MAAP_conf_2017_banner

Воскресенье, 08 января 2017 11:36

Сандра Ли Деннис Принятие демона. Глава 3. Mundus Imaginalis

Сандра Ли Деннис

Принятие демона.

Глава 3. Mundus Imaginalis

В последние 20 лет ни для кого не секрет, что личная точка зрения оказывает большое влияние на нашу интерпретацию событий, в частности интрапсихических событий. Существует столько же объяснений воображаемого, сколько взглядов на устройство мира вообще. Эти взгляды варьируются от философского релятивизма, для которого значение любого опыта детерминировано теорией, через которую его рассматривают, до мистицизма, который в воображаемом видит силы рая и ада в действии. Например, психолог Jeanne Achterberg в ее исследовании посвященном роли воображаемого в терапии, описывает опыт Лилиан, которая много лет страдала от хронической боли до того момента как она не начала воображать как конкретный блок покидает ее тело. Однажды вечером, практикуя активное воображение дома, она была охвачена одним эпизодом, который полностью исцелил ее.

Койот по имени Вайлдвуд (досл. «дикий лес» - прим. пер.) возник в ее сознании. Он посоветовал ей оставаться рядом с ним и наблюдать за тем, что случится дальше. Он сказал также о том, что все происходящее будет связано с огнем в ее теле. Она в ту минуту обнаружила себя сидящей возле костра в месте похожем на лагерь индейцев. Она пережила ужас группового изнасилования и убийства. «В момент моей смерти… я проснулась и вернулась в тело в моей комнате, только моя боль полностью ушла и больше не возвращалась».

Мы можем предположить, что шаман объяснил бы это как опыт смерти/возрождения, ведомый тотемным животным. Психолог описал бы это как возможность сознания совершать сильное психосоматическое исцеление. Нейропсихолог интересовался бы необычным химическим составом в ее мозге. В это же время фундаменталист увидел бы полное благодати изгнание демона из тела. Сама же Лилиан объяснила свое исцеление погружением в прошлую жизнь, хотя она не верила в реинкарнацию до этого момента.

Мы должны отметить, что не можем знать стоят ли демоны или ангелы за теми образами, которые нам представляются. Случай Лилиан является неопределенным, пока мы не знаем метода, благодаря которому можно найти причину этому феномену. Единственной честной позицией может быть агностический взгляд. Тот способ, которым мы будем интерпретировать любой феномен, сильно зависит от наших ведущих взглядов на реальность – персональных верований, ценностей, мировоззрения, философии. Этот релятивистский взгляд стал частью постмодернисткого сознания. Согласно Сэму Кину, человеческое сознание может создавать или открывать любую реальность, на которой фокусируется достаточно долго. Мир воображения мы создаем из того, что восхищает или ужасает нас - ни одно объяснение не является более валидным, чем это. Правда крутится вокруг тех вещей, которые мы создаем в нашей собственной реальности.

Каждое сообщество имеет своей взгляд на важность воображаемого образа. Например, в религиозной жизни – мы должны открыть нашу реальность реальности воображаемого – и мы находим длинную историю неверия в воображаемое, мы жалеем о том, что оно было средством обмана, и мы отрицаем, что оно является путем к истинному знанию. «Духовное» христианство обычно определяло видение как нереальное. Воображаемое рассматривалось как «мост для демонов, по которому эти убийцы и негодяи приходят и уходят», сторонники этого взгляда стремились устранить образ полностью.

Рассмотрим взгляды новых монахов из Philokalia. В тот моменткогда мысль проникает в сердце через воображение чего-то чувственного (а именно чувственное лучше всего проникает в сознание), свет Божественного начинает освещать сознание до тех пор, пока оно не станет свободным от всего и полностью лишенным формы. Под влиянием христианства языческие даймоны рассматривались как силы хаоса, зла, как пандемониум. Открыться внутреннему голосу обозначало впустить Сатану, Змея, одержимость или болезнь. Здесь, на христианском Западе, мы все еще продолжаем эту традицию отрицания и разрушения образов.

Противясь течениям своего времени, К. Г. Юнг открыл важность демонов в воображаемом мире и придал им важность через формулировку архетипической структуры психе. Обсуждая архетипы, он отмечал, что они манифестируют себя как «персональные помощники». Хиллман характеризует мысли Юнга об иррациональных образах в ранние дни психоанализа как «прямые, храбрые и еретические», уважая его за возвращение демонов, которых христианство изгнало из души. Он пишет: «Благодаря демоническим реальностям Юнг показал автономную жизнь души. Его собственный опыт снова соединил реальность демонического с реальностью души и с тех пор в его мировоззрении душа и демоны носят друг друга в себе, и даже нуждаются в друг друге. Прогрессорские работы Юнга убрали дрожащие руки экклезиастов с наших сердец, полных воображения». Мы не должны недооценивать этого распространившегося мировоззрения на наше отношение к воображаемому, в частности к темным его сторонам.

Западные религиозные практики начали подвергаться влиянию буддизма и переняли аспекты буддистских практик медитации во многих духовных и психологических методах. Большинство форм буддизма (Тибетская традиция является исключением) отвергает воображаемое даже более жестко чем христианство. Воображаемое рассматривается как иллюзия, которую практик буддизма должен уничтожить во всем своем опыте. В медитации Випассаны, как в практике «майндфулнесс» (современное направление психотерапии – прим. пер.), например, все феномены наблюдаются и растворяются в нематериальные, эфемерные формы энергии. Несмотря на постоянное фокусирование на «пустоте», медитация не открывает двери в тонкие воображаемые реальности. Понимая это, Джек Корнфилд в его описании практики воображения в Випассане, отмечает, что глубокая концентрация приносит разного рода интенсивные видения. «Мы можем чувствовать себя как животные разного рода, в других телах, в других временах и реальностях. Мы можем видеться и общаться с животными, ангелами, демонами и богами». Он также отмечает автономность и нуминозность образов. Когда такие видения происходят часто, они становятся такими же реальными как наша повседневная реальность. Согласно буддистскому взгляду, эти образы рассматриваются как часть процесса очищения разума, который сопровождает духовные открытия, то есть не более чем побочные эффекты практики направленной на освобождение от страдания, вызываемого иллюзией материального мира.

Корнфилд рассказывает о дилемме, которая возникает перед западным человеком, вовлеченным в практику «майндфулнесс». Он объясняет, что образы должны быть включены в нее и сопровождать практику. Если их реальность отвергается, то они не могут быть вовлечены в процесс. Однако, здесь существует риск быть охваченным воображаемым. «Духовно тренированное» сознание, отрицая необходимость в драматическом, метафорическом, воображающем сознании, отказывается следовать пути принятия образа, и отрицает его жизненную необходимость как внутрипсихического моста между духом и разумом. Изгнание духа может закончится эмоционально зафиксированным телом. Такой путь также ограничивает процесс творчества. Творческое вдохновение может процветать только на почве воображаемой реальности, которое может быть обесценено данными духовными практиками.

Воображаемое обесценивалось не только в сфере религии. Когнитивные психологи, которым предполагается быть самыми заинтересованными в субъективном функционировании мыслительных процессов, только недавно начали определять воображение как категорию, стоящую изучения. Ранние экспериментальные психологи под влиянием научного взгляда на мир, старались сделать материал психе укладывающимся в научную модель. Под воздействием бихевиоризма образ был описан как эпифеномен бессознательных внутренних процессов, как «личная, ненаблюдаемая умственная сущность» хотя и нереальная. Великая битва могла бы быть выиграна, если бы воображение признали фундаментальным аспектом человеческого когнитивного поведения в целом. В этой области сегодня, воображение до сих пор трудно определить - несмотря на современное оживление интереса к теме, оно остается существенно оспариваемой концепцией: нет единой принимаемой теории даже по отдельным частям концепции воображения.

Последователи психоаналитического взгляда на психе сейчас придерживается наиболее целостных психологических интерпретаций опыта воображения. Фрейд нарисовал картину ребенка, переполненного инстинктами с рождения. Он считал, что Оно или Ид содержит в себе агрессивные, сексуальные и антисоциальные импульсы часто ассоциирующиеся с демоническими образами. Но когда контролирующие механизмы культурно обусловленного супер-эго или эго прекращают работать, ранее подавленный материал из Ид может проникнуть в сознание в форме снов, образов или компульсивных действий. Он считал, что в норме защитные механизмы держат примитивные импульсы вне сознания.

Проекция или приписывание наших бессознательных мотиваций кому-либо вокруг нас - это защитный механизм, который нужен для того, чтобы защитить нас от осознавания этих инстинктов. Мы мгновенно проецируем неприемлемый внутренний импульс во внешний мир, чтобы избежать столкновения с ним во внутреннем. Чем ярче образ, тем глубже и дальше от сознания находится импульс. Одержимость дьяволом, кстати, объясняется как ненависть к родителю явившаяся в образе дьявола. Согласно этому взгляду, демонические образы отображают подавленные инстинкты.

Ранее в своей жизни Фрейд утверждал, что сексуальные импульсы были задействованы в том, что он называл демоническим воображаемым, позже он верил в то, что он было страхом смерти. Логическое ударение в психоаналитических взглядах сегодня сместилось с подавления инстинктов, вызывающих патологическое воображаемое к фокусировке на ранних отношениях. Сегодня в психоанализе превалирует теория объектных отношений и селф-психология впервые сформулированная ХансомКохутом. С этой точки зрения, частично демонический объект может быть преувеличенной мифической формой ранней наказующей родительской фигуры, которая была инкорпорирована в Я-образ или «интроецирована».

Другой подход с психоаналитическими корнями, чья важность сейчас растет, возник в связи с пост-юнгианскими попытками соединить осознавание тела с работой воображения. Здесь интерес лежит в выкапывании подсознательного био-образа, который содержит опыт ранней травмы поселившийся в телесной броне. Я согласна с этим подходом, который указывает на то, что тело выражает себя в энергетический форме - в нем находится заряд того, что эго подавляет. Энергетический паттерн превращается в телесный «комплекс». Теоретики данного направления видят образ как продукт осознавания тела. Согласно этому взгляду, более налаженная связь между разумом и телом отразится в более здоровом, жизнеутверждающем воображаемом. Интерес Наоми Голденберг в «воскрешении тела», которое она считает «материальной основой нашей разумности» позволяет ей войти в это сообщество. Она использует определение психе Винникота как «воображаемой переработки соматических феноменов, чувств и функций», а также защищает возвращение к теории Фрейда, чтобы восстановить примат физического тела в эмоциональной и ментальной жизни. С этой точки зрения, символы и образы просто отображают телесные ощущения.

Работы архетипических психологов представляют взгляды, тех ученых, которые гарантируют образам полную автономность (также как христианство), и тех, кто видит их природу в индивидуальной истории человека. Для юнгианских и архетипических психологов образ классифицируется как ведущий принцип. В мире архетипической психологии воображаемое рассматривается как мульти-валентная реальность с отражением на многих уровнях существования. С этой точки зрения, реальность включает нематериальное пространство, которое становится известным через интуитивное постижение и которое расширяет сферу человеческого опыта. С архетипической точки зрения, воображаемое связано с творческим пластом психической реальности в которой «живут» боги и богини из религии и мифа. Символизируя миры существования и смысла, эти образы являются метафорами опыта наших жизней. Джеймс Хиллман видит образ как бога метафорической психе предполагающей героя, метафору, символ. Он говорит, что и боги, и демоны, и герои в нашем восприятии, идеях, чувствах и действиях, а также персонажи наших фантазий, определяют то как мы видим, чувствуем и ведем себя - все существование структурируется при помощи воображения.

Вместе с этими теориями, в клинической практике концепция образа имеет большую историю и значение. С момента публикации «Толкования сновидений» Фрейда, образы снов как знаки бессознательных либидозных сил были интересом клиницистов, чье намерение помогать и исцелять. В последние 50 лет, осознанный сон и остальные феномены воображаемого интересуют их больше, чем обычный сон. Тихая революция началась, когда Юнг разорвал свои связи с Фрейдом из-за проблемы реальности воображаемого. Для Юнга то, что Фрейд называл либидо всегда представлялось как образы, продукты души. Со времен Юнга, интерес к воображаемому возрос и стал основной проблемой для многих терапевтов. Все больше практиков с разнообразными знаниями признают значение образов психе для психологического и психического здоровья. В своей работе Jeanne Achterberg описывает не менее чем 47 психотерапевтических школ, чьи взгляды или техники базируются на использовании воображаемого. Повторное включение воображаемого в западную психологию даже назвали «вторым великим событием» после инсайтов Фрейда об интерпретации сновидений. Джеймс Хиллман считает вопрос «определения воображаемого, его законов, границ, настроений и психологической необходимости» ведущей задачей психологии. Он также выражает одну из идей этой книги – дифференцировать и картографировать мир воображаемого, чтобы помочь себе и тем, кто погружен в эти внутренние глубины.

Называя территорию.

После веков отрицания, субъективные реальности воображаемого, до сих пор остаются недостаточно дифференцированными, чтобы обсуждать их с точностью. В обычном обиходе «воображаемое» и «воображение» до сих пор подразумевается как нереальное. На Западе мы привыкли воспринимать мир в парах противоположностей – тело/разум, сознание/бессознательное, светлый/темный, рациональный/иррациональный, маскулинный/феминный, плохой/хороший – отрицая легитимность «ничтожного» в каждой паре. Воображаемое как часть ничтожного, «иррационального», отвергалось нашей культурой и нашим мировоззрением потому как мы не признаем его существования, а если и признаем, то считаем его отклонением от психологического здоровья и нормы. Чтобы ощутить вкус наших предрассудков по поводу иррационального, только взгляните на эти синонимы к слову «иррациональный»: абсурдный, лживый, неискренний, глупый, сумасшедший, безумный. Но как на счет трепета, эроса, пульсации творчества, витальности и смысла, которые приносят силы иррационального психе? Мы продолжаем сталкиваться с бедностью языка, которая ограничивает наш опыт, когда мы пытаемся говорить о тех вещах, которые отвергались так долго.

Французский ученый и мистик Генри Корбен помогает создать наиболее фундаментальную дифференциацию, необходимую для установления рамок исследования демонического воображаемого. Прежде всего мы благодарны ему за введение слова «воображаемый». С убежденностью, основанной на опыте, он весьма красноречиво пишет о сфере воображаемого, называя это mundus imaginalis: «миром, который онтологически так же реален как мир ощущений и интеллекта». Корбен немедленно распознает проблему называния сферы воображения. Он видит то, как необходимы точные названия, чтобы эта сфера стала признанной и переживаемой. Он непреклонен в отношении проблем терминологии. Будучи расстроенным от недопонимания, он отмечает, что его заставили использовать термин «воображенческий», чтобы отграничить мир видений воображаемого от фантазий и отдельных продуктов ума.

Как и Корбен, Юнг понимает важность наименования. Он знает о том, что неназванный опыт может оставаться бессознательным. Корректное наименование опыта просто необходимо. Юнг говорит о том, что, когда ты даешь опыту неправильное название, ты «квалифицируешь это, ты помещаешь это в тюрьму, в ящик или коробку и ты больше не можешь управляться с этим, так как имя совершенно неправильно». Правильное название может спасти нас от «дезинтеграции, демонов и хаоса». Я верю в то, что взгляды Корбена и Юнга являются обоснованными. Они верны по части необходимости в новых словах, чтобы мы могли освободиться от бессознательных способов мышления, которое делает невозможным размышление на эту тему. Юнг использует некоторые латинские термины, чтобы описать результаты своих открытий в воображаемой психе, некоторые из которых я также использую. В этой работе, термины «демонический», «тонкое тело», «конъюнкция» и даже «воображаемое» могут звучать странно или нечетко, но я использую их, чтобы привлечь внимание к неизвестному. Чтобы расширить их значение, мы вынуждены создавать новые пути мышления, которые могут быть раздражителями для нашего обычного склада ума, но которые необходимы, если мы стараемся возродить то, что было отвергаемо. Чтобы быть открытым, описанным, и понятым, воображаемое требует освобождения от привычного сознания.Новые термины могут помочь в отбрасывании старых и возникновении новых категорий мышления.

Нуминозность и воображаемое.

Для Корбена mundus imaginalis и чувственный мир символизируют друг друга. Способность к воображению может превращать внутренние состояние во внешние проявления. Он определял силу воображения как религиозную силу, которая не может быть воспроизведена при помощи усилия, но проистекает из собственного источника вне пространства и времени. Для него образам этой реальности присуща экстатичность. Он описывает активное воображение (включая разворачивание воображаемых сцен) как «эпифаническое место», которое позволяет полностью развиваться образу. Концепция Корбена о воображаемом резонирует со взглядами романтиков, которые находили дух в природе и воспевали творческое воображение. Колридж объясняет творческое воображение как активный диалог неизвестного с известным, тоже самое делает Рильке, когда называет нас «пчелами над невидимым». Уильям Блейк интенсивно пишет о «воображении», понятии, которое он использует, чтобы описать свой опыт видений: «Природа видений или воображения очень мало изучена, и внутренняя природа и постоянство присутствующих образов признается менее постоянной, чем явления материальной природы. Мир воображения - это мир вечности. Это божественное место, в которое мы все уйдем после смерти нашего физического тела. Существование в этом вечном мире присутствия каждой вещи, чье отражение мы видим в материальном зеркале природы».

Юнг такжеговорито качестве вечности или религиозной силы, которое характеризует нуминозность воображаемого, термин («нуминозность» – прим. пер.), который он взял у Рудольфа Отто из его оригинальной концепции переживания религиозного опыта, которую он описал «Идее божественного». Термин Отто помогал описать автономные, непреодолимые особенности образов, которые Юнг прочувствовал на себе, когда воображаемое начало спонтанно вторгаться в его мир. В 1937 году Юнг описывал нуминозность как «динамическую силу или эффект, вызванный без участия воли. Он направляет и контролирует человека, который чаще всего его жертва, чем создатель. Нуминозность - это качество принадлежащее видимому объекту или влияние невидимого присутствия, которое вызывает своеобразное изменение сознания». Юнг описывал столкновения с нуминозным как таинственные, глубоко впечатляющие, мистические и нуждающиеся в объяснениях. Хотя и не доказав существования Бога, Юнг описал как «богоподобных» тех, с кем он встретился в воображении. Также как и Корбен, он считал, что нуминозные образы черпают энергию из их связанности с более великой истиной, которую мы обычно едва замечаем, и считал встречу с нуминозным частью как религиозного, так и психопатологического опыта. Суммируя мысли Юнга о нуминозмном, Эндрю Самуэлс делает вывод, что конфронтация с нуминозным образом появляется не просто так, но имеет телеологические предпосылки, она предсказывает «не раскрытые, привлекательные, полные веры значения».

Позже в своей жизни, в «Ответе Иову» Юнг говорит о важности выдержки и терпения для того, чтобы понять нумен воображения. Он верил в то, что мы одержимы им и уделяем ему внимание по какой-то определенной причине. Сейчас на Западе, с растущей внимательностью, мы уже готовы рассматривать рефлексию Юнга по поводу нуминозного, а также выводы Корбена о mundusimaginalis. В обычной жизни мы находим мало вдохновения для того, чтобы много размышлять или уделять внимание появлению воображаемого, отвергая его как глупую фантазию, плохой сон, результат плохой еды или просмотра экшенов. Нам приходится следовать привычке и не уделять внимание образам, хотя знаем, что потом столкнемся с трудностями в работе с ними. «Все вместе это впечатляет, - говорил Юнг, - как мало люди рефлексируют над нуминозными объектами и наимериеваются понять их, и как трудно начать это делать, однажды мы поймем это». Я полностью согласна с ним по этому поводу.

Намекая на то, что нуминозные образы беспокоят нас, Юнг подчеркивает то, как сложно это может быть - интегрировать подобный опыт с некой долей объективности. Встреча с нуминозными образами может изменить наши жизни. Интерпретация, которую мы даем им, подкрепленная трансформационной силой, может изменить наш взгляд на мир или наше чувство Я. Нуминозность объекта делает его сложным для интеллектуального понимания, ведь включены наши эмоции. Кто-то выступает за, кто-то против смысловой нагрузки образов, и абсолютная объективность здесь не достижима.

Эта сила вызывать такие глубокие изменения объясняет нашу чувствительность и беззащитность, нашу тенденцию просто отворачиваться и убегать вместо того, чтобы вступать в конфронтацию с воображаемым. Когда мы решаем, должны ли мы принять образы, мы соглашаемся открыть себя для определенного рода психической хирургии, результат которой не всегда предсказуем. Тогда, когда мы более плотно входим в контакт с инстинктивными компонентами нуминозного, нам нужно претерпевать драматические изменения. Это путь не для каждого. Но для кого-то, вмешательство воображаемого не может быть без вмешательства в их существо. Зависимость, неудовлетворенность, пустота или болезнь так звучит приближение демонов. Мы игнорируем их, а они предупреждают о том, что более глубоко войдут в нашу жизнь.

Даймоническое воображаемое

Я описываю воображаемое как сферу нуминозного, срединный мир, где сознание встречается с тем, что было бессознательным. Как медиум, воображаемое само по себе имеет много общего с одним из его компонентов или процессом – «даймоническим». Вы можете вспомнить то, что греки определяли даймонов как соединяющие силы или срединных духов между человеческим и божественным. В стандартном английском мы используем слово «даймон» как эквивалентное слову «демон», чтобы описать злую силу, это является искажением оригинальной коннотации слова. В литературном смысле «даймон» то сих пор содержит в себе элементы оригинального определения, как посланника божественного. Комбинация этого литературного и обычного употребления наводит меня на мысль, что оно содержит те противоположности, которые свойственны воображаемому. Я использую термин «даймонический» (daimonic), чтобы помочь отделить внезапные, автономные образы, которые появляются для того, чтобы соединить психе и тело, от других форм воображаемого с которыми их часто путают, такими как активное воображение, осознанное сновидение, творческое воображение, визуализация, галлюцинация и фантазия.

Хотя некоторые описания архетипического образа могут быть похожи на это определение даймонического, слово «архетипический» (archetypal) использовалось, чтобы описать огромный спектр опыта, поэтому оно имеет низкие возможности для использования в тех сферах, о которых идет речь в этой книге. Даймонический образ - это специфический вид архетипического образа, который был избегаем, но является центральным для раскрытия бессознательного. Термин «даймонический» (daimonic) также называет силы нижнего мира, темной возбуждающейнуминозности, выражающих инстинкт образов, тогда как «архетипический» может оставить слишком много концептуальных пробелов. С точки зрения индивидуума, демонический образ всегда в качестве составляющей части включает в себя возрастание чувствительности и эмоциональности. Но несмотря на то, что архетипический образ включает в себя существование инстинктивной силы, это не обязательно делает инстинктивное в человеке осознанным.

Демонический образ может быть архетипическим, но он выходит на сцену сильно заряженный телесным компонентом. Такой образ нужно отличать от инстинктивных ощущений, которые переполняют сознание, но происходят в отсутствие спонтанного самогенерирующегося образа. Соединение чувств с образом помогает успокоить хаос и понять их глубокий смысл. Для неподготовленной психе даймоническое появляется как безумие, для подготовленной – как мощный заряд креативности. Демонический образ возникает в 3D и появляется для тонких чувств как автономное присутствие, связанное с чувствами или ощущениями.

Это не похоже на даймонов греков, которые жили в вечных мирах. Наши воплощенные даймоны связанные с табуированным нижним миром, приходят в сознание привнося себя в реальность тонких чувств. Эти образы – боги нижнего мира, связанные с нуминозными, инстинктивными силами, если держаться их, это позволяет резонировать с территорией, которую они занимают, которую мы ассоциируем с Землей, телом или даже с самим Адом.

Аналитик Клер Дуглас предлагает несколько взглядов на даймоническое подсознание открытое Кристиной Морган, чьи видения мы обсудим более подробно позже. Морган была пациенткой Юнга, чьи воображаемые путешествия представлены в семинарах Юнга (Visions – прим. пер.).

Они (Кристина и Юнг) путешествовали в экзотический мир хтонической инициации, где Кристина сначала соединилась с черным богом, а затем с устрашающей патриархальной реальностью. Морган погружаясь в бессознательное, совершила сильный шаманский ритуал: глотая что-то, потом будучи проглоченной кем-то, пройдя через огонь, истекая кровью, переживая насильственные и оргаистические ритуалы единения. Она встретила много пугающих и изменяющихся животных во время путешествия, включая барана, черного жеребца, быка, жуков и змей.

В этом отрывке мы видим мотив изменения, который доминирует в даймоническом процессе. В процессе метаморфозы старый путь дает дорогу новому, каждое изменение является смертью, шагом к тотальному распаду. Метафорические процессы протекают каждый день, но в нашей культуре остаются невидимыми: сексуальные союзы, рождения, разрушения, смерти, перерождения, все это проходит вне большого течения жизни. Оторванные от контакта с этими скрытыми процессами нашего земного существования, мы избегаем внутренних событий, который отражает наши собственные взгляды о метаморфозе.

Демонический образ ставит глубокие и волнующие вопросы для нашего западного образа жизни, с его фундаментальной верой в «хороший день», яркий свет причины и иллюзорное постоянство нашего чувства идентичности. Эти предрассудки соединяются с нашими высокомерными мерками о тьме нижнего мира, иррациональном инстинкте и потоке, подчеркивающими хрупкость нашей идентичности. Все это перебивается нашей возможностью принять приходящего даймона. Более того, наш недостаток связи с воображаемыми реальностями оставляет нас молиться об отыгрывании их содержания, ведь мы легко теряем их метафорическиевозможности. Мыпутаем сцены воображаемого со встрясками сознания, нашего чувства себя и нашего отношения к тому, что мы привыкли воспринимать себя как данное. С таким отношением, когда образы подымаются из глубин, мы в страхе и можем опасаться, что станем серийными убийцами. Ничего удивительного, что мы сопротивляемся их осознанию.

Даймон (diamon) или демон (demon) – страсть или патология?

Как мы видим, неоконченное соединение в мире воображаемого запускает алхимическую пару противоположностей – роста и единения. Это темная ночь нигредо с разного рода отчаяньем, депрессией, хаосом, неудачами, болезнью, несчастьем. Эротический даймон, когда впервые приходит к нам, показывает дуальный процесс воображения, смешивающий единение с разрушением в поразительном парадоксе, который обнаруживает наши ограничения. Я вернусь к сложности описания различий в воображаемых реальностях – обозначая также женскую деструктивность или эгоцентрированную экспансию.

Архетипические образы всегда включают в себе элемент темной нуминозности. Но в даймонической реальности воображаемой жизни – когда образ воплощается в нашем теле – мы должны столкнуться не только с парадоксальной привлекательностью таких табу как инцест, содомия, ярость, каннибализм и безумие, но на самом деле разрешить войти эти метафорическим энергиям, хотя и не действовать в нас. Это не сюзприз, что даймонические процессы систематически игнорировались, но всегда демонизировались. Согласно Хиллману, каждый репрессированный образ попадающий в сознание имеет природу Ада или Рая:

«Существует очень нетолерантное отношение к образу. Его проживание вне ощущений есть нижний мир и смерть. Образ как симулякр, как тень жизни и смерти в конкретной вере. Воображение придает смерти природный, органический взгляд на жизнь и это расширяет общий смысл. Образы являются демоническими, порожденными тем самым злом, держитесь подальше».

Правы ли мы, когда рефлекторно хотим защититься от демонических сил? Я считаю, что разница между даймоническим – нуминозным посланником глубин, приносящим трансформацию – и его кузином, демоническим, начинается в первую очередь с уровня интеграции, с уровня на котором мы полностью принимаем образ. Даймонический образ несет в себе трансформацию самого себя. В содержании образа всегда происходит развитие. Несмотря на их пугающую природу, они продолжают проявляться. Но когда образы близки к демоническим, они теряют свою связь с телом. Образ старается повториться, как в повторяющихся кошмарах или деструктивной сексуальной фантазии. Это повторение включает в себя достаточно мало нуминозности. Проиграть наш инстинкт без соединения с его воображаемым контекстом, или избавиться от образа без обращения к его телесной части означает впадание в демонический образ жизни. Любое соединение между этими двумя сторонами человеческой природы поощряет в нас либо животное, либо компьютернизированного потребляющего робота– оба они являются демоническими в их антигуманистических тенденциях.

Даймонический образ соединяет инстинкт со своим ведущим образом. Он оставляет нам направление, творческую музу. Образы, оторванные от своих телесных оснований, могут манипулировать, заражать ядом, и инициировать разного рода зверства. С другой стороны, отдача свободного правления инстинкту создает социопатическую личность. В любом случае, мы проводим важные части своей жизни в аду, в демонических реальностях. С другой стороны, когда образ встречается с телом, психе с уважением открывается тонкому телу, и сферы видений соединяются. Две стороны встречаются в наших самых восхитительных опытах: в вдохновленной творческой работе, близких отношениях, или в тех воплощенных момента, которые приносят нас к берегам видения, где живут даймоны.

Другая западня заключается в том, чтобы отворачиваться, когда даймон становится осознанным. Когда даймон стремится объединиться с нами более глубоко, это угрожает нашему чувству «Я», которое может пошатнуться. Когда это случается, намерение идентифицироваться с энергиями дамонического образа возрастает. Если мы проникаем в идентификацию с даймоном, в воображении мы становимся Королевой змей или Ночным магом, это действие становится почти демоническим и мы можем подумать о себе как об избранных из всего остального человечества. Личности подверженные инфляции сеют всякого рода опустошение как лидеры культов, демагоги или как изолированные острова грандиозности, которые стараются оторвать нас от любого реального контакта с соседями, семьей, друзьями.

Даже когда даймоны появляются в позитивном, мудром или «ангельском» виде, мы идентифицируемся с ними как спасатель, добрый саморетянин, или филантроп, мы блокируем их трансформирующий потенциал. Когда мы понимаем этот потенциал, мы можем обнаружить, что разрушаем реальность и каждый могущественный образ. Хиллман указывает на то, что все даймонические образы меняют нашу картину реальности. Они конфликтуют с общепринятыми параметрами известного, и мы переживаем их как насилие, от которых мы должны защищать себя, ради нашего мира и разума. Эта естественная защита стоит больших затрат. Мы делаем даймоническое демоническим тогда,когда подавляем, отыгрываем, залечиваем или как-либо еще пытаемся исключить его из сознания.

Стефен Даймонд, психотерапевт, который недавно писал о вопросе гнева, безумия и даймонического, предполагает, что нам нужна концепция, которая включает в себя «креативную сторону этой изначальной силы». Тщательное изучение того, что мы обычно называем демоническим воображаемым (demonicimagery)действительно обнаруживает творческие процессы. Многие нюансы текстуры, вкуса и тона, соединяют их с тем, что мы обычно признаем позитивным – витальность, силу, чистоту и более того, нуминозности, которую можно чувствовать в глубине «одержимости» даймоническими образами. Они перемешивают звериное с утонченным, чтобы вести нас к дальнейшему познанию нашей природы.

Однако эти образы могут быть пугающими. Они держат нас на нашем краю, погружают нас в горячность существования, которая может вымотать нас и изменить наши ассоциации, часто подымающиеся из глубин как «темные» фигуры, которые вызывают страх, отвращение, гнев, стыд, или тревогу. В лучшем случае они нас стесняют, выбрасывая нас из устойчивости нашего каждодневного существования. В дополнение к жестокой, сексуальной, животной энергии, упоминаемой ранее, ощущение элементарных телесных процессов, таких как оргазм, болезнь, боль, кровотечение, лактация, беременность и умирание, часто сопровождают их появление. Джеймс Хиллман считает такую «пыточную психологию» и патологические фантазии главными двигателями души, без которых мы остаемся на поверхности.Он говорит: «Если душа по-настоящему двигается, то пыточная психология необходима. Для души застрявшей в глубинах воображаемого, чтобы познать какую-то часть себя необходимы патологические фантазии. Эти патологические фантазии являются фокусом действия и движения в душе». Даймоническое отображает эротический, дионисийский характер, который соединяет все лучшее в жизни с противоположным, худшим. В лице этой привлекательной, иллюзорной пытки, мы имеет право быть смущенными и осторожными.

Появляется смысл в том, что изначально мы не знали, как назвать эти вторжения инстинктивного демонического присутствия, так как у нас есть реальность тонкого тела сама по себе. Мы слышали о демонической истерии, ложной памяти, одержимости сатаной, эдипальных исканиях, психотических срывах, негативных импульсах, плотской похоти или сексуальных отклонениях. Даже юнгианские и архетипические мыслители, которым следовало бы быть знакомыми с этой территорией, иногда характеризовали данные явления как одержимость анимусом, негативной тенью, демоническим любовником, таким образом расшатывая их и ограничивая понимание их важности. Эта паническая тенденция маргинализировать даймонический образ должна привлечь наше внимание к его важности. Это угрожает гегемонии наших ведущих ценностей и взглядов. Мы боимся освобождения инстинктивных сил, которые оставались подавленными в нашей культуре тысячи лет, чья цель в разыгрывании человеческой драмы, которые мы не понимаем, но должны с ними столкнуться.

Демонические образы сегодня сваливаются на нас с большой скоростью, о чем свидетельствует невероятный рост образов насилия, болезни, неприкрытой сексуальности в каждой форме медиа. Привлекая наше внимание, они врываются в коллективную психе, материализуясь в эмпирическом мире, так же как и в воображаемом. Чтобы лучше понять, что является патологическим, примитивным воображаемым с первого взгляда «нормальных» клиентов, аналитик Томас Мур, даже начал глубокое исследование Маркиза де Сада и его книги «Темный Эрос». Он нашел эти темные образы очень важными, не только из-за их силы двигать воображение, но также потому что они пропускают в нижний мир, в котором может быть найден «Божественный Логос, глубокая форма, стоящая за событиями». Вторя Хиллману, он верит в «неопровержимое движение души через трагическую тьму» как в необходимость для души, знак трансформации, процесса который двигает душу, позволяя ей «принять больше и подавлять меньше».

Демонические образы заслуживают нашего уважительного внимания как носители нашего будущего. Когда они стремятся вторгнутся в сознание со своей трансформирующей силой, они намекают нам на наше не прожитое «Я». Нет ничего удивительного в том, что мы стоим в нервной тряске, когда они приходят. Встреча с даймонами воображаемого мира заставляет нас столкнуться с условностью нашего чувства «Я», нашим устойчивым миром и рациональностью. Мы не можем больше убегать от природной деструктивной разделяющей силы, которая начинает двигаться, когда встречаются тело и разум. Подымаясь из мира творческого процесса, укорененного в Эросе, даймон появляется разделить нашу интимную включенность. В действии это упоительно в самом позитивном смысле, участвовать во внутренней смерти и возрождении, погружаться в глубины как постоянный житель через алхимическую магию, которую мы только-только начинаем рассматривать.

 

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики