки, огромные, как сама жизнь. Почему вы чувствуете шок и отворачиваетесь, или же, возможно, втайне поворачиваетесь, чтобы взглянуть снова? Потому что, хоть вы и могли думать о таких вещах, вы боялись встретиться с ними лицом к лицу. Вытащить все такие мысли на свет... Только ваш разум может чувствовать, что что-то не так... Фрейд старается разрушить такие комплексы, чтобы придать подсознанию буржуазную респектабельность. Это неправильно — комплексы должны быть разрушены, чтобы дать подсознательной воле шанс свободно проявить себя.»36

Карл Иоганн Гермер, посетивший Аббатство в 1926 году, подтвердил эффект катарсиса от этих фресок: «Зверь, очевидно, возвёл всё это в качестве лекарства... главным образом, против английской болезни».37

Разработав свою психологическую теорию магии, он начал объяснять её своим ученикам. Фрэнк Беннетт вспоминает о своём визите на Чефалу:

«Он начал говорить со мной об инициации, и сказал, что это вопрос наладки работы подсознания — ибо, если подсознанию дать развернуться, без вмешательства физического разума, наступает просветление. Он сказал, что подсознание является нашим Святым Хранителем, иллюстрируя это утверждение словами о том, что всё чувствуется именно там, и подсознание постоянно диктует свою волю физическому разуму. И когда эти впечатления, или внутренние желания, ограничиваются или подавляются, на выходе получаются зло и всевозможные беды.»38

Хоть Кроули и не соглашался с учением психоанализа39, эта этиологическая теория про «зло и всевозможные беды» является парафразом идей Фрейда о подавлении, сублимации и неврозах.

В то время он также экспериментировал с наркотиками, делая их доступными для посетителей Аббатства, чтобы лишить ихналёта таинственности и привлекательности. Его взгляды на наркозависимость схожи с предупреждениями о сексе из «Белых Пятен» и распространяются на все прочие виды поведения, обусловленные принципом удовольствия: всё, что движимо одним лишь гедонизмом, в конце концов приводит к моральному коллапсу; но, будучи поставлено на службу Воле, защищает мага от зависимости и прочего отступничества.40 Это напоминает напутствие из «Книги Закона»: «Чтобы меня боготворить, употребляй вино и странные снадобья, из них я буду говорить с моим пророком, ими опьяняйся. Они не причинят тебе нисколько вреда.» (Liber AL, 11:22). Касаемо этих слов, Кроули предупреждал: «Чтобы меньше творилось глупостей, позвольте мне сказать, что эти строки не одобряют безрассудных дебошей. Использование препаратов и напитков должно быть строго магическим действием. Сравните с тем, что написано в Первой Главе об использовании сексуальных функций.»41

Таким образом, он ещё раз повторил, что исследования тёмных закоулков человеческой психики должны быть намеренными и имеющими конкретную цель.

Прочие эксперименты в Чефалу включали в себя сдвиг половых ролей, «любовь втроём», садомазохизм и копрофагию. В то время, как Кроули считал это легитимным психологическим исследованием, он представлял себе, насколько спорной выглядела его работа. В промежуток времени от публикации «Дневника Наркомана» до смерти посетителя Аббатства от тифа тогдашние таблоиды разразились ошеломляющей серией нападок. Реакция самого Кроули была такой:

«Я считаю всех этих людей, всю Англию, за исключением редких отдельных персонажей, моральными трусами, со всем, что под этим подразумевается. Сэр Ричард Бартон имел опыт, схожий с моим. Как и Христофор Колумб. Как и Дарвин. Их инстинктивный ужас — это ужас от человека, осмеливающегося познать неведомое. Omne ignotum pro terribli, и такой человек может принести ужас к их дверям в любой момент. Вся история науки — иллюстрация этих слов. Сейчас науку терпят, потому что науке пришлось немало пострадать, чтобы доказать (на чашах весов) свою полезность человечеству. Я своими делами приношу новое знание о доселе неведомом, и, разумеется, творю мишень для страха, ужаса и наказания».42

Неудивительно, что записи Кроули с Чефалу были изъяты и уничтожены таможней Их Величества как «порнографические», когда он пытался вернуть их в Англию.

После всего этого Кроули стал идолом, или отражением, тех импульсов, что отрицались обществом, которое символизировала королева Виктория. Противостояние Зверю было противостоянием всем тем подавленным импульсам, и последнее испытание этого противостояния получило имя «Видение Демона Кроули». Разумеется, те, кто проявили настойчивость и смогли увидеть что-то за дымовой завесой, стали его рьяными защитниками — среди них были Джеральд Йорк, Луи Уилкинсон, Карл Иоганн Гермер и Израэль Регарди — в то время, как те, кто сошли с дистанции, были убеждены, что они едва избежали когтей самого Дьявола. «Главной опасностью является застревание на рифе собственных интерпретаций, — комментировал Кеннет Грант, — вот для этого, в конце концов, и нужен Демон Кроули!»43 Похожим образом, когда Кроули начал кампанию восстановления своей репутации, Джеральд Йорк ловко резюмировал основное предназначение Великого Зверя:

«Как мне кажется, часть твоей «миссии», если я вообще могу использовать это слово, которому не доверяю, состоит в демонстрации того, что моральный кодекс эпохи, телемитами именуемой Старым Эоном, потерял своё место, и что сейчас любое действие будет правильным, если оно совершено правильным образом, как интерпретация Истинной Воли. Твоей Волей было становление Зверем, а отмытый добела Зверь — не более чем бесполезная коммерческая реклама.»44

Эти слова, должно быть, убедили Кроули, ибо остаток своей жизни он прожил, не оправдываясь.

      1. Аналогии в других традициях

Понятие о жертвоприношении как освящении45, или же нахождении священного в мирском — присутствует не только у Кроули.

Иудеи-хасиды находят Бога в «радостных и необходимых действиях обычной жизни».46 Ранние формы хасидского мистицизма, именуемого «Хабад», включали в себя такие практики, как «Хаалат-ха-Нитцолот» («взлетающие искры», осознание всего сущего как манифестации Бога), «Авода хе-Хипух» («поклонение через обращение», где самореализация достигалась через сочетание предметов — включая Бога — с их противоположностями) и его продолжение «Йерида ле-Цорех Алия» («нисхождение для восхождения»). Когда цадики начали рассуждать о таких вещах, как святость греха, исследованиеSitra Ahra (Клифот, или «противоположного Древа»), или же обсуждать, как можно найти Бога посредством исследования желания убить ближнего своего, эти практики были исключены как опасные.47

В Тантре последователи течения Каула и «вама марга» («Пути Левой Руки») защищают от нападок свой широко известный ритуал «панчамакара» или «панчататтва». В буквальном переводе название означает «пять элементов», и действо включает в себя использование пяти вещей, запрещённых религией. Их названия на санскрите начинаются с буквы «м» - и, таким образом, ритуал часто называют «пятью М»: «мадья» или «мадир» (вино или крепкие напитки), «матсья» (рыба), «мамса» (мясо), «мудра» (жареные зёрна) и «майтхуна» (соитие, зачастую с человеком из иной касты). Концепт, стоящий за этим ритуалом, был ровно тем же, что стоял за исследованиями Кроули: общественные табу, нарушенные в религиозном контексте, могут вылиться в большой духовный рост.48

И, наконец, мастера, известные, как Агхори, представляют собой столь экстремальную манифестацию этой формулы, что к ним в Индии относятся со страхом и благоговением, веря, что они перешли через все границы добра и зла. Наиболее известная их деятельность сосредоточена вокруг самого главного человеческого табу — смерти. Агхори могут спать на кладбищах, порой в одном гробу с покойниками. Они ждут и наблюдают, будучи готовы возрадоваться вскрытию черепной коробки человека, ибо для них это означает окончательное освобождение души. Раз или два в жизни, последователь Агхоры поедает кусок человеческого мозга, ибо мозг есть первое место, в котором проявляются волнения человеческой души, и последнее место, из которого душа освобождается. Даже некрофилия не является для них чем-то незнакомым.49 Погружаясь в предмет самых больших страхов — человеческую смерть и разложение — Агхори не только пытаются договориться со смертью, но также — как Кроули, как мистики Хабада и как тантрики — подойти ближе к пониманию Бога.