Пятница, 08 июля 2016 08:29

Роберт Антон Уилсон «Исторический иллюминатус» Часть 1. Дурак

Роберт Антон Уилсон

«Исторический иллюминатус»

Часть 1. Дурак

Во время своего пребывания во Франции [якобиты] активно участвовали в распространении франкмасонства. [Они] установили более тесную связь франкмасонства с различными течениями, считавшимися розенкрейцерскими – например, алхимией, каббалой, и герметизмом.

Майкл Бейджент, Ричард Ли, Генри Линкольн «Святая кровь, святой Грааль»

Что наиболее всего поражает чужестранцев в Неаполе – это убийства, ставшие здесь обычным делом.

Йохан Вольфганг фон Гете «Письма из Италии», 1792

Сигизмунд Селин заплутал в темном лесу в компании индейца, ищущего верховный вакан. В то же самое время другой частью своего ума он прекрасно сознавал, что происходит вокруг него в соборе Сан-Франческо ди Паола. Было воскресное утро Пасхи. В раннем подъеме ради мессы есть своя хитрость, - всегда говорил дядя Пьетро, - она заключается в последующем погружении в глубокую медитацию, тотальном опустошении разума, благодаря чему таинство причастия может мягко заполнить тебя, но не стоит слишком расслабляться, иначе люди с соседней скамьи вдруг услышат твой храп.

В такой глубокой пассивности Сигизмунд наблюдал за тем, как священник готовится к причастию, и в то же время слушал рассказ индейца о вакане (чем бы это ни было), стараясь не упасть головой вперед, что выдало бы его состояние полусна. Он чуть не упустил из внимания четырех незнакомцев в черном, приближающихся к скамье Малатеста.

Сие есть Тело Мое," торжественно распевал священник на латыни.

Латинский язык похож на итальянский, как говорят, и все же это еще не итальянский, хоть он и был когда-то латынью. Где-то в прошлом, может, шесть или семь сотен лет назад неаполитанцы говорили на чем-то среднем между латинским и итальянским, эдаком промежуточном языке. (9)

Ибо сие есть Кровь моя…"

Знали ли тогда, что говорили на промежуточном языке? И что в будущем хлеб и вино станут плотью и кровью Христа в Таинстве Причастия. Сигизмунд сделал для себя удивительное открытие, что в определенной вычисляемой точке времени хлеб был наполовину Христом, а язык был наполовину латинским и наполовину итальянским. А затем он увидел, что четверо незнакомцев достали из-под своих плащей кинжалы и ускорили шаг.

Мальчик Сигизмунд совершенно освободился ото сна, думая, что происходящее похоже на одну из детализированных фресок Филиппо Липпи: слишком быстрое развитие событий, слишком много перемещающихся персонажей, слишком много красок и неистовства, чтобы можно было охватить все сразу разумом. Четверо мужчин в черном единовременно стали вонзать кинжалы в дядю Леонардо Малатеста, а в перспективе над этим высился священник в своей голубом с золотом облачении. И там же был он, Сигизмунд Селин, сидевший на правом краю скамьи Малатеста, потому что скамья Селинов была слишком тесной. И здесь, в новом центре всеобщего внимания, был дядя Леонардо, вытаращивший глаза (словно рогоносец из комедии, подумал мальчик) так, словно бы он сам не мог поверить в происходящее, а незнакомцы вонзали кинжалы в его живот снова и снова.

И тетя Джина, прелестнейшая женщина Неаполя, как говорили, упала на Сигизмунда, она кричала, ее голубая юбка была в алых пятнах крови. На мгновение ему показалось, что все закружилось вокруг него – латынь сменялась итальянским, сон оборачивался кошмарной реальностью, пшеница превращалась в хлеб, хлеб превращался в Христа, пшеница тогда оказывалась плотью, а символическая жертва Христа становилась реальной жертвой дяди Леонардо. Сигизмунд подумал, что его сейчас вырвет, потому что кровь была теперь и на нем, а священник рек проклятия. Таинство причастия обернулось дьявольской мессой, и вместо того, чтобы что-то предпринять, Сигизмунд стоял как вкопанный, вспоминая объяснения отца Ратти о том, что хлеб остается телом Христа даже если упадет на пол и покроется грязью и нечистотами (и кровью тоже? – интересовался Сигизмунд). (10) Потому что вся вещественная видимость была катастрофой, но духовная сущность осталась прежней, здесь все еще был Бог, независимо от телесности катастрофы. Необходимо понимать эти моменты, чтобы пройти итоговую аттестацию по религиозному знанию. И вот сквозь головокружение к нему пришла безумная мысль: мы пришли сюда, чтобы есть мясо и пить кровь.

Но потом он уверился, что его не вырвет. Я Селин, и также я Малатеста.

А все остальные, в том числе его брат и несколько их кузенов, кажется, носились, расталкивая друг друга, некоторые пытались убежать, другие - добраться до места совершения злодеяния, чтобы помочь дяде Леонардо. Священник по-прежнему стоял, остекленев, и глупо оглядывался через плечо (почти как человек, заподозривший дыру на седалище своих штанов), высоко над своей головой он держал гостию, тело Христа, и глядел сверху вниз на то, как человек забивает человека в нынешний день 1764 года от рождества Христова. И среди происходящего находился он, мальчик Сигизмунд, пытающийся встать и оттолкнуть от себя маму и тетю Джину, чтобы помочь дяде Леонардо. Он по-прежнему видел происходящее как фреску, созданную Липпи или Анджелико, неподвижный, словно стрела парадокса Зенона, сюжет, и сам Сигизмунд не мог двинуться с места – «я не трус» шептал он, вероятно, ища самооправдание в том, почему его парализовало, ведь его все равно никто не слышал.

А затем убийцы отступили, все четверо в единый момент, словно то была инсценировка из оперы Вивальди. Четверо смуглых южан, одетые в простую черную шерсть, двинулись прочь по направлению к четырем углам церкви, оставляя дядю Леонардо. Он вдруг оказался совершенно один, на нем была золотошвейная парча Малатеста, отчего происходящее еще больше походило на картину: их черный против его ярких цветов. Сигизмунд наконец вышел из оцепенения и запрыгнул на скамейку, чтобы с нее броситься на ближайшего убийцу и тут же вцепиться в вооруженную руку, руку, которая могла убить. Пытаясь развернуть свинью к себе, чтобы нанести удар в лицо, он удивился тому, как легко это далось, - сицилиец быстро и проворно крутанулся, словно детский волчок, как раз благодаря тому приему, которому учил Джанкарло Тенноне, учитель фехтования, - он заключался в том, что человек должен закрутиться, если его толкнуть и потянуть должным образом. Но все пошло не так, как планировал мальчик, потому что прежде чем он успел нанести удар, он почувствовал жжение и влажность и понял, что сам получил удар кинжалом. Это было невозможно: он удерживал грязного пса за вооруженную руку. И он пытался осознать произошедшее, все еще удерживая руку с кинжалом, а когда почувствовал второй жгучий порез - понял, что сицилиец поймал его на старом трюке из книжки: гнусный подлый пес взял второй кинжал в левую руку, будь он проклят и да будет ниспослана чума на город, в коем он родился.

И как Сигизмунд потерял хватку, не зная, полоснули ли его по артерии, он уставился прямо в глаза убийцы (глаза со странным проблеском фиолетовых заплывов среди черноты) и понял то, во что не мог, не имел возможность поверить.

Сицилиец не хотел убивать его.

Нет, даже больше: убийца (который был молод, немногими годами старше самого Сигизмунда) был решителен в том, чтобы не убивать его, словно бы он поклялся в этом на могиле своей матери при полной луне, возможно даже плюнул через плечо. Жизнь Сигизмунда была сохранена для чего-то еще. Иногда в человеческих глазах можно прочесть многое, - утверждал дядя Пьетро. Это своего рода магическая способность, и в особые моменты душевного волнения она доступна каждому, не только ведьмам. Если ты будешь открыт, - говорил дядя Пьетро, - то эта способность может подсказать, что дальше собирается предпринять в поединке твой противник.

А затем Сигизмунд споткнулся, вся церковь на мгновение странно завертелась, потому как его тошнило от обилия его собственной крови, хлещущей из руки, - так вот наглядно словно бы сама жизнь покидала его багровыми потоками, убийца же вырвался и сбежал.

Сигизмунда посетила мысль: их тренируют молодыми в Сицилии; и потом: его лицо мне знакомо, но будьте прокляты мои глаза, если я знаю, где всегда видел его раньше; затем он позволил себе мысленно усмехнуться: Боже Всемогущий, он, возможно, позволяет себе только одно убийство на утро Пасхи; может быть, это своего рода благочестие. Может быть, он воздерживается от лишения девушек девственности по праздникам Святого Януария и не грабит слепых и хромых во время Великого поста. (13)

Потому что уцелеть от такой твари — полностью подготовленного профессионального убийцы — это как если бы ты открыл дверь своего дома и обнаружил, что находишься в Багдаде или Китае. Это нарушение порядка вещей. Единственное объяснение действиям этого чудовища было жутким для осмысления: должно быть, это старая, жестокая сицилийская игра, которую можно сравнить с вонзенным ночью в твою подушку, совсем рядом с горлом, кинжалом. Это такое сообщение о том, что ты на время избежал незавидной участи, но необходимо выяснить, что им нужно, иначе в следующий раз пощады не будет.

Но, возможно, он позволил своему воображению разыграться. Убийца был юн; может быть, проклятие фиолетовых глаз померещилось ему в момент паники. А может быть «Сирано» Мальдонадо (единственный, кто мог стоять за этим) заплатил только за одно убийство. В убийстве, возможно, как и в других профессиях, подумал Сигизмунд: ты не разбогатеешь, прибирая одного по цене двух.

«Боже мой, мне омерзительны все мои грехи», захлебываясь собственной кровью проговорил дядя Леонардо в попытке совершить акт раскаяния, и он стал падать, его глаза блестели, как драгоценные камни, и пустели, а потом он с таким грохотом ударился об пол, отчего мальчик понял значение фразы мертвым грузом.

Казалось, кровь была повсюду и на всем. Сигизмунда вырвало один раз, а затем он порвал на себе рукав, чтобы сделать жгут для руки. Он всегда предполагал, что люди умирают благородно, произнося героические речи. В том же, что случилось, было столько же величия и драматизма, как если бы в этот момент Сигизмунд увидел повара, вынимающего внутренности из курицы.

Дальнейшее снова было обычной жизнью, время потекло в своем обыкновенном режиме без всяких скачков и зависаний, разве что Сигизмунд все еще испытывал небольшое головокружение, хотя порезы на руке выглядели неглубокими. Дядя Пьетро взял на себя руководство, как он это обычно и делал: отец Сигизмунда, Гвидо Селин, в такие моменты орал, брызгая слюной, на что никто не обращал внимания, а вот Пьетро говорил спокойно и уверенно, (14) и Сигизмунд знал, что каждый сделает то, что на него возложит дядя Пьетро, просто потому, что он, Пьетро Малатеста, не мог представить (или не позволял себе даже предположить), что кто-кто будет настолько нагл или абсолютно глуп, чтобы перечить его распоряжениям.

Так мальчик Сигизмунд Селин (который был самым выдающимся юным музыкантом во всей Италии после Антонио Вивальди, согласно оценке только двух людей, но чье мнение имело значение, - это его самого и дяди Пьетро) всего за несколько минут узнал, что люди не умирают так, как это происходит в операх. Дядя Пьетро потащил его к цирюльнику через Виа ди Рома, - так быстро, как они оба могли бежать, а следом от раненой руки тянулась кровавая тропинка, потому что жгут был наложен неправильно и начал свободно болтаться, рассекая воздух словно крылья летучей мыши в темной комнате.

В этот момент во всех концах Неаполя начали звонить церковные колокола: всюду проводили службу после причастия, за исключением Сан-Франческо ди Паола, где, вероятно, все еще вытирали кровь. Они празднуют Воскресение, - подумал Сигизмунд; они делают это не для того, чтобы поглумиться над нашим несчастьем. Я не должен позволять себе думать, будто колокольный перезвон – это удары тысячи демонов о наковальни ада, что означает празднование последнего злодеяния против Бога и Человека.

Он все еще не мог поверить в то, что убийцы (пусть они и сицилийцы, кои по определению - дети дьявола) действительно ударили в самый святой момент Таинства, когда дух Христа возник в церкви, и во время религиозных праздников, в течение которых каждый посещал мессу, чтобы поблагодарить Бога за окончание эпидемии тифа. Это было так, словно бы они хотели показать Христу, перед самым Его лицом, что они столь же презирают религию, как и человеческую жизнь – как если бы они были воплощением демонов.

Данте поместил убийц, в зависимости от чудовищности их преступления, на разных кругах (15). На самом дне Ада, на поясе Каина находятся те, кто вероломно убил своих друзей или родственников. Там должна быть особенно глубокая яма, - подумал Сигизмунд, - для тех, кто убивает в церкви по Пасхам, чтобы поглумиться над Божией милостью.

Но было неожиданностью узнать, что его уже считали героем - слух опередил его по Виа ди Рома до лавки Портинари на Виа Кристофоро Коломбо, где, казалось, собрались все мальчишки Неаполя, чтобы с благоговением увидеть, как будет мастерски наложен свежий бинт. Все они пытались рассказать друг другу о том, что он совершил, и требовали от него деталей. Один безбородый с прыщавым лицом кричал так, лишь бы его услышали среди остальных (дядя Пьетро и цирюльник были единственными взрослыми здесь), и все были взволнованы, им так не терпелось получить ответы на свои персональные вопросы, что никто не замечал попытки Сигизмунда задать свой собственный вопрос, пока ему не пришлось проорать его, покрывая остальные голоса, чтобы быть наконец услышанным:

«Те безродные сбежали?»

И когда он получил горький ответ, к которому уже был готов, он сохранил свое лицо сосредоточенным, потому что здесь был дядя Пьетро, и он знал, что хотя уже год как есть белое липкое доказательство его взрослости, для семьи он все еще мальчишка. Мальчишка; шумная неприятность; конечно, немного лучше, чем девочка, но ему все же не стоило доверять взрослые мужские дела.

«Профессионалы?» спросил цирюльник, синьор Портинари, потерявший двух детей из-за тифа.

«Вот этот юный идиот боролся с имеющим еще один кинжал в левой руке» холодно ответил дядя Пьетро, сдерживая все в себе.

«Ага», сказал синьор Портинари. Он многозначительно повторил, как будто не предполагал этого: «Профессионалы». Он всегда был немного медлительным, и во лбу был приблизительно на полдюйма выше гориллы. Затем он спросил, резко и болезненно затягивая бинт: «Сицилийцы

«Похоже на них», ответил дядя Пьетро.

«Ага», старый Портинари задумался, словно математик, решающий уравнение. «Профессионалы»

(16) И Сигизмунд знал – каждый в Неаполе знал – что подразумевается под сицилийскими профессионалами. Дядя Пьетро часто говорил, это был известный факт, что сицилийцы являются старейшим и самым непокорным народом на земле, старее Римской Империи и Цезарей, даже старше этрусков и минойцев, - этот народ так стар, что его пути и замыслы были непонятны никому, кроме самого Дьявола. Если сицилиец достаточно решителен – каждый был уверен в этом – он убьет тебя, даже если это будет означать его собственную смерть, - это соблюдение чести, что неаполитанцы еще могли понять, но безумные сицилийцы пошли дальше, гораздо дальше. Они убили бы тебя даже если бы это означало смерть их семьи, или всего их города, или даже самой Сицилии. Дядя Пьетро говорил, что зная себя как меньшинство на земле, они словно сочли за единственный способ выжить - не заботиться о выживании, а быть настолько безумными, что никто не стал бы бросать им вызов. Словно пчела, - говорил дядя Пьетро, - которая умрет после того, как ужалит, лишь бы быть уверенной, что никто не перестал уважать яички пчел.

У Неаполитанцев даже была шутка, что есть четыре типа сами-знаете-чьих сынов: обыкновенный сын, коего можно встретить в повседневности и который возьмет вас на заметку только в том случае, если вы встанете у него на пути к выгоде; обращающийся сын, который всегда будет сами-знаете-чьим сыном, неважно, при каких обстоятельствах вы встретите его; сын на колесах, который поедает обычных и обращающихся сыновей на завтрак и жует посвященного епископа в обед, и, наконец, трансцендентный сицилийской сами-знаете-чей сын, который является платоническим идеалом, к какому могут только стремиться все другие сыны. Если хочешь доказать свою храбрость, - часто говорил дядя Пьетро, - попробуй забрать еду из-под носа у тигра или пни льва по яичкам, но если хочешь, чтобы правнук правнука второго кузена садовника ходил по улице без оглядываний через плечо все время, никогда, Христа ради, не вступай во вражду с прелюбодействующими сицилийцами.

(17) Потому что сама Сицилия и каждый до последнего сицилийца могли быть стерты с лица земли, уничтожены, вытравлены, и каждый упрямый как осел сицилиец согласился бы на это, готовый пойти так далеко, если бы возникла такая необходимость лишь ради того, чтобы просто убедиться, что никто и нигде не перестал уважать сицилийцев. Дядя Пьетро говорил, что мошенник-профессионал может обмануть торговца армянскими коврами лишь раз из миллиона, и демон из ада может напугать испанца один раз из миллиона миллионов, но даже сам Господь Бог и двенадцать апостолов, помогающих ему, не смогли бы остановить совершенно решившегося на что-то сицилийца, сперва не убив его, а затем пришлось бы методически убивать его братьев, затем - его двоюродных братьев и дядь, следом - его троюродных братьев и двоюродных дядь, и, конечно же, двоюродных сестер, и любого едва научившегося ходить ребенка, уже способного бросить камень, и так до бесконечности, и пока сам Господь Бог не убьет последнего сицилийского пра-пра-деда, еще способного еле-еле ковылять на костылях и отхаркиваться, они продолжали бы возникать, неотвратимые, как Он Сам, потому что именно так Сицилия пережила и греков, и Суллу, и Велизария, и норманнов, и гогенштауфенов, и всех и каждого, кто бросал им вызов, и вся Южная Италия со времен своего возникновения.

В Неаполе никто не прекращал уважать сицилийцев, также и никто в Риме: даже Папа, как говорил дядя Пьетро, каждую ночь молился, чтобы никто ненароком не обидел сицилийца. Некоторые утверждали, что сицилийцев боятся так далеко, как в Римини или Флоренции, или даже в Испании, куда ушел божественный Скарлатти, или даже дальше Альп в Баварии, где все женщины были знаете какими, а мужчины еретиками и колдунами.

Теперь они возвращались мимо Неаполитанского залива, что переливался словно серебро и олово, а утреннее солнце румянило его медью. Дядя Пьетро говорил, что жители Венеции и даже Англии проходили тысячи миль, лишь бы поглазеть на этот залив, а наглазевшись - вернуться домой, чтобы рассказать своим завистливым соседям, какое же это должно быть везение - быть неаполитанцем. Они шли напротив Палаццо Реале и мимо великолепного золотого Театра Сан-Карло, где он (мальчик Сигизмунд) получил часть своего образования и, что самое главное, случайно встретил здесь Вивальди, Джомелле и Перголезе (хотя по собственной инициативе он обнаружил Скарлатти и Телеманна). Золотой театр был единственной хорошей вещью, которую жирный боров Бурбон Дон Карлос сделал для Неаполя, - Дядя Пьетро однажды сказал, - очень тихим голосом, конечно, - что еще можно была ожидать от исчадия ада, полу-француза, полу-испанца, за исключением оперного театра в виде золотого свадебного торта, впоследствии названного своим патроном ни больше, ни меньше, чем святым (saint), чтобы афишировать всем потомкам свой хороший вкус. Что еще мог придумать этот вероломный испанский француз, лишь бы любым способом нагадить неаполитанцам?

Рука начала болеть, ее охватила болезненная пульсация, напоминающая нытье зуба, в котором пошел абсцесс.

«Эти безродные, как ты их назвал, - и где же мальчики твоего возраста учатся так выражаться» тараторил дядя Пьетро, не обращая внимания на театр и пытаясь избавиться от собственного негодования, «эти твари, не имеющие ни отца, ни матери, эти шлюхи за ничтожные пол-лиры порождены козлами, псами и берберийскими обезьянами, если быть точным, эти ублюдки в черном, убившие моего брата, чтоб они горели в адском пламени миллион вечностей, скорее всего уже покинули Неаполь. Настоящие профессионалы, как и сказал старик Портинари, и очень хорошо подготовленные, чтоб у их жен случился выкидыш, а их матери ослепли. Это может быть славной семейной традицией: деды их дедов могли совершать подобную работу для Борджиа».

«Но почему?»

«Почему?» Пьетро встал как вкопанный посреди улицы и уставился на мальчика. «Чем еще Неаполь, или, раз уж на то пошло, Портичи, или Ресина, или весь нижний полуостров славятся, если не высоким качеством и избытком профессиональных душегубов и всевозможных угроз для жизни? Мы украшение, предмет зависти, самый пик мира, парень. Пусть иноверцы турки хвастают своими богатствами и гаремами, а французы своими драматургами и философами, у нас здесь самые совершенные художники ножа. То, что мы должны жить в этом дурдоме Неаполе и называться людьми, это, как ты можешь видеть, Сиги, шутка. Человеческие создания. Подобие Божье. Разумные животные, сказал Аристотель. Разумные…»

(19) И затем он, дядя Пьетро, зарыдал. Самый лукавый и (как некоторые говорили) хладнокровный человек в Неаполе, беззастенчиво рыдал, стоя посреди улицы.

«Я дразнил его» сказал он, опираясь на плечо мальчика. «Когда мы были детьми, я дразнил его мелкой креветкой, и я задирал его. Господи прости, Господи прости нас всех, мы все такие дураки», все его тело на мгновение содрогнулось в спазме.

«Дядя» сказал мальчик, смущенный и испуганный.

«Я знаю, знаю. Но это всего лишь шутка, видишь». Пьетро Малатеста выразил протест, больше Богу, вероятно, нежели мальчику. «И вот когда тиф закончился и все снова кажется безопасным, убийство обрушивается на нас, как гром среди ясного неба. Час назад он был просто одним из моих братьев, не самым умным из всех, самым последним, кому я мог доверить важные финансовые вопросы, но когда они его убили, я понял, что я всегда должен был уважать в нем — ведь он был самым добрым из нас, лучшим христианином! Лучший муж, лучший отец, лучший мужчина! Я был слишком занят зарабатыванием денег, чтобы замечать такие мелочи. Мы все слишком заняты. Господи, Господи, Господи!”

После этого Пьетро Малатеста подобрался, его лицо снова было спокойно и замкнуто, за исключением темных страдающих глаз. Эти глаза Малатеста люди сравнивали с соколиными: столь холодные, что это устрашало, столь умные, что их холодность была сама по себе предупреждением.

Когда они пришли домой, все были здесь - каждый Селин и Малатеста Неаполя. Тетя Джина по-прежнему плакала. Мужчины разговаривали очень тихо, еще больше понижая голос, когда Сигизмунд, или любой из других детей, проходил мимо, так что все было ясно. В свои четырнадцать он все еще был мальчишкой: его не включали в обсуждение. Ему придется начинать отдельную, личную вендетту.

Но невыносимым было то, что ни разу за весь день траура, с утра и до сумерек, в перешептываниях никто не назвал имя, так что Сигизмунду хотелось выкрикнуть его, проорать в их уши: Граф Мальдонадо. Сирано Мальдонадо, с его огромным шнобелем, всегда вынашивал планы против Малатеста с таких давних пор, какие только можно вспомнить.

(20) (Но позже, после его собственного покушения на убийство, Сигизмунд размышлял: это было музыкой, всегда. Потому что если его преследовали видения героического, ейдолон человеческого совершенствования, что некоторым казалось безумным и, в конечном счете, фарсом для него самого, то была музыка, которая будоражила и воспламеняла его – музыка, произведенная человеческими существами, мужчинами, которые вообще не во всех случаях замечательные или благородные люди, многократно произведенная мужчинами, которые раздражительны и надменны, словно избалованные пудели французской контессы, но все же в их музыке был тот голос, настойчивая каденция чего-то нечеловеческого, нечто такое, к чему стремятся только люди и к чему способны только приблизиться, как любой нарисованный мелом круг стремится к правильному Платоническому кругу, как каждая душа стремится к Богу, как и все сами-знаете-чьи сыны стремятся достичь блестящего, ослепительного совершенства сицилийского сами-знаете-чьего сына.

Итак он, Сигизмунд Селин, решил встретиться с графом Мальдонадо, или хотя бы с первым попавшимся носатым Мальдонадо. Потому что это была мойра, как говорили греки: судьба предопределена, норнами сплетены узы, все прошедшее объединяется в единый водоворот, как и утром более года назад, когда он проснулся и обнаружил на постельном белье теплое белое свидетельство его возмужалости, обильное и липкое (сперва он испугался, что мама заподозрит его сами-знаете-в-чем, а это один из самых страшных грехов); и вот случился еще один шаг к взрослению, во время злосчастной паваны в Сан-Франческо-ди-Паола – Таинства Причастия не только Христа, но и смерти.

И он потерпел неудачу. С ним могли обращаться как с героем, но он знал, что он олух. Он учился фехтованию в течении трех лет, изучал каждый прием парирования, чувствуя, как знания откладываются буквально в его мышцах, благодаря чему вырабатывался автоматизм. Сейчас он был лучшим в классе. Но это оказалось всего лишь мальчишеской игрой, не взрослой реальностью: в своем первом настоящем поединке он потерял голову и вел себя как мальчишка против мужчины, и его было легко одурачить – и легко убить, если бы только у сицилийца не было некой загадочной причины пощадить его.

Тупой клоун. Если бы он исполнил подобное классе, Джанкарло Тенноне унизительно съязвил бы. Тенноне называл поступающих подобным образом отважными дураками и периодически повторял, подобно своему патеру Ностеру, «отважные дураки умирают первыми». Тенноне был светловолосым северянином родом из Милана, он знал о фехтовании больше, чем чертова бабушка сами-знаете-о-чем. Он преподавал во Флоренции и Риме, даже в Париже до переезда в Неаполь, где под местным солнцем хотел утешить свои старые кости.

Когда солнце окончательно закатилось, детей отправили по их комнатам. Сигизмунд стоял у своего окна, смотря на переходы цветов в небе из мандаринового в нежно-коричный, и сочинял вариации на тему Вивальди в своей голове, так же, как, возможно, великий, гениальный Телеманн делал это, хотя тетя Джина все еще истерила в гостиной. Он был совершенно безмятежен, работая с музыкой. Он точно знал, что собирался сделать.

Он услышал голос дяди Антонио: «я помню, как мы были мальчишками. Он боялся крокодилов в Африке, о которых кто-то рассказал ему. Маме пришлось убеждать его, что крокодилы никогда не переплывут Средиземное море и не доберутся до Неаполя". “Господи, прости”, сказал дядя Пьетро. “Я дразнил его, говоря, будто слышу, как крокодилы поднимаются по лестнице в темноте…»

Сигизмунд словно ребенок припомнил собственные страхи, и подумал, как было бы ужасно лежать в постели в темноте и слышать скользящих к двери рептилий.

Когда сумерки обернулись ночью, он зажег рядом с кроватью свечу и стал записывать свою новую мелодию, добавляя больше гармоничности. Он не хотел играть на клавесине сейчас; это было бы кощунством. Но мотив стал приобретать столь изощренные формы, что он должен был зафиксировать его прежде, чем тот улетучится: это было подобно Мойре, судьбе, вяжущей и гогочущей, вяжущей и гогочущей, словно она вплела миллион жизней в схему, о которой никто не догадывался. (22) С перекрещиванием рук соната будет звучать скорее как Скарлатти после вариации на третьем такте. Сочиняя в то же время планировал: где он это сделает, когда он это сделает, как он это сделает. Они должны будут считаться с ним как со взрослым после того, как его кинжал окрасится красной кровью, кровью собак Мальдонадо.

“У Бога для всего есть причины” услышал он голос отца снизу.

“Иногда я не верю в Бога”. Это была тетя Джина, все еще
в истерике.

“Джина! Не в такое время. У стен есть уши”. Это был дядя Пьетро. Он всегда называл доминиканцев domini-canis, когда они были вне пределов слышимости: Божьи псы. Очень хитрая зацепка в языке, и ведь правда, что доминиканцы подобны гончим. Все в Неаполе боялись этих волчеглазых бюрократов Святой инквизиции.

Но можно назвать вещи в музыке, что закручены даже более забавно, чем выражение domini-canis. В противовес можно сказать Ля и не-Ля и одновременно Ля-и-не-Ля вместе, производя обезьяну Аристотеля и переплетая шутки так, что никто, кроме другого музыканта не смог бы понять их, но каждый был бы развлечен и без знания, почему звучание музыки столь веселое и все же столь же постоянное, как таблица умножения.

Если я завтра умру, подумал он, я никогда не буду больше писать музыку, которую я слышу, будучи в одиночестве. Я попаду на небеса, и люди никогда не скажут Селин и Скарлатти и Вивальди. Они даже не скажут Скарлатти и Вивальди и Селин. Если они и скажут Селин - это будет вообще относиться к семейному винодельческому делу.

«В конце концов он был освобожден от проклятых рыцарских книжек» всплыло из бездны памяти предложение, и тогда он увидел смеющееся лицо дяди Пьетро, - смеющееся беспомощно, пока слезы блестели в его глазах, и он вспомнил полную последующую сцену. Это было много лет назад, когда ему было всего девять, и Пьетро помогал ему с французским и испанским; они работали над великим Дон Кихотом замечательного Сервантеса. Это была очень грустная сцена, но предложение показалось дяде Пьетро нестерпимо уморительным, он смеялся и смеялся, как однажды посмеялся Сигизмунд, когда он и некоторые другие мальчики привязали кошку к веревке колокола в соборе, после чего звон и мяуканье вперемешку с воем перебудили весь город. Поэтому Сигизмунд нервно спросил: “Что здесь такого смешного?” Дон Кихот был убит горем, разочарован и в отчаянии.

И дядя Пьетро сказал: “тебе бы мои годы, чтобы понять”.

Это было типичным ответом взрослых девятилетним детям, и давали его слишком часто, особенно если пытаешься получить более детальную информацию сами-знаете-о-чем, и причиной, по которой дядя Пьетро был любимым дядей Сигизмунда, было то, что, как правило, он не говорил так Сигизмунду. Даже в этом случае, чувствуя нарастающее негодование мальчика, Пьетро быстро добавил: «Извини. Есть некоторые шутки, которые нельзя понять, если не был дураком много, много лет и наконец не поумнел, а потом не узнал, что просто стал другим типом дурака».

Скользнув под одеяло и задув свечу, Сигизмунд задался вопросом, почему дядя Пьетро, которого обычно считали настолько хитрым, что он был способен своровать нижнее белье Макиавелли, не снимая его блузы и штанов, должен считать себя дураком какого-либо типа. И тогда он представил дядю Пьетро, более тонкого и более высокого, так что он был похож на Дон Кихота с иллюстраций, а затем вошел Санчо Панса, но он не был похож на иллюстрацию вообще, на самом деле в нем было что-то темное и тератологическое, и тогда Сигизмунд понял, что это не Санчо Панса вовсе, а лиловоглазый убийца из церкви. А потом, куда бы он ни пошел, от дома к дому и от двери к двери, дома никого не оказывалось, все жители Неаполя, казалось, исчезли, и когда он брел по улицам и переулкам в поисках помощи, лиловоглазый убийца был всегда позади него, не очень близко, но и не очень далеко. Затем он оказался в особняке чертова графа Мальдонадо, и в ванной была Мария, абсолютно голая, он захотел наклониться и увидеть ее сами-знаете-что, да простит его Бог, но между ними возникла ветряная мельница, заслонившая ее, а затем вошел убийца, и все началось сызнова: хождения от дома к дому, в которых никого не было, Неаполь был пуст, если не считать его самого и его неумолимого преследователя.

“Отче наш, сущий на небесах,” молился он: “да святится имя Твое. Да придет Царствие Твое . .»

Он закончил молитву и продолжил "Аве Марией", тогда его страхи пропали.

Он спустился черным ходом в уборную, приказывая себе не думать о крокодилах. Пока он мочился, он вдруг вспомнил день где-то полутора годами ранее. Дядя Леонардо пришел с рынка сразу после еженедельного развлечения — дискуссии о том, чья сестра была или не была сами-знаете-чьей - и он естественно спросил, отчего такое волнение. “Просто еще одно убийство,” ответил Сигизмунд. И дядя Леонардо мрачно уставился на него, повторив: “Просто очередное убийство’. Боже мой, мальчик, вот что Неаполь делает с нами? Двенадцати лет от роду и говоришь - просто еще одно убийство.’ По крайней мере, помолитесь о бедном мертвом ублюдке, кем бы он ни был.”

А теперь последней жертвой стал сам дядя Леонардо, последний бедный мертвый сами-знаете-кто. На севере ситуация была не такой. Там также есть преступники и убийцы – они есть везде; это следствие первородного греха, говорил отец Ратти – но ни одно другое королевство не может засвидетельствовать то, что дядя Пьетро назвал недобрососедским использованием режущих предметов, подобно тому, как это было на территории между Неаполем и Сицилией. Впервые в своей жизни Синизмунд задумался, отчего это так. У нас величайшие музыканты и лучший климат, а дядя Пьетро, который везде побывал, говорит, что никто не смеется так много, как неаполитанцы; почему же у нас также много убийц?

(25) Возвращаясь вверх по лестнице, он решительно не позволял любой из затаенных теней выглядеть как снующие крокодилы. Можно контролировать свое воображение даже будучи темпераментным, единственным творческим в семье. Даже если бы была ночь мертвецов, когда (как говорят) открываются могилы и бродят существа, которые в действительности должны бы ползать, а ведьмы катаются по небу. Даже если некоторые тени действительно выглядят подозрительно, как крокодилы.

Когда он вернулся под одеяло, он стал прокручивать свою новую сонату в голове, но так, как это звучало бы на настоящем клавесине. Он хотел бы завтра же выполнить свою задачу, бесстрашно, как мужчина. Постепенно музыка клавесина усложнилась, стала больше походить на блестящего Скарлатти — он больше не писал ее — а затем оказался в Ватикане с гигантским цыпленком, потом вошел сам Скарлатти и Сигизмунду снова пришлось идти с индейцем искать золотые воды вакана, повсюду им попадались крокодилы, и они свернули в темный лес . . .

А затем он снова проснулся, солнце, наполовину скрытое краснеющими облаками, поднялось высоко над горизонтом, виднеющимся из окна спальни.

На мгновение ему показалось, что все ужасы были одним длинным кошмарным сном— убийство дяди Леонардо, путешествия в Америку к охотящимся крокодилам и преследования убийцы по Неаполю, — но теперь он проснулся и все закончилось.

Его рука болела. Он действительно был ранен. Смерть дяди Леонардо не была частью сна.

Он сел и стал обдумывать предстоящую задачу. Он хотел сделать это, выполнить личную вендетту, после чего все должны будут относиться к нему как ко взрослому.

Но когда он оделся и вышел в сад, где Селины всегда завтракали в солнечные дни — его потрясло лицо мамы. Похоже, это горе, подумал он; в этом вообще нет ничего благородного, это просто уродливо и жалко. Ведь маме было только тридцать три, но теперь она выглядела так, будто ей не меньше пятидесяти или даже больше. Он подумал о заболевании сердца, которое убивает очень многих от внезапной утраты, и он молился Богу, чтобы это не убило маму.

Смерть - это как приливы и времена года, как-то сказал дядя Пьетро: это случается так же неизбежно и закономерно, отчего практически успокаиваешься. Нам может не нравиться зима или старость, но мы знаем, что они приходят ко всем, святым и грешникам, благородным Малатеста и оборванным крестьянам, также как тикают часы от полудня до полуночи для всех людей. Но убийство-то - это совсем не тот случай, с горечью думал Сигизмунд: это как удар молнии, личная месть Бога. Хуже для выживших. Почему выбор пал на одного из нашей семьи? должны они спросить. У Бога есть особая причина иметь на нас зуб? Это, - думал Сигизмунд, - как если бы мы во всем мире были выбраны, чтобы раскрыть темную загадку: мы должны понять, почему, когда священник призывает Бога войти в церковь, в ответ может прийти смерть.

Не глядя ни на кого, Сигизмунд пожелал всем доброго утра, смущенный своей жалостью и чувством вины, коего не мог понять.

Все дети Селинов были мрачны; даже маленький четырехлетний Гвидо понял достаточно, чтобы быть подавленным. Восьмилетняя Беатрис была почти столь же изможденной, как мама; наверное, подумал Сигизмунд, Беатрис уже поняла, что это не как у старых людей, как у дедушки, который умер, что она сама может умереть в любой момент. Шестилетняя Бьянка была просто сбита с толку; если дядя Леонардо находится в небесах, она думала, вероятно, отчего же взрослые так несчастны?

Они молча ели инжир, жесткий черный хлеб, обмакнутый в оливковое масло, и горячие колбаски. Папа Гвидо смягчил свой хлеб в вине вместо оливкового масла, но детям так не разрешали.

Сигизмунд думал о своем двоюродном брате Антонио, сыне дяди Леонардо. Антонио считали, как и самого Сигизмунда, “чувствительным”, хотя и не творческим; он всегда действовал как во сне, погруженный в очень личные мысли. Невозможно было представить, что Антонио чувствовал этим утром. Если бы это был папа Гвидо вместо дяди Леонардо, думал Сигизмунд, я чувствовал бы то же, что и сейчас? Это нельзя просто представить, потому как то, что он чувствовал сейчас он не предполагал до убийства.

(27) Папа Гвидо наконец-то попытался рассеять тоскливую атмосферу, нависшую над столом. “Ну что ж,” сказал он, “по крайней мере, погода по-прежнему яркая и солнечная.” Мама посмотрела на него так, будто он был слабоумным, и он снова выглядел виновато.

Сигизмунду хотелось, чтобы дядя Пьетро был здесь. Пьетро всегда знал, как изменить настроение в комнате, как правило, без помощи других и даже не сознавая, что он делает это. Папа Гвидо сказал, что “Пьетро говорун”, как он называл его, мог пописать на твои ботинки и убедить тебя, что это от дождя. Но Пьетро завтракал со своей семьей, тетей Виолеттой и двумя их дочерями высоко на холме, на Виа Каподимонте, где Малатеста живут уже более века. Дядя Пьетро сказал, что там хорошо жить, потому что с того места открывается перспектива: если можно видеть весь город перед собой каждый раз, когда выглядываешь из окна, можно стать философом, потому что в конечном итоге понимаешь, что каждый раз, когда ты смеешься и празднуешь, кто-то еще находится в одиночестве и плачет, и каждый раз, когда ты плачешь, кто-то танцует и напивается, и каждый раз, когда пускаешь газы, некая кроткая монахиня поет гимн, и все сбалансировано таким образом.

Сигизмунд снова посмотрел на маму, затем быстро отвернулся, чувствуя свою вину в том, что он не мог излечить ее боль. Что там южане говорили? “Христос никогда не бывал на юге Эболи”. Они имели в виду, что там, под палящим солнцем, нет милосердия и самые жестокие в мире землевладельцы. Но из-за того, что продолжается здесь у нас, думал Сигизмунд, можно также сказать, что Он никогда не бывал к югу от Рима. Неудивительно, что Нерон, Король всех монстров, отдыхал здесь. Мы его сорт людей.

Когда завтрак закончился наконец, Сигизмунд был волен достать свой кинжал из шкафа и отправиться на рынок.

Улицы, что вели его вниз, постоянно поворачивали, так что он шел одну минуту до залива и от него направился дальше. Они были сложены таким образом, чтобы создать пологий склон для повозок, запряженных волами, насколько он знал; людям необходимо было построить их так, когда это был еще греческий город — двадцать пять веков назад, когда это был нео-полис, “новый город”, и знаменитую русалку только выбросило на берег, что сулило удачу. Никогда не доверяй русалке, дядя Пьетро сказал: с тех пор у нас было мало, но неудач.

(28) А потом, как Сигизмунд спустился, оставив позади Виа ди Сапиенция и Виа Трибунали, приближаясь к своему свиданию с Мальдонадо, он продолжал размышлять об аде Данте: вниз, вниз, вниз, поворачивая по извилистому пути, все глубже и глубже, в самое сердце Ада. Виа ди Рома позади. Здесь был круг блудников, гонимых нескончаемыми ветрами (и дядя Пьетро сказал, что "Неаполь" может снабжать этот круг бесконечно, если вдруг весь остальной мир примет целибат), и круг разжигателей войны с их оторванными головами, и круг насильников над искусством (которые напоминали ему доминиканцев, божьих псов, вечно мечущих гром и молнии против какого-нибудь живописца или писателя), круг ростовщиков, погребенных сами-знаете-в-чем, и еретиков, которых хоронили вверх ногами, и самоубийц, превращенных в деревья . . . но чем дальше он спускался, тем больше думал о кругах предателей и убийц. Однако он знал, что сам оправдан. Он делал это ради дяди Леонардо.

Сигизмунд часто размышлял, как бы он мог описать Неаполитанский рынок тому, кто никогда его не видел. Это не только изобилующие и яркие краски; здесь были импровизаторы, бродячие музыканты и акробаты, не кончался цок ослиных и воловьих копыт, не прекращался вой попрошаек — трети всего населения Неаполя, точно рассчитал дядя Пьетро — и размалеванные сами-знаете-кто, почти столь же многочисленные, как волы. Десять флорин за молодую и красивую сами-знаете-кого; пять флорин за уже не столь молодую сами-знаете-кого; даже пять лир за тех, которые в народе известны как “бездомные кошки”. Шлюхи, с досадой подумал Сигизмунд. Их называют шлюхами. Если я убью человека, глупо беспокоиться о сквернословии.

Цвета знамен над каждым магазином и прилавком — каждый торговец старается броситься в глаза даже прежде, чем ты будешь достаточно близко, чтобы тебя можно было зазвать, — казались, ярче и великолепнее, чем когда-либо. Это из-за моего волнения, думал Сигизмунд; возможно, мои зрачки расширились. Потому что знамена походили на драгоценные камни: рубиново-красный, изумрудно-зеленый, полоски кроваво-красного и ангельски белого, пирамиды черного на индиговом поле. Все ради золота, ради божества этого мира, как сказал дядя Пьетро. Это было так же незаметно, как тычок заточкой в глаз.

“Как твоя средняя нога, парень?” У нее был мягкий голос и липнущая близость, подобно собачьему носу, тычущему в колено. “Я могу выправить ее для тебя”.

“Свежие фрукты, всевозможные свежие фрукты, возьмите свежие фрукты здесь. . .”

“Самые острые специи по эту сторону Константинополя . . ”

“Ткань, вы никогда не видели такой ткани, посмотрите на эти цвета, синьора, просто посмотрите . . ”

А потом Сигизмунд увидел роскошную парчу Карло Мальдонадо, который не был даже его собственного возраста. Не это он планировал; он хотел вырезать одного из старших Мальдонадо. И Карло был братом прекрасной, ангельской Марии. Но все же . . . все же что? В действительности он не противоречил себе. Здесь был свиноносый Мальдонадо, неважно, который из, и у Сигизмунда стало жарко в животе, он ускорил шаг, хотя убийство мальчика едва ли было оперным жестом, какого он хотел. Волнение охватило его, даже его мужской орган слегка затвердел, как если бы кинжал придумали во время эротической близости.

Но его стало тошнить от мысли, что будет еще больше крови. Сейчас это кровь врага, - сказал он себе жестко, не кровь семьи. Он ухватился за кинжал и приблизился.

Персики, персики, самые сладкие персики из всех, какие вы когда-либо пробовали...

А потом между ним и Карло возник дядя Пьетро с самым страшным выражением лица.

Короткий, рубящий удар - Пьетро был опытен во многих искусствах, в том числе боевых, - и кинжал со звоном ударился о булыжник. Для Сигизмунда это было апокалиптическим звуком ломающейся рождественской игрушки и одновременно сокрушением мальчишеской фантазии. (30)

“Ты, кажется, что-то уронил,” сказал дядя Пьетро ледяным голосом. “Подними это, пока мы не привлекли внимание толпы”.

Сигизмунд подобрал кинжал — его рука снова заныла, когда он потянулся — и сунул внутрь плаща, его гнев рос. Ну конечно же, думал он, дядя Пьетро за всем следил, прочитывал каждое выражение, знал каждую тайну; наверняка он сразу же понял, что я запланировал, когда вчера мы добрались до цирюльника.

Но Пьетро уже схватил его за руку и быстро повел вниз по склону, подальше от рынка, в сторону залива, и было яснее ясного: с Сигизмундом до сих пор обращались как с ребенком.

“Я не мочусь в штаны одиннадцать лет,” с горечью сказал Сигизмунд, когда они остались одни. “Я всегда сам хожу в сортир. Маме не приходится придерживать платок, когда я сморкаюсь. Я. Не. Ребенок”. Медленно отчеканил он, словно изъясняясь с недоумком.

Ведь когда тебе четырнадцать ты знаешь, что ты больше не мальчик, но трудно заставить свою семью понять это. Можно иметь свидетельство взросления два раза в неделю, даже не совершая сами-знаете-какого греха своей рукой, так что уже понимаешь, что способен зачать ребенка; если бы ты был королем, то тебя могли бы в этом возрасте заставить жениться и заказать произвести наследника, и если бы тебе ничего не удалось, или рождались бы только девочки, то пришлось бы нанять дегустатора, поскольку тебя могут решить заменить твоим братом.

“Я не ребенок” повторил Сигизмунд сердито. Он закончил двенадцать сонат, последние три из них были поистине оригинальны, и написал часть симфонии. Он мог решать уравнения в конических сечениях, мог не заглядывая в шпаргалки декламировать строфу за строфой из Гомера и Овидия, и около шести месяцев назад он узнал от старшего мальчика про то, что случается с девочками в то время месяца, о котором они не рассказывают мальчикам.

(31) Они шли вдоль пристани, где лодки дважды за день отчаливали до Капри.

“Достаточно,” сказал дядя Пьетро, его темные глаза прищурились. “Считая целый взрослый мир как дурацкий, если ты так хочешь — то это твоя привилегия, естественный итог для любого смышлёного четырнадцатилетнего подростка. Но отдай мне должное как наблюдателю. Я всегда смотрел за тобой с особой любовью из-за твоего таланта, из-за наших предков, принцев Римини, некогда имевших интересы, выходящие за рамки стяжания денег и коммерции, поэтому я хотел бы думать, что один из нас, даже если он только наполовину Малатеста, сможет снова что-то сделать для искусства. Я наблюдаю и я замечаю многие вещи. Твои мать и отец могут по-прежнему думать о тебе как о ребенке, но я лучше знаю тебя.”

“Значит, у тебя просто нет веры в меня”, - воскликнул Сигизмунд. “Потому что я вчера сделал глупость, не проверил обе руки, прежде чем сцепился с убийцей”.

- Нет, - сказал Пьетро. “Тенноне рассказал мне, что ты - его лучший ученик. Ты немного просчитался вчера, но для нападавших это было неожиданностью.”

“Тогда почему ты остановил меня?” вспылил Сигизмунд, совершенно раздраженный.

Дядя Пьетро достал шелковый платок из своего плаща и шумно высморкался. Это было похоже на кряк утки. Каждый звук издевается над моими идеалами, подумал Сигизмунд. Вселенная на меня крякает.

“Допустим, юный Мальдонадо умнее и быстрее раз в двенадцать, чем он всегда нам казался,” сказал наконец Пьетро. “Предположим, что он бы убил тебя. Как, ты думаешь, твоя мама должна воспринять это, все еще ошеломленная горем из-за смерти брата?”

Сигизмунд почувствовал, как его шея и лицо вспыхнули. “Этого бы не произошло”, - сказал он. “Я храбрее и тренированней него.”

“Но просто предположим. . .”

Сигизмунд не мог поверить своим ушам; это было так, как если бы дядя Пьетро буквально начал крякать как утка, или пытался убедить его, что Святой Дух танцевал с архиепископом на дымовых трубах.

“Ты не думай, ’просто предположим’” - воскликнул он. “Человек, который думает ’просто предположим’, - это человек, которому нагадят на голову. Так пускай собаки Мальдонадо убьют всех Малатеста в Неаполе из-за ‘предположим’?”

“Как хорошо ты разбираешься в Неаполитанском кодексе,” сказал мягко дядя Пьетро. “Только четырнадцать, а толкуешь об этом столь хорошо, словно шестидесятилетний мужчина. “Ты не думай, ’просто предположим’’”, - повторил он с жестоким подражанием тону Сигизмунда. “Ты не думаешь”, - добавил он. “Сигизмунд, я расскажу тебе то, что ты сочтешь почти невероятным, как если бы я утверждал, что мой осел разговаривает языком Гомеровских поэм. Ты можешь мне не поверить, но я все равно скажу. На севере нас не отличают от сицилийцев. Там думают, что все мы к югу от Рима кровожадные злобные ублюдки. И как раз из-за этого проклятого кодекса вендетты”.

“Все же знают, что северяне неженки—”

“Как Джанкарло Тенноне?”

“Ну, а он другой.” И как я был пойман, отстаивая мужественность своего учителя фехтования?

“Сигизмунд,” дядя Пьетро спросил: “кто сказал тебе, что граф Мальдонадо нанял вчера этих убийц?”

“Никто не говорил. Вражда—”

“Ах, вражда. Да”. Пьетро положил руку на плечо Сигизмунда. “Я не ожидаю графа Мальдонадо на ужин в этом году, или даже в следующем году, или даже в 1780 году, если доживу. Но я спокойно и терпеливо работаю над тем, чтобы закончить эту идиотскую вражду, и вот, спустя много лет, у меня есть свидетельство того, что граф также желает ее конца. Вражда истощается спустя более чем сотню лет. Все мы мучительно устали из-за нее, а это плохо для дела.”

Сигизмунд почувствовал что-то очень знакомое — то, что снисходило на него каждый раз, когда он играл в шахматы с дядей Пьетро.

(33) “Так Мальдонадо не имеет ничего общего с убийством?” - спросил он жалко.

“Ничего”, - ответил дядя Пьетро. “Ты собирался безжалостно убить ребенка младше себя без треклятой на то причины. Потому что ты такой же, как и все неапольские спустя тысячу лет завоеваний: вы верите, что почетно быть злобным, жестоким и быстрым, и вам не терпится выяснить, что на самом деле творится в пылающей преисподней.”

“Так вот оно что”, - сказал Сигизмунд. Он больше не неистовствовал, потому как чему-то учился, как научился чему-то, когда, наконец, разгадал ловушку Ноев ковчег, благодаря которой дядя Пьетро выиграл так много шахматных игр. “Расскажи мне”, - сказал он. “Я буду слушать”.

“Ты такой же философичный, как многие мужчины вдвое старше,” сказал дядя Пьетро. “То есть, ты готов прислушаться к голосу разума после того, как я принудительно удержал тебя от безумия.”

“Пожалуйста, дядя. Я знаю, я был дураком”.

“Яркая великолепная звезда Святейшего Сердца Иисуса, отец Ратти,” сказал дядя Пьетро. “Он говорил о нашем покойном философе, докторе Джамбаттиста Вико?”

“Да. Он также предупредил нас, что некоторые считают доктора Вико еретиком”.

“Это имя часто дают человеку, которому посчастливилось иметь оригинальную идею. Ты помнишь, что Вико сказал об экономических классах в обществе?”

“В определенное время”, - сказал Сигизмунд, “классы поворачиваются друг против друга, и между ними идет война. Это случается, когда назревают условия, подобно тому как возникает Гомер, когда люди готовы к Одиссее, или возникает Нерон, когда монстры неизбежны. Есть разумность в видовом разнообразии, благодаря этому возникают соответствующие каждой ситуации мужчины и женщины, также как разум в моем теле производит волосы и ногти, когда я нуждаюсь в них. Вот что я помню”.

“Это сложнее”, - сказал дядя Пьетро. “Существуют различные глубины в том, что Аристотель назвал психологией. Те, кто копает очень глубоко, кто почти касается дна психики, поэты и творцы в широком смысле. Они взращивают новые метафоры, новые способы восприятия себя и нашего мира. Когда эти представления распространяются среди людей, они становятся мифами, а затем закрепляются в законах. Это процесс, который постоянно продолжается. Новые метафоры и мифы все время обнаруживаются творческими людьми. Это может оказаться весьма жестоким и взрывоопасным”.(34)

“У музыкантов есть в этом какая-то роль?”

“У всех творцов есть роль, поскольку, по разумению Вико, все поэты. Ньютон - такой же поэт, как Гомер, после того, как он предоставил нам целый мир, и любимый тобой Скарлатти тоже поэт в этом смысле. Вот почему Платон запретил оригинальную музыку в своей республике. Он опасался бурных изменений, кои мог развернуть новый миф; он прежде Вико знал, что миф может спровоцировать войну между классами. Именно поэтому каждое тайное общество имеет свой собственный миф. Ты, наверное, слышал проповеди, осуждающие подобные культы? Столь много таких проповедей возникает по той причине, что в нашем королевстве очень много этих тайных обществ”. Пьетро понизил голос. “Такие группы всегда процветают у покоренных народов, где правительство - это кучка изворовавшихся иностранцев”. Он еще больше понизил голос. “Ты слышал о М.А.Ф.И.И.?”

"Конечно”, - сказал Сигизмунд. "Morte Alla Francia, Italia Anela.". (Смерть Франции, вздохни, Италия) “Это кучка вонючих сицилийцев, которые думают, что они могут управлять Бурбонами из Неаполя и Сицилии”.

“Теперь есть новые группы, которые отделились от М.А.Ф.И.И.,” сказал Дядя Пьетро. “Они называют себя росси, позади красного флага, бывшего эмблемой плебейских полков в Римской армии. Они хотят убить всех тех, кто богат, не только Бурбонов”.

“Тайная полиция знает об этом?” спросил потрясенный Сигизмунд.

“Конечно,” ответил дядя Пьетро. “Но росси очень умны. Они появляются и исчезают, как Дьявол в опере, словно весь наш мир, а не только оперный театр, полон люков. Кстати! Ты слышал о карбонариях?” (35)

Сигизмунд кивнул. Все знали о таинственных “угольных горелках”, которые славились своей анонимной благотворительностью.

“К этому пришла Византия,” сказал дядя Пьетро. “Теперь ты узнаешь, что политическая история - это своего рода философское макароны”.

“Угольные горелки,” продолжил дядя Пьетро: “изначально были группой мистиков, проживавших в Шотландии—по крайней мере, согласно легенде. Однажды король Франции заявил, что наткнулся на одно из их убежищ, когда заблудился. Некоторые версии этой истории гласят, что это был Франциск I, и что будучи на охоте один день, он скакал впереди своего отряда, а затем, как стемнело, безнадежно заплутал и стал бесцельно скитаться, пока не оказался в Шотландии”.

“Это абсурд”, - сказал Сигизмунд. “Я слышал эту историю и не верю в нее. Мы должны думать, будто добрый Франциск I был так рассеян, что переплыла Ла-Манш на лошади, не замечая всей этой воды?” Это если бы было сказано, будто король был настолько глуп, что не мог найти собственный знаете-что обеими руками.

“Легенда - это просто незамысловатая аллегория:” сказал дядя Пьетро. “Шотландия является кодовым словом для состояния сознания, а не физического местоположения на поверхности земли. Карбонарии имеют множество имен у многих народов, но, как и все прочие масонские братства, они всегда говорят, что у них есть тайная внутренняя группа ‘в Шотландии’. Это внутреннее руководство находится в состоянии особого ментального фокуса, названного ‘иллюминацией’.

Франция в этом коде означает ‘тьму.’ Когда король Франции, или тьмы, встретил шотландских угольных горелок, он блуждал и был голоден уже несколько дней; этот миф означает, что он был смущен и осознал свое духовное невежество, подобно Данте в сумрачном лесу. Угольные горелки кормили его и ухаживали за ним; это означает, что они дали ему духовный свет, как то сделал для Данте Вергилий. Горящий уголь символизирует просветление. Царь тьмы затем стал способен видеть за феноменальным и условным миром вечное и невероятное”.

(36) “Но какое отношение все это имеет к росси?” Сигизмунд был озадачен.

“Терпение. Ты слышал об алумбрадос?”

“Конечно”. Отец Ратти преподавал (и опровергал) доктрины каждой ереси начиная с арианства: иезуитского образования было недостаточно.

“Ты помнишь, что алумбрадос”— это было испанским прозвищем иллюминатов— “были осуждены инквизицией в 1623 году. Можно сказать, это было очень давно. Тем не менее, они все еще существуют”.

“Я знаю”, - сказал Сигизмунд. “Отец Ратти рассказывал нам, что всякая ересь меняет свое имя, будучи осужденной, и возвращается в новом виде”.

Алумбрадос,” дядя Пьетро перешел на мрачный тон “верили, подобно гностикам, что Сатана был буквально Богом этого мира. Он создал материю, чтобы скрыть от нас духовный свет с фильтром, как это было, и он тайный глава, сказали эти маньяки, всех епископов, королей и знати—всех богатых, влиятельных и великих. Они верили, что изначальное христианство может быть восстановлено только тогда, когда все мужчины и женщины будут равны, и не будет никакой иерархии или структуры где-либо”.

“Да. Отец Ратти сказал, что им следовало назваться an-archicos, отрицателями всякой власти”.

“Они верили, и по-прежнему верят, что когда нет папы и нет короля, без имущества и без брака, без ограничений на ком-либо, все мы обладали бы равной чудодейственной силой как Иисус и первые апостолы, чтобы исцелять больных и слепых, ходить по воде, воскрешать мертвых. Может быть, они также надеются на умножение хлебов и рыб”.

“Так среди нас по-прежнему есть алумбрадос?” перебил Сигизмунд, пытаясь добраться до точки.

“Да. Но они называют себя карбонариями”.

“Что?”

(37) “Способ выживания, когда твое течение осуждено и объявлено вне закона, весьма тонок. Притвориться кем-то другим - это первый шаг”.

“Это похоже на то, как Дон Кихот был переписан Макиавелли,” возмутился Сигизмунд. “Позволь мне попробовать понять, если я правильно уследил. Есть росси, что были частью М.А.Ф.И.И., но кроме них никого. Есть карбонарии, которые занимаются благотворительностью и учат духовному просветлению. И также есть алумбрадос, которые притворяются карбонариями, но на самом деле больше как Росси".

“Пока ты понимаешь,” сказал Пьетро спокойно. “Алумбрадос и росси, я полагаю, фактически союзники на данный момент. Но ты видишь основную картину”.

Ну, как же" пробормотал Сигизмунд. “Если я присоединюсь к карбонариям, чтобы помочь им в их похвальных благотворительных делах, в своих устремлениях я мог бы сделать только хуже, верно? Потому что я бы не знал, нашел я настоящих карбонариев или просто маниакальных алумбрадос, позиционирующих себя как карбонариев".

- Вот именно, - сказал дядя Пьетро. “Бог создает много дураков, но мир устроен так, что только мудрый и удачливый умрет от старости.”

“Я понял, что ты имел в виду под философскими макаронами” сказал Сигизмунд. “Фактически, это паста маринара. Повар бросается на все, кроме своей лошади”. Он задумался ненадолго. “Тогда отчего,” наконец спросил он, “ты уверен, что это росси или алумбрадос были теми, кто убил дядю Леонардо?”

“У меня есть собственные источники информации,” сказал дядя Пьетро таким тоном, словно хотел закрыть эту тему. Но он туманно добавил, “Со столь крупным делом, как наше — мы контролируем большую часть вина на юге Италии, я надеюсь, ты понимаешь, — мы не можем позволить себе быть неосведомленными.”

“Значит, у вас есть своя собственная тайная полиция, прямо как судебная?” воскликнул Сигизмунд.

“У нас есть свои источники”, - ответил Пьетро. “Пусть будет так . . . О, конечно, есть вопрос о черной форме убийц. Это старая торговая марка алумбрадос. Это доказывает, что они и росси сейчас практически одно”.

Сигизмунд вспомнил, что дядя Пьетро часто встречался со странными людьми издалека, которые, казалось, имеют мало или ничего общего с винным делом, и что они часто своеобразно пожимали ему руку, когда уходили. Во время этих странных рукопожатий они обычно что-то бормотали про “квадраты” и “степени”.

Масонство. Конечно, многие честные люди были масонами, но это попахивало ересью. Это было делом Макиавелли: тайные общества, конкурирующие с тайными обществам, тайная полиция, шпионящая за тайным обществом, ведение войны во тьме, где есть несколько подсказок, чтобы отличить друга от врага.

Росси,” продолжил дядя Пьетро “используют убийство в качестве тактики террора уже долгое время. Ты знаешь, что там на латифундиях жизнь тяжела. Солнце слишком жаркое: урожай не так часто удается, как в землях с пристойным климатом. Крестьяне работают как ишаки, а солнце продолжает сжигать посевы слишком часто. Землевладельцы беспощадны, так как их собственный успех в лучшем случае незначителен. Что еще следовало ожидать в такой ситуации? Бандитизм и убийства встречаются чаще, чем какашки лошади, если сойти с главной дороги. Всегда была пороховая бочка, ожидающая, чтобы кто-то поджег фитиль. Идеология росси и есть этот фитиль”.

Сигизмунд снова был в замешательстве. “Но в Библии говорится, что с нами всегда будут бедные. Неужели красные думают, что они могут изменить законы Бога?”

“Библия также говорит: ‘не убий,’” ответил Пьетро, еще больше понизив голос — из привычки, а не рациональной предосторожности, так как они были далеко от любого, кто мог подслушать. “Принцы и премьер-министры, кажется, никогда не замечают этот фрагмент. Сиги, позволь сказать тебе, каждый находит в Библии то, чего он желает и удобно игнорирует остальное. Разве святые монахи инквизиции вспомнают ‘не убий’, когда отправляют человека на костер?”

(39) “Ты сравниваешь Росси с инквизицией?” воскликнул Сигизмунд. “Это хуже, чем твоя шутка о domini-canis. Все эти визиты в Англию должно быть, сделали тебя наполовину протестантом”.

“Я увлекся риторикой”, - быстро сказал Пьетро. “Деяния Доминиканцев находятся непосредственно под непогрешимым руководством нашего святого отца папы, который является божественным представителем Бога на земле. Я говорю без сарказма. Мы самые счастливые люди в Европе: пока другие увязли в бесконечной суматохе и вечных допросах, мы имеем этих хороших, святых людей, кои сообщают нам, когда мы думаем правильно и поправляют нас с надлежащей строгостью, когда мы вводимся в заблуждение. Однако, раз ты допускаешь, что Бог желает, чтобы мы убили плохих людей, разве это не требует осторожности в суждениях, чтобы определить, какие именно люди плохие? Росси не знают, кто такие еретики и евреи. Они думают, что это кто-то в чистой рубашке”.

Сигизмунд снова стал сердиться. “Ты насмехаешься надо мной. Ты не говоришь того, о чем в действительности думаешь. Я не мальчик, говорю я тебе, и я узнаю иронию, когда слышу её.”

Пьетро вздохнул. “Во что я верю, - сказал он, - это дело только между мной и моим создателем, и мы это обсудим, когда встретимся лицом к лицу, и если он не согласится со мной, я сразу же прислушаюсь к его мнению, поскольку он имеет гораздо больше опыта и больше знаний.”

Стояла тишина. Залив был спокоен словно старик, считающий свои четки. Затем пеликан нырнул в воду и выплыл, уминая в клюве рыбу. “Просто еще одно убийство”, но это было частью природы, частью Божьего плана.

"Бедные все неучи и лентяи,” сказал наконец Сигизмунд. “Эти росси или алумбрадос, или как там они себя называют, в настоящее время, должно быть, большие дураки, раз считают, что общество может выжить без благородных и образованных, которые могли бы ими управлять.”

“Они также большие дураки, поскольку думают, что смогут изменить это королевство, добавив больше убийств в свою кровавую историю”, - тихо сказал Пьетро. “Однако это вопрос философии. Прямо сейчас мы обсудим, что горячий четырнадцатилетний мужчина должен делать со своей энергией. Уверяю тебя, мои . . . связи . . . уже в деле, пытаются найти, кто из безумных псов росси убил моего брата. Это смертельно опасное дело, и пока ты не стал немного старше, ты можешь доверить это в мои руки, я думаю”.

- Да, - сказал Сигизмунд. “Конечно”.

“Сосредоточься на музыке,” сурово сказал дядя Пьетро. “Разработай свой собственный стиль и перестань подражать Скарлатти, так чтобы никто не услышал это, кроме тебя. Оставь убийство профессионалам”.

“Мне жаль,” - уныло сказал Сигизмунд.

“Тебе и должно быть. Все готовятся к похоронам Леонардо— вторым в нашей семье в этом году—а ты умчался за попыткой сотворить еще одно убийство и поднять хаос. Гробовщики и так богатеют из-за нас. Они должны заработать на нашей семье достаточно, чтобы начать кредитование под процент и организовать свой собственный банк?”

“Я был дураком”, - ответил Сигизмунд.

“Конечно, это ты сейчас так говоришь,” сказал дядя Пьетро: “но ты ведь действительно понимаешь? Меня это пугает. Я ничего не понимал в твоем возрасте, но был достаточно хитрым, чтобы сказать то, чего взрослые ожидали от меня. Я надеюсь, что ты не играешь в эту игру. Мальчик твоего возраста – это почти взрослый, но только при условии, что железная ванна падает с лестницы почти мелодично. Послушай меня, Сиги. Ты можешь жить долго и писать выдающуюся музыку. И все будут говорить: благородный Селин, наш величайший композитор после Вивальди’. Или ты можешь попробовать быть героем, не имея никаких реальных знаний о зле этого грешного мира. И люди скажут: этот мальчик Селин, он был крепким орешком. Он сминал стены и печные трубы, и плевался кирпичами; даже сицилийцы переходили улицу, когда видели, что он приближается. Жаль, что он умер таким молодым”.

“Я знаю, знаю".

“Черт подери, я надеюсь, что ты знаешь.” Пьетро вгляделся в раскаивающееся лицо мальчика. “Иногда, - добавил он, - я думаю, ты играешь на мне и на всей семье, как ты это делаешь на клавесине. Я никогда не знаю, о чем ты в действительности думаешь”.

“Утром ты знал,” сказал Сигизмунд уныло.

(41) “Да, что ж, может быть, ты усвоил урок. Но ты хитрец. Я буду наблюдать за тобой. Всякий человек прислушивается к голосу разума какое-то время, но когда страсти накаляются, повод забыть возникает быстро, как надписи в отхожем месте.”

Пьетро Малатеста был прав. Два часа спустя Сигизмунд решил, как продолжить свою вендетту против “иллюминировавших” росси или алумбрадос, или как там они сами себя называли.

Когда Сигизмунд подошел к королевскому дворцу и выложил свое предложение главе охраны, тот посмеялся над ним.

“Но я Малатеста,’ с жаром сказал ему Сигизмунд. “Мы являемся старейшей знатью в королевстве. Вы не можете так обращаться со мной”.

“Ты безбородый Малатеста и тебе только шестнадцать” сказал гвардеец. “Иди домой, пока я тебя не отшлепал”.

Сигизмунд поплелся прочь, думая: терпение; я буду доставать их, и легенда Малатеста в конце концов просочится.

Кроме того, было радостной новостью, что он выглядел на два года старше своего реального возраста. Это благодаря тому, как я ношу свой меч, и что Тенноне выправил мне осанку, - подумал он; очевидно, что я опасный тип.

Но потом ночью, в его снах росси, одетый в свою простую черную шерсть как символ смирения (или как Сатанинскую карикатуру на религиозный порядок), вернулся, рубя и коля, убивая каждого Малатеста и Селина; в худшем из кошмаров он направил на Сигизмунда крокодилов. И его отец, папа Гвидо, всю весну был зловещ, а Неаполь расцвел красивее, чем когда-либо, фиговые и оливковые деревья и изумрудно-зеленые яблони распространяли свои ароматы по воздуху, и всюду был белый Неаполитанский солнечный свет (Божий дар Неаполю, - как-то сказал дядя Пьетро, очень тихим голосом, - чтобы компенсировать нам проклятие Бурбонов, эту неисповедимую историю, что Он нам пожелал), но вечная тень, казалось, висит над всеми Селинами и Малатеста, в особенности над изможденной фигурой тети Джины в черном траурном платье. Она больше не была самой прелестной женщиной в городе, но застывшим в мрачной задумчивости представлением из трагической оперы. Сигизмунд почти боялся, что она взорвется арией сопрано в любой момент, а потом заколет себя во время окончательного арпеджио.

(42) Что еще он мог сделать, кроме как сказать своему духу: будь терпелив. Жди. Время придет; встреча где-нибудь состоится, в каком-нибудь зеленом поле с секундантами и саблями или в какой-нибудь грязной подворотне с кинжалами. Но теперь я должен подождать и узнать, каково это быть мужчиной.

А при всем при этом была музыка, язык самих ангелов, коей каждый понукал его, особенно дядя Пьетро, твердивший: “никто не помнит мертвых торговцев вином. Все помнят Костанцо Феста, а он похоронен уже двести лет как”.

Но было одно "но": дядя Пьетро всегда говорил о Феста и подобных людях, создателях милых мелодий, но это вообще не сопоставимо с таким человеком, как Доменико Скарлатти в Испании, который нашел новые измерения в музыке, что дядя Пьетро и Неаполь в целом отказывались признать.

И к тому же, дядя Пьетро даже не оценил “перекрестную” технику Скарлатти, когда Сигизмунд показал ему, как одна рука пересекается с другой на клавесине, благодаря чему возможны более сложные гармонии. Вся новая музыка вырастет из этого, Сигизмунд знал, музыка, даже более великая, чем у отца Вивальди, “Красного священника”, который в настоящее время был любим всеми. Потому что бельканто, благодаря которому Вивальди, священник с петушино-рыжими волосами, преуспел во всем мире, было сердцем и душой музыки, все это знали, но гармония занимала его пытливый ум, и разум музыки становится вызревал в нынешнем веке, делая усилия в направлении форм полифонии и замысловатости, что были комичны и трагичны одновременно, а посему выходила комедия или трагедия; за пределами концепции и интеллекта, за пределами того, что раскрывали исследования или рисовала поэзия.

Через полтора месяца Сигизмунд ходил до суда пять раз—всегда будучи осторожен, всегда проверяя, что всевидящий взор дяди Пьетро был направлен в другое место. Конечно, над ним продолжали смеяться. Фердинанд IV, даже в возрасте тринадцати лет — на год младше — получал типичное к Бурбонам отношение простых неаполитанцев, пытающихся протиснуться в правительство.

Когда Сигизмунд вернулся шестой раз, начальник караула сухо сыронизировал вместо того, чтобы открыто язвить и взял Сигизмунда внутрь. Имя Малатеста отметили наконец-то, подумал мальчик. Очевидно, маркиз Бернардо ди Тануччи, который в действительности управлял правительством, сказал этим олухам, кто такие могучие Малатеста.

Они зашли в комнату, где ждали двое мужчин. Гвардеец сразу ушел. Сигизмунд знал, что остался наедине с “парнями Тануччи”— агентами тайной полиции.

Один из мужчин был неаполитанцем с варварским, сицилийским лицом. Вроде бы, он дышал и был бдителен, но делал не больше, чем ночной горшок и был столь же привлекателен. Это один из допроса, подумал Сигизмунд с тревогой.

Второй мужчина проводил беседу. У него были моржовые усы и белокурые волосы и, как только он заговорил, Сигизмунд понял, что он англичанин, но не типа я-знаю-блин-все из разряда тщеславных английских ослов; его итальянский был разборчив, как у римских богачей.

“Ты - музыкант, считающий, что талантлив в шпионаже”, - сказал англичанин.

В Неаполе было много этих загадочных англичан. Они принадлежали к странной группе, именуемой якобитами, о которых Сигизмунд мало знал, а заботился и того меньше; но всем было известно, что они не могут вернуться в Англию под страхом смерти.

“Казанова - музыкант,” смело ответил Сигизмунд по-английски.. “И он оказался более полезным, чем один принц”.

“И королевской болью для чьей-то задницы,” сказал англичанин, отметив бойкость Сигизмунда на язык. “Превосходно, мальчик, некоторые из нас полагают, что внештатный агент - это хуже, чем отсутствие агента вообще. Я никогда не нанял бы человека, который продается за высокую цену”.

(44) “Я не продажен”, твердо сказал Сигизмунд. “Я выражаю полную лояльность Фердинанду IV. он мой принц”.

“Он Бурбон—тетушкины панталоны, я не такой слабоумен, чтобы думать, будто неаполитанцы действительно обожают иностранцев в правительстве”.

Неаполитанский горилла просто глазел. Это не было недружелюбным пристальным взглядом, но и решительно он не был близок к дружественному; он просто ничего не упускал.

“Если вы не доверяете мне, тогда чего вы со мной разговариваете вообще?” резко спросил Сигизмунд. “Почему, раз уж на то пошло, вы служите Бурбонам?”

Англичанин расслабился. “У тебя есть навыки спорщика”, - сказал он. “Я почти думаю, что должен сейчас обороняться. Почему бы тебе не присесть и не посмотреть, можем ли мы быть полезными друг другу?”

Сигизмунд взял стул, очень пристально следя за англичанином, как Джанкарло Тенноне научил его изучать оппонирующего фехтовальщика. Этому человеку было за пятьдесят и он, вероятно, участвовал в подпольной деятельности большую часть своей жизни. Его никогда не получится обмануть, потому что он никогда не будет тебе полностью доверять. Якобиты были изгнаны из Англии за попытку свергнуть одного короля и водворить другого; они были разбросаны по всей Европе, но в Неаполе их было особенно много. Если этот человек работал на испанских Бурбонов, - это было, скорее всего, лишь частью его изворотливого английского ума. Вполне вменяемый англичанин,- сказал дядя Пьетро, - способен логически решиться на чудовищность, чтобы скрутить за волосы сицилийского бандита.

“Я служу Фердинанду,” сказал англичанин, переключившись на испанский “потому что я католик. Только увеличение католической власти, на мой взгляд, выведет Европу когда-нибудь из эпохи войн и хаоса, которые произвел протестантизм. Я ответил на твой вопрос?”

Да, думал Сигизмунд; когда есть достаточно сильные католические монархи, они могут объединяться и гнать протестантов с трона Англии. Но почему он мне это рассказывает?

“Ты удивляешься, почему я говорю тебе это,” англичанин пошел дальше, удивляя Сигизмунда. (Вот так: даже в английском языке иногда есть ведьмовская сила) “Я хочу дать тебе понять, что это колеса внутри колес. Я наблюдал дни и ночи. Синьор ди Тануччи ценит мои таланты, но он всегда гадает, когда мои интересы и интересы Бурбонов могут начать расходиться.

“Если вы используете меня,” сказал Сигизмунд, переключившись на французский (я втолкую ему наконец): “вы скажете мне, и я тоже буду наблюдать”.

“Божьи крюки,” сказал англичанин снова на собственном языке. “У тебя тот тип ума, что способен оценить эти игры. Но скажи мне: какая самая нелепая деталь у всей этой беседы?”

“Мой возраст” тихо сказал Сигизмунд, ожидая.

Англичанин усмехнулся. “Именно поэтому может сработать”, - сказал он. “Даже алумбрадос не заподозрили бы нас в использовании юноши твоих лет. Вот почему я разговариваю с тобой. Думаешь, ты смелый?” Внезапно возник вопрос.

“Да. Я занимаюсь фехтованием четыре года”.

“И ты набросился на убийцу с голыми руками, когда твоего дядю убили. Не удивляйся, мы немало знаем о тебе. Как только ты впервые пришел во дворец, мы начали расследование. Но шпион должен быть столь же разумен, сколь и храбр. Как думаешь, ты умен?”

Горилла по-прежнему продолжал пялиться; казалось, он был столь же нетерпелив, как и надгробная плита.

“Я достаточно умен, чтобы понимать, что это ведет к какому-нибудь испытанию,” сказал Сигизмунд.

“Это поразительно,” - воскликнул англичанин. Он открыл ящик в своем столе, почти рассеянно. “Но чтобы быть шпионом,” он продолжил мягко (слишком мягко), “придется постоянно иметь дело с интригами, неопределенностью, предательством . . . обнаруживать сюрпризы, когда их меньше всего ждешь”. Он взял из ящика пистолет.

Сигизмунд ненавидел огнестрельное оружие. Меч был оружием элегантности, искусства, чести; пушки просто убивали людей с расстояния, не давая им шанса дать отпор. Они были уродливы, и он отказывался узнать что-либо о них.

Англичанин небрежно направил пистолет на Сигизмунда и улыбнулся. В любом случае, это не было приятной улыбкой: сабинянки, должно быть, видели такую улыбку на лицах римских солдат. Вот где он вгонит в меня пулю, если что, подумал Сигизмунд.

“Политика дворца заключается не в том, чтобы поощрять неаполитанцев вмешиваться в дела такого рода, которые мы обсуждаем,” сказал англичанин. “Политика заключается в том, чтобы отпугивать их”.

Виски Сигизмунда запульсировали. Он проигнорировал это и стал дышать, как научил его Тенноне. “Это испытание, как я и сказал,” спокойно заявил он.

“Ты вполне уверен в этом?”

“Да”. Пульсация ускорилась. Сигизмунд безжалостно проигнорировал и это и посмотрел в глаза и на рот англичанина: места, которые могут просигнализировать, показать, сказать, чего стоит ожидать дальше.

Англичанин положил пистолет обратно в ящик. “Узнаешь самые удивительные вещи о людях в подобные моменты”, - сказал он. “Конечно, это было небольшим испытанием, и ты, конечно, знал это. Ты кое-что продемонстрировал мне. Ты мне нравишься, парень”.

Неаполитанский горилла хмыкнул, как будто он был разочарован тем, что ему не придется ударить Сигизмунда свинцовой трубой, чтобы удержать его от борьбы за пистолет. Может быть, он вообще не может говорить или ходить, подумал Сигизмунд. Они могут держать его просто для вида, подобно второму убийце в трагедии мести.

И так Сигизмунд Селин обнаружил себя работающим на англичанина, потребовавшего называть его мистером Дрейком (это, вероятно, означало, что его реальное имя Джонс или Гринхилл), якобы в качестве помощника тайной полиции Фердинанда IV в уничтожении убийц росси; и конечно, Сигизмунд интересовался, в какой мере он может также помочь Якобитам в изменении английской политики, о чем он ничуть не заботился.

(А “Дрейк”, после ухода Сигизмунда, написал короткую записку, где значилось только “рыбка клюнула приманку” и отправил агента неаполитанца доставить ее соответствующему лицу; но Сигизмунд не знал об этом.)

Но Сигизмунд все же не был совсем уж дураком; как сказал дядя Пьетро, совершенствование всегда занимает некоторое время. Сигизмунд разыскал отца Ратти, самого просвещенного из его учителей в колледже Святейшего Сердца

“Все те англичане, которые живут в округе Каподимонте”, спросил он: “почему их называют якобитами?”

Они направились в сад при колледже. Отец Ратти был достаточно стар, чтобы пережить деда Цезаря, столь сморщенным было его лицо, но глаза были живыми, светлыми и пытливыми. Как и все иезуиты, он мог выдвигать аргументы против церковных догматов в той же мере, как и аргументы за них; это благодаря их тренировке в диалектике.

“Якобиты”, быстро сказал он, отчеканивая факты без всяких усилий, “были последователями покойного короля Якова, или, как говорят на их языке, Джеймса II. Ты, должно быть, помнишь бескровную революцию, как ее назвали? Английская знать и парламент хотели протестантского монарха, поэтому они свергли Якова и привезли его зятя, Вильгельма Оранского из Нидерланд. Якобиты пытались вернуть Якова, а теперь, когда Яков мертв, они вроде как пытаются усадить на трон его внука Чарльза”.

“Получается, якобиты католики?” спросил Сигизмунд, немного расслабившись.

“Большинство из них. Но среди них также много протестантов, ведь королевская семья Стюартов, к которой принадлежат Яков и Чарльз, происходит из Шотландии. Многие шотландцы поддерживают якобитов, хотя Чарльз и католик, потому как они предпочли бы, чтобы Шотландская семья вернулась на трон Англии.”

“Вы имеете в виду, что якобиты - это союз между английскими католиками и шотландскими протестантами?” Сигизмунд был поражен.

“Говорят также, и с франкомасонами,” добавил спокойно отец Ратти. “Некоторые люди считают, что на самом деле все масонские ложи - это просто прикрытие для якобитского заговора”.

(48) Карбонарии . . . тайные “внутренние главы” в Шотландии . . .

“Чарльз,” священник продолжил “, или, как они называют его на своем языке, Красавчик Принц Чарли имеет столько же шансов получить английскую корону, сколько у меня шансов полететь подобно аисту, всего лишь маша руками. Последний якобитский переворот, вернее, попытка переворота завершилась полным провалом. Они были страшно избиты в месте под названием каллоденское поле в Шотландии в 1746 году. Красавчик Принц Чарли, говорят, решительно посвятил свою оставшуюся энергию тому, чтобы напиться до смерти в Риме”.

Я так понимаю, думал Сигизмунд, они хотят посадить католического алкаша на трон протестантской страны. Они действительно идеалисты.

“Это правда, что алумбрадос выжили?” - спросил он. Он знал ответ, но клонил к отступлениям от основной темы, которые возникнут, когда Ратти начнет рыться в своей памяти.

“Что ж,” сказал отец Ратти: “Если некто верит нашим добрым и благочестивым друзьям доминиканцам, то всякая ересь после адамитизма где-то выживает, и если папа заглядывает под кровать каждую ночь, то он со временем найдет там прячущегося манихейца . . . Ты полагаешь, что твой дядя был убит этими алумбрадос?"

Внезапный вопрос ошеломил. “Ну,” сказал Сигизмунд: “я слышал, как об этом говорили некоторые мужчины в моей семье; таково предположение.”

“Это может быть правдой,” сказал мрачно старый Ратти. “Знаешь, какова подсказка? Сроки убийства совпадают с благословением гостии. Это преднамеренное, просчитанное богохульство именно в духе безумств алумбрадос. Ты помнишь из урока истории об убийстве Джулиано ди Медичи в 1478 году?”

“Да,” сказал Сигизмунд, внезапно обнаруживший невозможную вероятность.

“Джулиано был убит в момент поднятия гостии,” сказал иезуит скорбно. “Как и твой дядя. Алумбрадос могут быть не последними, как мы думаем. Это организованный заговор, в каком был убит Юлий Цезарь. Египетский оракул — в состоянии алкогольного опьянения от вина и странных наркотиков — сказал Александру Македонскому вторгнуться в Индию; и кто знает, какие силы стояли за тем оракулом? Любая неистовая, эмоциональная личность может быть без труда обращена в оракула, трансового медиума, виртуальный автомат со стороны тех, кто знает методы контроля над разумом. Апостол Павел говорил, что Церковь должна вести войну не против плоти и крови, но против властей из других стран”.

“Но какова цель такого кощунства, как совершение убийства в момент, когда Бог призвал в церковь?” спросил Сигизмунд, начиная испытывать новое ощущение, которое было хуже, чем физический страх. Странные наркотики . . . контроль над разумом . . . Влияние со стороны . . . заговоры древние, злые и кровавые, как Молох, карфагенянский бог, пожирающий детей . . .

“Возможно, я начну казаться подобным доминиканцу,” сказал отец Ратти, когда они свернули в главный зал, ведущий к библиотеке. “Согласно признаниям, добытых инквизиторами, ни один человек не может быть допущен к внутреннему кругу посвященных, пока не совершил трех тяжких грехов: мужеложство, убийство и богохульство. Это метод порвать все связи с христианской общиной. Все, что алумбрадос говорят о восстановлении первоначального христианства, предназначено только для одурачивания внешних кругов. Внутренние главы культа ненавидят Христа, а также Церковь; они презирают и мораль, и гражданское право; они нацелены не только на анархизм, но также на всеобщий атеизм.”

Сигизмунд осенил себя крестным знамением, почти дрожа.

“Да,” старый Ратти продолжил, “Ты хорошо делаешь, что боишься таких людей”. Он повернулся, чтобы войти в библиотеку, но затем резко обернулся. “Скажи своему дяде Пьетро, что я ответил на все твои вопросы”, - сказал он. “Скажи ему, что я сделал это ради сына вдовы.”

Вероятно, это была какая-то кодовая фраза. Сигизмунд почувствовал, что колеса крутились быстрее, чем он успевал понять: колеса внутри колес, как сказал Дрейк. Может, франкмасоны были прикрытием для некого охватывающего континент якобитского заговора, с Дрейком в качестве главаря. Безусловно, дядя Пьетро знал масонские рукопожатия, но что еще? Насколько давно существуют карбонарии, и была ли тайная группа в Шотландии, или это только аллегория? И оппозиция, это те просветленные, или росси, ненавидящие Христа и правительство, богачей и священников с одинаковым рвением, те, кто убивает в церкви, чтобы увенчать убийство богохульством? Колеса внутри колес, быстрее и быстрее. А он будет спускаться ниже, ниже и ниже, в эту паутину предательств, вплоть до самых зловещих кругов ада, где были обнаружены аватары самого Сатаны, произвол против Бога и Человека

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики