Вторник, 07 февраля 2017 11:02

Роберт Антон Уилсон Трилогия "Исторические хроники иллюминатус". Книга первая: Земля задрожит: история ранних иллюминатов" Часть 3 Маг

Роберт Антон Уилсон

Трилогия "Исторические хроники иллюминатус".

Книга первая:

Земля задрожит: история ранних иллюминатов"

Часть 3

Маг

Пока рациональная метафизика учит, что человек содержит в себе все вещи, разумея их, поэтическая метафизика открывает, что человек содержит в себе все вещи, и не разумея.

Джамбаттиста Вико «Новая наука»

Сигизмунд спускался с холма по огибающей его извилистой дороге, оставляя позади одного мула за другим, так что ему даже стало любопытно, кого было больше – мулов здесь или дураков в Неаполе. В любом случае, он был первым претендентом в короли хоть первых, хоть вторых.

Он снова направлялся в гетто. Некоторые магазины еще не были отремонтированы после разбоя в августе, но Сигизмунд увидел группу людей, работающих над восстановлением стен нескольких зданий.

У пьянчуг, что пришли сюда жечь, грабить и избивать стариков, должно быть, есть веская причина ненавидеть евреев, задумался он. Мой идеальный дьявол-отец думает, что у него есть самые превосходные причины ненавидеть дворян. У доминиканцев есть мудреные, но, с богословской точки зрения, правоверные причины ненавидеть любого, кто читает не те книги. Якобиты ненавидят короля Англии, а он, в свою очередь, ненавидит их. Каждый человек кого-то да ненавидит: это только доказывает, что Творение Божье прежде всего идеально сбалансировано и упорядочено.

Мой отец - рогоносец, подумал он, отличная комическая фигура для любого фарса. Вообще-то я имею в виду человека, который только притворяется моим отцом. Мой отец - не мой отец. Мой настоящий отец представляет собой что-то из разновидностей злодеев и считает меня подходящим кандидатом на роль подмастерья демона. Как и сказал Антонио, мы были приговорены к аду, поскольку Неаполь еще не достаточно плох для нас.

Возможно, учитывая все обстоятельства, я являюсь бесноватым. Это объяснило бы, почему я якобы почувствовал Бога в языческом, не христианском храме своего предка, и почему сейчас я введен в заблуждение, будто святые отцы доминиканцы являются бешеными псами, что обратили Папу в гигантского пурпурного петуха. И что моя мать -шлюха.

Дядя Пьетро как-то сказал мне, что истерия представляет собой хаотическое и иррациональное состояние эмоций, вызванное видом того, как в действительности функционирует мир.

Сейчас они вместе были в магазине доктора Орфали, и старый еврей шептался с Пьетро. Говорят обо мне, подумал Сигизмунд.

“Теперь и ты будешь копаться в моей голове”, - сказал он с иронией. “Все по очереди обрабатывают мой рассудок. В этом городе есть лжецы, сэр, вы знаете об этом? Они говорят, что мой отец - дьявол и желает, чтобы я сменил его на посту императора ада, точнее, этого мира”.

“Я не буду копаться в твоей голове,” - мягко сказал доктор Орфали. “В этом нет необходимости. У тебя есть сила. Ты сам можешь поработать со своей головой. Ты один из нас”.

“Они тоже так сказали,” - цинично заметил Сигизмунд. “Бесы сказали, что я один из них. Это для всех заклинателей характерно таким способом гнуть свою линию?”

Старый Авраам улыбнулся. “Ты один из тех, кто имеет силу,” - поправился он. “На какую сторону ты ступишь - это твой личный и свободный выбор. Теперь, просто в качестве эксперимента, можешь повторить одну фразу? Попробуй: Ато Малкут, Ве-Гебура, Ве-Гедула, ле-Олам”.

“Нет,” - сказал Сигизмунд. - “сперва скажи, что это значит”

“Видишь?” - обратился Авраам к Пьетро. “Он действительно вполне рационален. Даже благоразумен. Очень хорошо,” - сказал он Сигизмунду. “Это означает, 'Твое царство, и сила, и слава, во веки’. Я говорю это перед каждым сеансом исцеления, потому что это не я, Авраам Орфали, исцеляю людей; это Бог действует через меня. Теперь ты должен стать целителем, начав с себя. Поэтому попроси Бога действовать через тебя. Произнеси: Ато Малкут, Ве-Гебура, Ве-Гедула, ле-Олам”.

“В Ватикане сидит огромный пурпурный петух”, - сказал Сигизмунд. Боковым зрением он заметил в углу собакомордую тварь, но каждый раз, когда он пристально смотрел туда, она пропадала.

“Нет,” - воскликнул Авраам, внезапно повысив голос. “Остановимся на имени ангела Эммануила, которое означает присутствие Бога с нами. Во имя Эммануила, что появился близ Седраха, Мисаха и Авденаго в горне неописуемого пламени и стал их защитником. Во имя Эммануила, который здесь и повсюду, который был вчера, есть сегодня и будет завтра”.

Сигизмунд сглотнул, уставившись на старика, вдруг забушевавшего, словно сам гром.

“Я знаю все и о цыплятах в Ватикане, и о демонических собаках и маленьких зеленых человечках с яйцами в бороде,” - горько сказал Авраам. “Они принадлежат не этому пространству, но другому, безумному. Во имя Эммануила, я призываю твой дух, Сигизмунд Челине, вернуться обратно в это пространство. Будь предельно осознанным и объективным, прямо в том месте, где ты сейчас сидишь”.

Сигизмунд вернулся в евклидово пространство, в маленькую заднюю комнату магазина доктора Орфали.

“Теперь повтори призыв”, - сказал Авраам. “Ато Малкут, Ве-Гебура, Ве-Гедула, ле-Олам ”.

Сигизмунд повторил.

“Хорошо. Отлично. Спасибо,” - сказал доктор. “Теперь просто визуализируй четырех архангелов. Ты помнишь их имена?”

“Рафа-Эль, Габри-Эль, Миха-Эль, Аури-Эль,” – сказал Сигизмунд, сразу довольно отчетливо их увидев.

“Сейчас, без наркотиков и без чьего-либо 'копания в твоей голове’, всё сам, притяни ангелов в себя. Приведи их с четырех сторон света в самый центр своего лба”.

Сигизмунд попробовал. В конце концов, он подумал, я делаю это сам. Он не принуждает мой разум, как те бесноватые прошлой ночью.

Ангелы объединились в центре его головы. Он ощущал покалывание и свет. Совершенно неожиданно, больше не было никаких аморфных фигур, притаившихся в углу его поля зрения, и, впервые с того момента, как наркотик подействовал на него, он не испытывал головокружения и не бредил.

“Теперь послушай,” - сказал Авраам своим обычным голосом, присаживаясь. “Почему ты полагаешь, что они дали тебе белладонну прошлой ночью? Если бы они хотели сделать тебя своим следующим лидером, то не стали бы пытаться свести тебя с ума.”

“Я без понятия, почему так” - признался Сигизмунд.

“Этот наркотик, губительный, как он есть, не сведет тебя с ума”, - сказал Авраам. “По крайней мере, не с одной дозы. Ты не пострадал в той же степени от внутренней гражданской войны, как твой бедный родственник в прошлом году. Росси сделали это, чтобы подтолкнуть тебя к краю пропасти”.

“Да, - сказал Сигизмунд. “Это как стоять на отвесной скале, а также как если бы я мог смотреть в бесконечность. Но посреди этих безумных мест”.

“Они открыли тебя четвертой душе”, - сказал Авраам. “Грубо и резко. А это весьма опасно. Мы в БРК,” – голос был понижен, - “считаем, что это должно быть сделано постепенно и очень осторожно. Они же не столь щепетильны. Они считают, что если ты не можешь вынести шок, то не заслуживаешь того, чтобы стать одним из них. Теперь расскажи мне о вещах, увиденных тобой после применения наркотика”.

Сигизмунд нахмурился. “Это ускользает от меня”, - сказал он. “Кажется, моя память пока не работает должным образом”.

“Что характерно для белладонны”, - сказал Авраам. “Скажи мне, что ты помнишь”.

Сигизмунд вспомнил Карло Мальдонадо, нацелившего на него пистолет. Затем сквозь пелену вдруг стали проступать образы, среди которых были собакоголовые твари, зеленые танцующие древолюди, крылатые львы, черные мужчины в тюрбанах, завуалированные богини на золотом троне.

“Типично для Йесод,” – произнес Авраам в задумчивости.

“Что это значит?”

“Они старые знакомые,” – загадочно ответил ему Авраам. "Они являются галлюцинациями, только если ты не можешь контролировать их. Если же человек способен вызывать их по желанию и управлять ими, то они являются ключами к глубоким уровням психики. Но в твоем возрасте не стоит пытаться делать это. Ты хочешь избавиться от них. Только когда станешь гораздо старше, можешь попробовать торговаться с ними, как нам в БРК иногда приходится делать”.

“Ты обнаружишь,” – продолжил Авраам, “что они исчезнут в течение примерно двух недель. Когда они начинают досаждать, призови ангелов, чтобы изгнать их. Ежедневно веди дневник, записывая всякую приходящую на ум новую идею. Мы будем перечитывать этот дневник вместе, каждые несколько дней, и я помогу тебе пройти через этот период. Росси не завладеют тобой, уверяю. На самом деле, они не понимают силы; словно пьяные, играются с оружием, и, в конце концов, они взорвут собственные головы.”

“Они сказали, будто мой приход к ним – это предопределение,” – беспокойно ответил Сигизмунд. “А также они сказали, что я сделаю это по собственной воле.”

“Очень хорошо,” - сказал доктор. “Теперь я скажу, что божественно предопределено твое присоединение к нашему ордену розы и креста. Таким образом, на данном этапе существует два соперничающих пророчества. Кто будет решать, какое из пророчеств сбудется?”

“Я буду”, - нерешительно сказал Сигизмунд.

“Ты что?"

“Я буду".

“Вот видишь?” - Сказал Авраам. “Никто не будет обрабатывать твою голову. Ты уже понимаешь основы. Теперь, я уверен, что столь любопытный парень наверняка слышал что-нибудь о цели нашего ордена. Каковы предположения?”

“Целительность металлов, которые изменяют любые вещества по воле мага. И камень мудрости, который, как некоторые полагают, является кодовым наименованием святого Грааля. И эликсир жизни, дающий долголетие. И истинная мудрость, и совершенное счастье”.

“А теперь предположим, что все это просто разные метафоры и символы одного и того же явления?” Авраам улыбнулся. “Держу пари, ты сможешь сразу сказать мне, что это за явление”.

“Четвертая душа”, - сказал Сигизмунд, вполне уверенный.

“И еще одно название?”

“Моя воля”, - сказал Сигизмунд.

“Нет,” - сказал Авраам. “Четвертая душа – это единство твоей воли с волей Бога”.

Это было только началом всего, не концом. Сигизмунд приходил к доктору Орфали в магазин много раз, и они обсуждали многие вещи.

Авраам рассказал о Йесод, уровне сознания, имеющегося во всех людях, но, как правило, действующего без осознания эго: все сверхъестественные фигуры, виденные Сигизмундом под действием белладонны, были обитателями Йесод. “Они часть тебя, и вообще не имеют отношения к внешнему миру. Однако они не являются твоим творением, поскольку являются частью всех мужчин и женщин”, - сказал Авраам. “Обрати внимание, как много совпадений связано с их появлением. Так ты увидишь, что они являются связующим звеном между всеми индивидуальными разумами”. Сигизмунд не понимал всего этого, но начал замечать совпадения.

Они говорили о следующем шаге, который является целью БРК, - формирование четвертой души во всех людях, благодаря чему человечество будет полностью преобразовано, “как в очистительном огне, говорится в писаниях”.

Часто они говорили о Бальзамо Пеппино.

“Я ненавижу его,” - сказал с горечью Сигизмунд.

Авраам смотрел на него в ожидании. “Теперь скажи мне правду”, - сказал он наконец.

“Он - мой отец. Жаль, что я не должен его ненавидеть”.

“Тебе хотелось бы, чтобы ты мог любить его”.

“Да. Жаль, что он не был тем, кем он является”.

“Это естественно. Все мальчики хотят любить и восхищаться своими отцами. Даже ненависть между отцом и сыном - это просто разочарованная любовь”.

“Тогда он получит меня, в конечном итоге. Он убийца и поклонник дьявола, и Бог знает, кто еще, но во всем этом есть судьба. Каждый день теперь я помню: на самом деле я не из знати. Я наполовину сицилиец, наполовину крестьянин. Что за злая шутка: я ношу шелка и ем, что пожелаю, в то время как мои братья, сестры и кузены живут на фермах, носят обноски и голодают? Он заколдовал меня. Эта красная революция, жестокая, как она есть, сманит меня в итоге”.

Авраам снова молчал, ожидая. “Теперь договори остальное”, - подсказал он.

“Я ненавижу насилие”, - воскликнул Сигизмунд. “Я думаю, что росси безумцы. Конечно, в мире есть несправедливость, но она никогда не будет изменена лунатиками, вроде них. Если бы я знал, где они находятся, я бы рассказал о них инквизиции, чтобы они были сожжены словно мусор, каким они и являются. Я хотел бы увидеть их сожжение — всех их, включая моего отца”.

“Так-так, настоящий ли Сигизмунд это говорит?” – спросил Авраам. “Тот, кто присоединится к росси, или тот, кто направит их к инквизиторам?”

Riposte. Парирование. Вся жизнь - это фехтование, подумал Сигизмунд.

“Хотел бы я знать”, - сказал он устало.

“Ты узнаешь, когда придет время”.

Но в ту ночь Сигизмунду приснилось, будто собакоголовые росси были в его комнате. Он знал, что это сон, и заставил себя проснуться — но они все еще были там. Борясь с ужасом, он рассуждал: я не проснулся, это просто сон во сне. Он снова попытался прорваться до сознания.

Они все еще были там.

Йесод: другой мир, находящийся между кошмаром и реальностью, безумное пространство.

Он молился: К Единому, совершенству любви, гармонии и красоты . . .

Образы кошмара исчезли. Теперь Сигизмунд окончательно проснулся. Это был просто наркотик, сказал он себе. Они не могут остаться после окончания сна, за исключением действия этого проклятого наркотика, но каждую неделю его все меньше в моей крови. Это весьма познавательно, если не позволять испугу изгонять из меня живого Иисуса: я могу видеть часть своего сознания, которое большинство людей никогда не видят.

А затем еще одна темная фигура вдруг встала между ним и окном.

Когда ты пытаешься проснуться, а кошмар по-прежнему продолжается - это настоящий ужас.

“Сигизмунд?” Голос мамы. Она придвинулась ближе, и он смог узнать ее лицо даже в темноте. “Тебе приснился плохой сон? Мне показалось, я слышала, как ты кричал”.

Он был храбр, когда росси с обнаженными кинжалами окружили его, и он бросил им вызов; с тех пор он был храбр в течение месяца, всякий раз, когда показывались собакоголовые или безликие существа, он смотрел прямо на них и волей принуждал уйти. Но сейчас, посреди ночи и в темноте, он оказался слишком усталым, чтобы храбриться.

“Мама,” - сказал он. “Я боюсь”

Она подошла и обняла его, и он подумал: то, что Пеппино сделал с ней хуже чем то, что он сделал со мной.

Как будто догадавшись о его мыслях, мама сказала "Он не будет больше продолжать” — она не хотела произносить имя Пеппино. “Пьетро расходует все виды средств, задействовав все имеющиеся у него контакты. Он будет пойман и наказан”.

А потом, подумал Сигизмунд мрачно, остальные будут готовы принять меня в качестве его преемника.

На следующей неделе в Неаполь приехал Франкенштейн.

Молва бежала по городу, как сам Меркурий: самый известный во всей Европе алхимик был на рынке. Он поставил там палатку и показывал чудеса, которые поражали всех очевидцев. Конечно, если вы хотите увидеть его, добавляли слухи, следует поторопиться: как только доминиканцы пронюхают о прибывшем, он точно будет арестован.

Сигизмунд не мог удержался от столь многообещающего зрелища, как это. В конце концов, каждый в Европе знал об Иоганне Диппеле фон Франкенштейне, который, якобы, совершил больше чудес, чем все колдуны в Баварии вместе взятые. Многие в действительности видели, как он превращал свинец в золото (или думали, что видели это, как дядя Пьетро сказал бы). Было распространено мнение, будто ему где-то от 90 до 120 лет, хотя он всегда выглядел молодо, и когда-то у него были неприятности с инквизицией в Тоскане, когда он сказал толпе, будто никогда не умрет, подобно Илие.

Самой изумительной и невероятной из всех была легенда о том, что Диппель из Франкенштейна однажды уже достиг величайшего алхимического подвига: создал гомункула, имитацию человеческого существа, совершенную в каждой детали, за исключением (естественно) отсутствия души. Столь многие в Баварии якобы видели эту машину, или это существо, или чем это было, что власти мобилизовались и обвинили фон Франкенштейна в занятиях черной магией. Теперь, как говорилось, он не мог вернуться в Баварию и не осмеливался показать существо (каким бы оно ни было) где-либо еще; но многие утверждали, что оно до сих пор спрятано где-то, и становится все больше и сильнее.

Естественно, Сигизмунд видел некоторые умные автоматы, выставляемые на рынках другими жуликами время от времени: фигурки, что могут танцевать или выходить из своих крошечных домиков, кланяться публике и петь, или головы, которые могут двигать глазами и отвечать на вопросы. Но каким бы ни была механика любого такого чуда, все они выглядели как окрашенные поделки из гипса и металла. Франкенштейнова имитация человека, как утверждают легенды, выглядела и действовала как настоящий человек; он даже курил трубку. Были и более зловещие истории, сообщавшие, что существо, чем бы оно ни было, имело скверный характер, и вряд ли вам захотелось бы встретиться с ним на темной улице.

К сумеркам палатка была открыта для дела. Диппель из Франкенштейна был высоким мужчиной, не светловолос, как и большинство баварцев, а темен, с большим ястребиным носом, как у Юлия Цезаря, и имел лукавый, расчетливый взгляд. Ему нельзя было дать ни на день больше тридцати, несмотря на известный факт, что родился он в 1673 году.

Франкенштейн снял шляпу и поклонился, дугообразно размахивая ею. Вдруг он притянул шляпу к себе. Левой рукой он достал из нее живого кролика.

Несколько маленьких детей радостно взвизгнули и захлопали в ладоши. Большинство взрослых начали бурчать; они видели этот трюк тысячу раз.

Франкенштейн провел кролика над головой и вдруг сделал хлопок по запястью свободной ладонью. Кролик исчез.

“Вещи появляются из пустоты без всякой на то причины,” – произнес Франкенштейн нараспев глубоким, торжественным голосом, - “и без причины они возвращаются в пустоту”.

Сигизмунд сел, заинтересованный. Шарлатаны в принципе были склонны говорить всякого рода смутные мистически звучащие вещи, но не было ли вот это столь же дерзко, как эпикурейская ересь?

Франкенштейн наклонился вперед, почти встал на колени, и снова хлопнул в ладоши. Кролик внезапно оказался прыгающим перед ним на полу.

“И вещи могут быть возвращены из пустоты,” - сказал Франкенштейн герметично, “теми, кто знает секреты воли.”

Конечно, думал Сигизмунд, вероятно, это и не кролик вовсе. Что-то складывающееся и снова раскладывающееся, сделанное из бумаги, с пружинами внутри, возможно…

Франкенштейн поднял кролика (или что это там было) за уши и понес его обратно к столу, на котором лежало странное оборудование. Кудесник держал кролика на весу и вдруг вытащил бритву, чтобы перерезать ему горло. Раздался хрип, и кровь хлынула в таз.

Оранжевый краситель внутри механизма, догадался Сигизмунд.

“Мы не подчиняемся ангелам или всецело смерти, спасенные от провала волей,” - ораторствовал Франкенштейн.

Он бросил мертвого кролика в мусорное ведро и вылил кровь, если это было кровью, в большой, прозрачный стеклянный стакан. Затем он отступил, вытащил пистолет и выстрелил в стакан. На фоне разбитого стекла и красной крови (или краски) кролик выскочил и запрыгал по сцене.

Было еще несколько трюков подобного рода, и теперь даже взрослые были взволнованы; каждый трюк обретал новый поворот, какой они не видели раньше. Сигизмунд заметил, что фокусник монотонной скороговоркой продолжал возвращаться к темам пустоты и воли.

“У меня есть сообщение для П.,” – сказал вдруг Франкенштейн. “Есть здесь П.?”

Это могло быть настоящим чудом, подумал Сигизмунд, если бы не возможное количество Паоло и Пьетро в толпе такого размера.

“Это для меня?” - спросил лавочник. “Я Паоло Марконани”.

“Кто-то ворует у вас,” – патетически сказал Франкенштейн.

“Да, да”, - сказал Марконани. “И я думаю, что знаю, кто это безродный”.

Он подозревает своего клерка, догадался Сигизмунд; что клерк, не чувствуя недоплаты, “одалживает” немного сейчас, немного потом?

“Это человек, которому ты доверял, человек, которому ты оказал большое добро”, - сказал Франкенштейн. Клерку виделось это несколько иначе, размышлял Сигизмунд.

“Ты все сделаешь правильно,” – продолжил Франкенштейн неоднозначно. “Ты решишь закончить это сегодня, и ты поймешь, какой поступок будет верным”.

Служащий найдет новую работу в Риме, подумал Сигизмунд.

“С. Б.,” - внезапно сказал Франкенштейн. “У меня есть послания С. Б.”

Никто не ответил.

“Подожди,” - сказал Франкенштейн. “Я вижу четче. Ты не используешь это имя. Ты предпочел бы забыть его”.

Сигизмунд Бальзамо. О, нет, это просто совпадение, просто повезло. Не лопухнись, как этот лавочник.

“Ты прав, противостоя отцу”, - сказал Франкенштейн. “Он злой человек. Но твое будущее и не с седовласым стариком, что призывает ангелов.”

Сигизмунд контролировал свое лицо. Я не дам ему никаких подсказок. Я не буду снова играть дурака.

“Ты должен найти собственный путь”, - сказал Франкенштейн. “Но ты не сможешь отказаться от силы. Никогда. Если ты когда-нибудь попробуешь, она едва не убьет тебя”.

Он смотрел прямо на Сигизмунда. Но потом его взгляд переместился (чтобы уберечь меня? Или это все богатое подростковое воображение придало нескольким секундам взора на меня осмысленность?).

“Ты снова услышишь обо мне”, - сказал Франкенштейн. “Я помогу тебе найти истинный путь”.

Пресвятая Богородица, подумал Сигизмунд, он тоже пытается завербовать меня. Все хотят прибрать меня к рукам, чтобы научить своим секретам и присоединить к специальному личному заговору.

“Помни это пророчество,” - Франкенштейн сказал своим органно-торжественным тоном, обращаясь к целой аудитории. “Сын хищника должен появиться на востоке. Он будет отмечен знаком зверя. Его мать шлюха, отец вор. Земля будет сотрясаться от жестокости и горя. Эти слова - загадка, их смысл неясен. Пойми только: тебе нечего бояться”.

“Когда Франкенштейн родился?” – спросил Сигизмунд отца Ратти на следующий день.

“В 1673 году”, - сказал священник спокойно.

Сигизмунд всегда слышал именно это; но человек, которого он видел, никак не выглядел на 92 года.

“И он умер в 1734 году,” – добавил Ратти. “В возрасте 61 года.”

“Я не понимаю”.

“Я видел двух Франкенштейнов в свое время,” – сказал отец Ратти. “И часто кажется, что он творит чудеса в двух разных городах одновременно. Что еще более примечательно, чем восхождение из могилы дабы отправиться на гастроли, не так ли?”

“Ох,” - сказал Сигизмунд. “Вы имеете в виду, что любой путешествующий мошенник может называть себя Франкенштейном”.

“Точно. Я даже видел Фауста однажды, на ярмарке в Гамбурге, а он умер в 1580. Или, по крайней мере, его друзья взяли на себя смелость похоронить его тогда”.

Сигизмунд вернулся на рынок в ту ночь, чтобы посмотреть, какие еще мистификации так называемый “Франкенштейн” может предложить.

Но палатки уже не было. Шарлатан ушел так же внезапно, как и пришел.

“Нам весьма повезло,” – сказал отец Ратти в понедельник. "Добрые Доминиканцы —украшение и слава матери-Церкви, модель, к которой все другие, и, следовательно, меньшие ордены могут только стремиться — будет проводить духовный семинар для всех мальчиков в местных колледжах. Семинар начнется в среду после полудня. И в пятницу после обеда будут заслушаны исповеди всех тех, кто обнаружил порок в себе”.

“Я могу только молиться,” – добавил Ратти без улыбки, - “что это торжественное событие приблизит всех нас к той святости и духу христоподобия, примером какого являются доминиканцы.”

В среду после обеда, Сигизмунд, остальная часть его класса и десятки ребят из других неапольских колледжей шеренгой направились в доминиканскую часовню.

Доминиканским проповедником был монах с бритой головой и глазами, которым не нравилось все, на что они в этом мире ни посмотрели бы. Сигизмунду стало любопытно, не работает ли случайно этот человек в допросном подразделении инквизиции, когда не организует семинары для юношей. Он выглядел так, будто знает, как отсчитать пять бусин на своих четках пока пять раз проворачивается винт тисков для больших пальцев. При этом все время восхваляя Бога.

“Я уверен, что это не первый духовный семинар, в котором вы, мальчики, принимаете участие,” – сказал доминиканец, - “И, если Бог защищает вас, и вы остаетесь хорошими католиками, он будет не последним. Некоторые из вас могут даже расценивать его как довольно скучное испытание, которому вы вынуждены подвергаться раз в год. Я уверен, вам было бы веселее играть в мяч в парке или ходить на занятия по фехтованию. Я могу понять это; я тоже был мальчиком однажды.”

И он, наверное, отрывал крылышки у мух, подумал Сигизмунд.

“И все же,” - продолжил доминиканец, - “Святая мать-Церковь имеет причины требовать регулярные семинары. Мир - мерзкое место в нынешние дни; он полон грехов и соблазнов. Он также полон беспокойства, тревог и проблем всевозможных сортов. Пребывание в мире не располагает к созерцанию Бога, и почти невозможно достичь единства с Его волей, пока мы находимся на этом свете. Именно поэтому некоторые ордены закрыты и не выходят в мир в течение всей своей жизни. И именно поэтому нужны семинары, подобные этому. Мы должны затворяться от этого безнравственного падшего мира хотя бы иногда, если хотим видеть сквозь его пороки и заблуждения и приблизиться к свету, которым является Бог, свету, который был, есть и всегда будет.

“Семинар мы должны начать с рассмотрения тех вещей, которые мир не замечает в своей погоне за деньгами, удовольствием и успехом. Вы все знаете об этих вещах, ожидающих каждого по окончанию жизненного пути: они многократно упоминались на занятиях по религиозному знанию. Каждый из вас может назвать их: смерть, суд, ад и рай. Но цель семинара не ограничивается одним лишь их называнием, мои дорогие дети. Цель духовного семинара - глубоко задуматься о них. Чтобы прийти к их пониманию. Так что, когда мы возвращаемся в мир, мы не можем быть им обмануты. Ведь мы будем знать, что гордый человек гордится лишь некоторое время, вожделеющий блудливый человек пресмыкается в своих свинских удовольствиях лишь некоторое время, богатый человек богат лишь некоторое время. В конце все они встанут — и мы с вами тоже — перед лицом смерти, суда, ада и небес.

“Смерть, как вы все знаете, может прийти в любое время. В Неаполь может вернуться тиф. С крыши может упасть горшок и раскроить череп. И после смерти каждый из нас —мужчина, женщина и ребенок - должны предстать перед судом. А после суда либо рай, либо ад, и это навсегда. Вот какова цель затворничества. Столкнуться с этим фактом бытия. Прекратить избегать его на некоторое время, посмотреть на него откровенно. Мы должны умереть. Мы должны быть судимы. А потом, дорогие мальчики, будет ли это ад или рай?

“Сатана коварен и неутомим, у него много ловушек. Особенно для тех из вас, кто вот-вот станет взрослым. Вас легко привести на путь порока, греховных мыслей и плотских желаний, даже прежде чем вы осознаете, что позволили дьяволу войти в вас. Есть много художников, которые заявляют о себе как о благочестивых христианах, и все же их картины, кажется, рассчитаны только на возбуждение похотливых и нечистых мыслей. Быстро ли отвратите вы свои глаза от такой картины, или позволите Сатане завладеть собой на несколько минут – позволите ли вы сформироваться греховным фантазиям? Позволите ли вы бесстыдным товарищам шутками и софизмами убедить вас, будто в таких вещах нет ничего серьезного?

“О, мои младшие братья во Христе, Слово Божье уверяет нас, что это тяжкие грехи. И они быстро приводят к худшим грехам. Я дрожу при мысли об этом, но многие мальчики уходят от этих порочных картин, чтобы совершить самоосквернение, - смертный грех Онана, - чтобы уничтожить семя, которое было дано нам только ради заселения земли.

“Грех всегда входит в душу с ложью, извращением разума, правдоподобным обманом. Говорится, что грехом Люцифера была гордыня, но в каком-то смысле все грехи - это грехи гордыни. В каждом случае самоволие наше ошибочно в противопоставлении личного мнения против откровения Слова Божьего. Величайший поэт в мире из когда-либо известных, великий Данте сказал так: путь в ад прост. Мы ступаем на него, не признаваясь самим себе, что выбрали этот путь, - подобно Паоло и Франческе, самым первым грешникам, мы встретимся в аду Данте. Они прочли книгу, которую не должны были читать. Какой может быть вред от этого, вероятно думали они: Церковь просто слишком строга, и мы можем читать и сами судить. И так они вступили на путь к своему вечному проклятию.

“О, дети мои, смертному человеку трудно понять вечное проклятие. Вы в своем возрасте, наверное, думаете не дальше следующих каникул. Фермер планирует до урожая, человек с делом, может, планирует на пять или десять лет вперед, но никто не может распланировать вечность. Она слишком велика для наших маленьких умов.

“Это всего лишь один день за всю историю мира. И все же этот день был наполненным. Вы можете помнить о том, как просыпались, умывались, завтракали и направлялись к этой часовне. Вы можете вспомнить тех, с кем разговаривали до того, как войти. Каждый час полон случаями и событиями. И все же вечность состоит не из тысяч часов, не из миллионов, не из миллиона миллионов. Она содержит бесконечное число часов, бесконечное количество дней, бесконечное количество лет. Смертному человеку невозможно понять, но мы можем составить примерное представление.

“Представьте себе, что проснулись не в своей кровати дома, а на кровати из раскаленных углей. Представьте вечно жгущий, но не сжигающий огонь. Вы все иногда обжигались, я уверен; но это только природный огонь. Боль адская - это боль от сверхъестественного огня; это бесконечная боль, беспредельные мучения. Огонь горит вечно, но никогда не пожирает жертву; в нем сверхъестественным образом восстанавливаешься, так что боль не закончится никогда.

“И я полагаю, некоторые из вас помнят, как боялись темноты, когда были младше. Даже взрослым иногда не нравится ходить одним в темные и странные места. А в аду всегда темно. Сверхъестественное пламя горит вечно, но как оно никогда полностью не пожирает жертву, оно также не проливает ни проблеска света. Это чернильно-темное место, населяемое только грешниками и зловещими демонами, донимающими их пытками и издевательствами. Чудовищные демоны, которых нельзя увидеть, но чьи кожистые крылья, чешуйчатая кожа и гудящая речь омерзительны, и единственная их цель - мучить грешников вечно. Это наказание для тех, кто отступает от закона Божьего, лютеран и прочих еретиков, развратников и тех, кто думает, будто порочные картины и непристойные книги – это ‘не серьезно’.

“Многие из вас ходят в Иезуитские колледжи. Это похвально для общества Иисуса, что они строят так много колледжей и набирают туда так много школяров большой эрудиции, даже если их богословие не всегда идеально. Они прекрасные ученые, эти иезуиты. Их математики являются одними из лучших в Европе. Те из вас, кто учился с ними, знают, что означает бесконечность. Вы знаете, что если написать 1, а потом 10, потом 100, а потом 1000, и будете дописывать так всю оставшуюся жизнь, - неважно, сколько нулей вы добавите, к бесконечности все равно не приблизитесь. И вот последняя адская агония: знание, уверенное, точное и неизменное, что каждая боль, каждый ужас, каждый час агонии будет повторяться, повторяться и повторяться снова, снова и снова, без конца. Вот какова вечность”.

Раздался приглушенный всхлип. Сигизмунд незаметно огляделся. Всхлип, похоже, исходил от ребенка, которому на вид было не больше одиннадцати. Кажется, ему нужно в туалет, или он обмочится прямо здесь, подумал Сигизмунд.

“Некоторые спрашивают, как справедливый Бог может допускать такие мучения для своих созданий,” – продолжил доминиканец. “Но как раз потому, что Бог есть - ад просто необходим. Бог бесконечно добр, как вы все знаете, а если бы Он не был бесконечно добр, тогда бы Он по определению не был Богом. Потому любое отступление от Божьих законов – законов безграничного великодушия - должно быть бесконечным злом. И бесконечное зло требует, по логике и по справедливости, бесконечного наказания.

“Сан Томазо д'Акуино, величайший из учителей ордена доминиканцев, был настолько мудр, что некоторые назвали его ангельским доктором. Хотя он и не был высокоморальным иезуитом. Хм… И Сан Томазо написал, - чтобы ад был бесконечным, он должен быть метафизическим. То есть боль, которую я описал, лишь меньшее из зол. Высшее зло, конечный ужас ада, это метафизическая боль, poena damni, боль проклятия. Сейчас я поясню.

“Бог с нами каждую минуту, каждую секунду. Мы, как правило, не чувствуем его присутствия, поскольку слишком озабочены своими умишками. И все же Он всегда здесь. Когда вы смеетесь, Он смеется с вами и через вас. Когда вы играете, Он играет среди вас. Когда вы смотрите на звездное небо и чувствуете благоговение и удивление, Он находится внутри вас и внутри самих звезд. Все вещи являются отражением Божественного света. Мы никогда не лишены этого света.

“За исключением греха. В похотливых мыслях, в нечистых шутках, в грубой чувственности, в компании шлюх, в противоестественных пороках, во лжи, ереси и других пороках мы отлучаемся от Бога. Свет уходит из нашей жизни. Существенными становятся проблемы, заботы, тревоги. Это начало отсутствия Бога; это состояние смертного греха. Ад, как вы видите, это тотальное отсутствие Бога. Тьма в таком состоянии имеет и физический, и метафизический характер. В таком состоянии нет света, потому что нет сознания, принимающего Бога, ум не отражает ничего, кроме собственных пороков, и он извращен ненавистью, чувством вины и жалости к себе. Нет никакой надежды, ведь вечность никогда не кончается. Есть только отчаяние. Вечно! Всегда, беспрестанно и вечно! Бесконечная тьма и бесконечное отчаяние: вот что такое ад.

“Завтра мы подумаем более основательно над этими вещами. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь”.

В ту ночь Сигизмунду приснилось, что он был посвящен в росси своим светловолосым кровожадным отцом, Бальзамо Пеппино. Вместо капюшонов на всех были надеты крокодильи маски, и когда они призывали своих четырех падших ангелов, все четверо проявились вполне отчетливо. Орфей сказал, что Сигизмунд в его руках, ведь те, кто любит музыку больше, чем Бога - сыновья Орфея; но Арадия также претендовала на него, ведь он хотел увидеть Марию Мальдонадо обнаженной и совершить с ней грязные вещи; и Люцифер сказал, что Сигизмунд был его сыном, потому что ни один человек из когда-либо живущих не обладал такой дьявольской гордостью. Но мать Тана приняла его как своего, потому что он тайно был ее сторонником, и сторонником всех ее детей, бедных, злых и знающих таинство кинжала.

Был ли этот сон послан Богом, чтобы предупредить его об опасных наклонностях? Если уж на то пошло, был ли семинар предназначен специально для него, ведь он так далеко ушел в ересь?

Когда Сигизмунд вошел в церковь в четверг утром, он чувствовал себя не лучше того мальчика, издавшего невольный всхлип накануне. Я навалю пурпурные валуны, прежде чем все это закончится, - подумал он.

“Сегодня” – произнес доминиканец, - “мы собрались, чтобы обсудить грехи, которые являются наиболее ненавистными Богу и, по всей видимости, завлекают мальчиков вашего возраста. Я имею в виду грех осквернения.

“Что такое осквернение? Это дефект, если мы говорим, что цвет не чист на куске ткани, потому что пятно въелось в окраску. Это яд, если мы говорим, что вода не чиста, подразумевая, что она убьет, если ее пить. Это диссонанс, если мы говорим, что музыка звучит не чисто, вероятно потому, что скрипка сфальшивила.

“Пятно, яд, диссонанс: таковы синонимы для осквернения. В каждом случае присутствует уродство, грязь, опасность. Мы вздрагиваем от нечистой музыки, мы отвергаем нечистый цвет, мы боимся нечистой пищи.

“Бог в Своей милости сделал грехи плоти равно грязными, так чтобы мы инстинктивно избегали их.

“Ах, но Сатана всегда занят, занят, занят, всегда замышляет что-то, всегда плодовит и изобретателен на новые ловушки и уловки. Он хорошо знает, как предложить нам извращенный аргумент, правдоподобную ложь, что соблазнит нас на собственную погибель. Он знает, как замаскировать мерзость женского пола, так что даже самый святой, самый благочестивый, самый лучший из нас может быть временами привлекаем к клоаке порока, в заблуждении увидев ее источником блаженства”.

Сигизмунд сильно вспотел. Воздух в церкви застоялся; все двери были закрыты. Так вот что значит задыхаться, подумал он.

Священник продолжил, но Сигизмунд пытался думать о музыке, чтобы не упасть в обморок и не осрамиться. Слова все еще вбивались в его сознание; ни Вивальди, ни Телеманн не могли заглушить их. “Сатана изобрел краски и румяна для женщин, чтобы те с большим успехом соблазняли нас. Но на что они соблазняют нас? Вы все видели совокупления собак, ослов, свиней. Разве не уродливо и не гротескно это зрелище? Все же Сатана хотел бы заслонить наши глаза мифом и заставить верить, что наши любодеяния не неприличны и не равнозначны скотским.

“Почему Бог сделал женщину подчиненной мужчине? Он желает нам избежать этих 'случаев греха', как великий Сан Томазо назвал их, этих 'навозных мешков', в словах Оригена…”

Я не грохнусь в обморок, думал Сигизмунд, хотя дышать нечем. Я сохраню свое достоинство.

“Вы знаете, что сифилис делает? Фурункулы, боли при мочеиспускании…” Я не делал этого, я только думал об этом… “Некоторые слепнут и им приходится просить милостыню на улицах, живя в вечной тьме, в черной яме ада этого мира еще даже не будучи приговоренным к ней после суда. И нет лекарства от этой отвратительной болезни…” Он продолжал, продолжал, и продолжал...

“И помните, я вас умоляю, о последних вещах. Смерть. Суд. Небеса. И Ад. Помните о черной и бездонной яме, где никогда не слышно ни единого нормального голоса, где пламя горит, обжигает и мучает, но не уничтожает.

Ад - это навсегда. Вот о чем мы должны думать во время своего затворничества от мира. Ад - это навсегда. Я молюсь, чтобы мы могли избежать этого. Мы можем найти свой путь к Богу и миру, который превыше понимания. Мы можем остерегаться разукрашенной женщины, которая благоухает снаружи, но внутри это грязный, гнилой, вонючий котел с кровью, мочой и сифилисом.

“Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь”.

По сигналу все мальчики встали на колени, чтобы поразмыслить над своей совестью. Доминиканец, потея, словно скаковая лошадь, покинул трибуну.

Мальчики остались наедине со своими мыслями. Другой монах позади следил, чтобы они оставались на коленях и обдумывали свои грехи в течение положенного времени. Через сорок пять минут мальчикам было позволено покинуть часовню и шеренгой направиться в обеденный зал, где хлеб и вода служили им напоминанием, что они здесь для отрешения от мира и его сиюминутных удовольствий, а также для созерцания вечных вещей: смерти, суда, небес и ада.

После полудня доминиканец говорил об ереси.

“Вся Европа - это вооруженный лагерь”, - сказал он. “Мы живем в постоянном положении войны и подготовки к войне. Это ужасное состояние не случайно: это то, чего желает Сатана; это доказательство его успеха в заблуждении и обмане людей.

“Нет такой ереси, которая не была бы смело провозглашена среди так называемых интеллектуальных классов в протестантских странах, таких как Англия. Даже во Франции, инквизицию подстегивает назойливость аристократов, а самое мерзкое, свободно публикуются сатирические книги. И да, даже здесь в Италии — в Неаполе в меньшей степени, чем на севере, конечно, - циркулирует множество книг, которые наши предки, будучи мудрыми, тотчас бросили бы в общественный костер. И даже здесь, в Неаполе время от времени появляется ересь либерализма. Большинство из вас недостаточно взрослые, чтобы помнить Дона Карлоса, дядю короля Фердинанда. Вы все знаете, что Карлос построил этот прекрасный оперный театр, самый большой и самый красивый в мире. Но также Карлос сделал ужасную вещь. Введенный в заблуждение французскими причудами, он принял указ веротерпимости к евреям. Он дал им разрешение практиковать их религию здесь, в Неаполе! Религия без Христа в центре католицизма! Ересь, как вы видите, проникла даже в закон в то время.

“Ваши отцы расскажут вам, что случилось. Бог отвернулся от Дона Карлоса. Этот несчастный король ждал год за годом, но его королева не родила наследника престола мужского пола. В конечном итоге, начав прислушиваться к мудрым словам Великого инквизитора, король Карлос отказался от этого абсурда, этого нечестивого указа веротерпимости. Евреи могут жить среди нас, сказал он, но они не могут практиковать свою черную и кощунственную религию, отрицающую Христа.

“Как Сатана достиг столь многого лишь за несколько столетий, так что даже король самой католической части Италии допустил такую ошибку? Как Князь Тьмы привел людей к ‘войне всех против всех’, которая творится в современной Европе? Это было сделано благодаря заговорам и тайным сообществам.

“Вот почему инквизиция никогда не может отдыхать. Маленькая искра может воспламенить тысячу акров, это вам любой фермер скажет. Я еще раз напоминаю вам, что Сатана всегда занят, занят, занят! Я уверен, многие из вас слышали старые сказки о карбонариях, которые могут появиться из ниоткуда, ночью, словно три мудреца, прибывших на Рождество. Бедная семья может услышать стук в дверь. Двери будут открыты, и карбонарии, с сажей на лицах, вручат беднякам еду, одежду и деньги. А потом они снова исчезнут, сказав только: ‘Мы делаем это ради вдовьего сына’.

“‘Какой от этого может быть вред?’ - спросите вы. Многие спрашивали, не видя никакого вреда. Это кто-то из деловых людей, думали они, которым нравится одеваться в странные костюмы и анонимно заниматься благотворительностью. Так это и должно выглядеть. Но на самом деле это была работа Сатаны.

“Таким образом, на умы людей повлияла идея, что тайные общества могут быть доброжелательными. Они забыли, что каждая группа, которая действует подпольно, может быть порталом к силам тьмы и Древней Ночи. А там, за сценой, за ниточки дергают реальные злоумышленники: просветленные из Испании, которые на самом деле магометане, притворяющиеся христианами. Сейчас по всей Европе есть эти группы, называющие себя, как правило, масонами, занимающиеся благотворительностью ради ‘сына вдовы’, как они говорят. А глупцы спрашивают, ‘какой вред от этого? И каждый год все больше и больше людей заманивают масоны, или их союзники и партнеры. ‘Какой вред от этого? О, дорогие маленькие братья во Христе, этих масонские ложи являются главным источником ереси веротерпимости. Они отказываются от разницы, мол, пусть человек является католиком или протестантом, он в любом случае может быть масоном. Нет никакой разницы, еврей человек или мусульманин, он может быть Масоном. Нет никакой разницы, верен ли человек итальянскому князю, швейцарскому парламенту или халифу в Багдаде; он все равно может быть Масоном. И вот так, через извращение разума, благодаря правдоподобной лжи о веротерпимости, это тайное общество становится больше и больше, а единство веры разлагается. Если нет одной истинной религии, если все религии равнозначно истинны, то к чему все эти беспокойства вокруг таинств? Для чего суета вокруг исповеди и покаяния? Зачем сжигать книги с ненадлежащим языком или с доктринальными ошибками в них, ведь все равно ни один человек не может быть уверен в истине? И так будет продолжаться, пока Церковь не будет полностью уничтожена, а послание Христа не будет утеряно, и каждый человек не будет сам себе Папой, Христом и Библией, и тогда настанет царство Сатаны на земле: всеобщая анархия.

“Если вы знаете о мальчике, который собирает книги с противоправными речениями, не пригодными для юных умов, то должны сообщить об этом. Это ваш долг. Такие книги - яд. То же самое и с книгами нравственной и вероучительной ереси, а также с тонкой сатирой на Богом данные институты. Нельзя позволять, чтобы такие книги развращали невинные души; они не должны вести других к вечному проклятию и огню, который горит постоянно и не угасает.

“Но что насчет матери, отца, любимого родственника? Это не делает никакой разницы. Я пришел, чтобы направить брата против брата, сказал Господь наш. И: не мир пришел Я принести, но меч. Так должно быть. Воинствующая церковь на земле является нашей семьей, нашим истинным отцом и матерью. Покорные и покладистые агнцы должны быть отделены от эгоистичных и своевольных козлов, которые восстают против всякой власти. Работа Сатаны должна быть подавлена. Помните о последних вещах: смерти, суде, небесах и аде. Пойдете ли вы с кроткими овцами, направляемые Тем, кто мудрее их самих? Или же вы присоединитесь к козлам, которые говорят, Я знаю лучше, чем кто-либо и погрузиться, словно отец гордыни Сатана, в свою погибель и вечные муки?

“Позвольте мне добавить следующее: за тридцать восемь лет, что я служу святой палате, я сидел в трибунале, который осудил более девяти сотен еретиков. Что включало в себя массовые испытания целых семей, и целых лож тайных обществ, конечно. А вы знаете, сколько из этих обвиняемых были фактически переданы гражданским властям для публичной казни? Только пятнадцать. Только пятнадцать были столь строптивыми и упрямыми в своей гордыне, что не могли надеяться на искупление. Все остальные – все - подчинились и признались в своих ошибках. И им дали очень незначительные наказания. Некоторые были на всю жизнь отправлены в тюрьму. Некоторым, особенно раскаявшимся, разрешалось входить в монастыри или, в случае женщин, женские обители, чтобы провести остаток своей жизни в молитвах и смирении. И многим были назначены простые епитимьи, например, паломничество к святыне и совершение там на публике умерщвления плоти в течение недель или месяцев.

“Итак: если вы знаете о тайных обществах, или паролях, или о еретических книгах, или памфлетах, ваш долг рассказать об этом завтра вашему духовнику. Подумайте об этих вещах. Ищите свою совесть. Молитесь всю ночь напролет, прошу вас. Утром, исповеди будут услышаны.

“Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь”.

Сигизмунд размышлял над своей совестью весь день и большую часть ночи. На следующий день, когда как раз настало время исповеди, он все еще находился в смятении: собакоголовая тварь снова появилась в поле его зрения.

Он знал, что последний аргумент доминиканца был правдой: в эти дни в Неаполе действительно было очень мало костров. Большинство еретиков были просто лишены имущества и отправлена в тюрьму. Огромное количество костров горело только в Испании, и то уже не так часто.

Он подумал о дяде Пьетро в тюрьме, об отце Ратти, отправленном в монастырь на вечное покаяние. В “клубе” также состоял Джанкарло Тенноне: что случится со стариком Тенноне? С его бесстрашием и бычьими замашками, на просьбу инквизиторов назвать имена он предложил бы им отправиться сношать самих себя. Сигизмунд также подумал и об Аврааме Орфали. Старый еврей, практикующий магию и у которого в имуществе нет ничего ценного, что можно было бы конфисковать — его ситуация может обернуться костром.

Причина, по которой в эти дни жгли так мало костров, на самом деле заключалась в том, что противники инквизиции набирали силу: эрудированные иезуиты, благородные семьи, чьих родственников осудили в прошлом, купцы, возмущенные постоянной слежкой, что сопровождала любую инквизиторскую активность. Но нельзя было продолжать полагаться на такие тенденции: политика полна сюрпризов. Если доминиканцы снова окажутся в фаворе у Ватикана и если они захотят продемонстрировать неизменность своей власти, все могут сгореть. Дядя Пьетро, доктор Орфали, Тенноне, отец Ратти — все.

И вся Церковь, не только доминиканцы, учила, что бесчестная исповедь, утаивающая грехи, сама является смертным грехом.

Я ушел далеко, так далеко в ересь, в сельва обскура, психологическое спагетти, думал Сигизмунд, но достаточно ли далеко я ушел, чтобы сомневаться в целой церкви? Могу ли я умышленно совершить насмешку над таинством исповеди? Особенно когда эта штука, которая преследует меня со вчерашнего дня, с львиной мордой и крыльями летучей мыши, может на самом деле быть демоном?

(“Они старые знакомые. Они являются галлюцинациями, только если ты не можешь контролировать их.”)

Что там было в Пари Паскаля? Сигизмунд восстановил в памяти знаменитый аргумент великого математика. Цена пари равна цене возможной выгоды, помноженной на вероятность достижения этой выгоды. Если ты повинуешься церкви, подобно кроткой овце, возможная выгода - это бесконечное блаженство в раю. Допустим, вероятность этого весьма низка, настолько же, насколько и претензии любого французского скептика. Примерно 0.00000000001 процента. И все же, цена пари - бесконечность этой вероятности, бесконечность чего бы то ни было, пусть даже малого, но все-таки бесконечность. А с другой стороны, если вы присоединитесь к гордым и непокорным козлам, та же математика даст тот же результат. Возможный убыток бесконечен, так что даже если вероятность попасть в ад такая же низкая, как 0.00000000000000000001 процента, в общей сумме снова выходит бесконечность: бесконечная боль, в данном случае. Вероятности просто исчезают, как несущественные, когда выгода - это бесконечное блаженство, а убыток - бесконечные мучения.

Это математика Паскаля, и ее нельзя опровергнуть.

Затворничество в течение последних трех дней сделало бесконечную боль вполне реальным понятием для Сигизмунда. Мог ли он рисковать, настраивая свои подростковые суждения против мудрых учителей целой Церкви? Он, кто так часто поступает как дурак? Если он полностью и честно признается, как того требовало причастие, дабы иметь силу, люди будут арестованы и их страдания в ходе допроса будут иметь предел. Даже если они будут сожжены, что маловероятно в эти дни, это все еще будут предельные страдания. А кроме того, думал он, сам я не почувствую этого. (Это была подлая, эгоистичная мысль.) В противном случае: если я до конца не признаюсь, меня ждет бесконечная боль. Нет никакой шкалы, которая может измерить конечное напротив бесконечного. (И кроме того, я не почувствую их боли.)

Сигизмунд вдруг почувствовал огромное отвращение, не к себе за такие мысли, но к церкви, которая заставляет его делать такой выбор.

Бесконечность ничего не меняет, думал он сердито. Это моя боль против боли тех, кого я люблю, тех, кто доверял мне. Это и только это вынуждает меня решать.

Пари Паскаля имеет математическую суть, но не сам ли Паскаль говорил, что “У сердца есть свой разум, о котором наш разум ничего не знает”? Я не могу предать своих друзей, вот и все. К черту математику, к черту вероятность, к черту логику, к черту теологию, к черту все философские спагетти. Я не отвернусь от своих друзей только потому, что я боюсь. Я не осел, чтобы быть ведомым морковью спасения и палкой проклятия, не думая о том, где они управляют мною и что заставляют делать.

Так вот: сейчас я сознательно совершу смертный грех. Таково ведь определение смертного греха, что делаешь это сознательно. И потом, если церковь права, то Дьявол завладеет моей душой. Мой отец в итоге победит. Как и сказал Данте, путь в ад легок. Сперва ложь на исповеди, а затем вниз, вниз, вниз, ко всякой мерзости, шлюхам и книгам с нецензурными выражениями, и к безумию россо.

Я не намеревался быть святым, - подумал он. Во мне слишком много страстей, слишком много гордости, неистовства и мятежа. И я не совсем обычный мальчик: у меня есть сила. Возможно, мне предначертано стать величайшим из грешников, царем дьяволопоклонников.

Наступила его очередь войти в исповедальню.

Сигизмунд встал на колени, увидев тень священника через экран.

“Прости меня, отец, ибо я согрешил.”

“В чем ты хочешь исповедаться, сын мой?”

“Меня посещают нечистые мысли, часто. Я не всегда им противостою…”

И так далее, и так далее. Он проходил через это раз в месяц в течение восьми лет, начиная с его первого причастия в шестилетнем возрасте. Всегда называются одни и те же грехи — “злоба”, “гордыня”, “дважды плохо высказался” — но никогда до этого не приходилось сдерживать напряжение одного большого греха, в котором он не признался.

"Что-нибудь еще?”, - сказал священник наконец.

Tempus loquendi, tempus tacendi.

"Нет,” - сказал Сигизмунд. “Это все, отец”.

“Ты испытываешь нормальные для своего возраста соблазны”, - по-доброму сказал священник. “Ты должен молиться, а я буду молиться за тебя”.

И тогда все закончилось. Сигизмунд был вне исповедальни и стоял на коленях, молясь у алтаря. Его молитвы перемешались, а ум блуждал; он дико раскачивался от тревоги к смирению и обратно. Сделано. Я отрезан от церкви, независимо от того, что дядя Пьетро и отец Ратти говорят. Семнадцать столетий теологии провозглашают, что я проклял себя сам. Иезуитскими экивоками этого не изменить.

Но потом, если трудиться ради мира и братства, даже если с помощью масонства, - это не грех, то и не надо было признаваться ни в чем. Доминиканец солгал, и я не проклят.

У меня не осталось уверенности ни в чем.

Сигизмунд вспомнил тот день, когда он услышал, как француз высмеял чудо крови Святого Дженнаро. В тот день он был уверен в некоторых вещах: раскаленные камни не падают с неба, священники не лгут (но либо Ратти, либо доминиканец солгал), и мама никогда не изменяла папе.

Осталось хоть что-то, в чем я до сих пор уверен? Ах да, подумал он с кривой усмешкой, последний пункт в этом списке: я Сигизмунд Челине из Неаполя, а не человек с Луны. Вернее, я Сигизмунд Бальзамо из Неаполя, а не человек с Луны.

В Неаполе настал хрустящий, но солнечно-яркий сезон зимы. Жизнь продолжается, думал Сигизмунд, даже для нас, окаянных. Я чувствовал подобное тогда, в Ареццо: миллионы приходят, миллионы уходят, миллионы умирают. Полотно постоянно меняется, но все остается прежним. Жизнь продолжается.

В те дни прошел слух, что в Палермо был сожжен кто-то из россо. Он умер с проклятиями, как говорилось: призывал 777 демонов, даже когда пламя охватило его, и упрашивал их напасть на Папу, короля, кардиналов, лэндлордов, а особенно на орально-совокупляющуюся тайную полицию, принося всем им слепоту, сифилис и идиотизм.

Кем бы ни был этот бесноватый, но точно не одним из четырех убийц дяди Леонардо. Дядя Пьетро получил полную характеристику; этот человек вообще никогда не был в Неаполе. Никто не признал его.

Наконец, когда началось пришествие и все стали готовиться к Рождеству и визиту трех волхвов, доминиканцы объявили, что довели дело Умберто до суда — та самая семья банкира, которая была арестована за колдовство 23 июля.

“Очень скорая работа для инквизиции,” – отметил дядя Пьетро, понизив голос. “Как правило, они держат людей два или три года, пока не получат все желаемые признания.”

Поскольку школа отпустила всех на каникулы, Пьетро предложил Сигизмунду пойти с ним посмотреть суд над Умберто.

“Уверен, что там будет полно веселья и разухабистого доброго юмора,” - сказал Сигизмунд угрюмо. “Прямо как в брачных ритуалах пауков”.

Дядя Пьетро не улыбался. “Ты увидишь лицо католической веры, которое отец Ратти не показывал тебе”, - сказал он. “Он на самом деле хотел бы, чтобы казни отменили. Я думаю, ты должен пойти. Обучение состоит из познания мира таким, каков он на самом деле”.

В день суда для масс разыгрывалось представление. Синьор Умберто делал признание.

“Почему вы присоединились к стрегам?” - спрашивал его Великий Инквизитор, когда Пьетро с Сигизмундом подошли. Он выглядел как добрый старик с печальным лицом. Он действительно верит в то, что делает, подумал Сигизмунд, и сожалеет о том, что причинение боли является необходимостью. Некоторые из domini-canis просто головорезы в форме духовников, но этот человек искренне терзается, как Святой Кевин, который позволил своей возлюбленной умереть за монастырскими вратами, потому что поклялся никогда больше не смотреть на женщин.

Старый Умберто, с другой стороны, выглядел как итоговый результат такого типа искренности. Он стал отвратительной карикатурой на гордого богатого человека, каким он был только полтора года назад. Его лицо, руки, даже ноги чудовищно вздулись; его глаза словно бы глядели в самый глубокий шахтный ствол в Финляндии и не видели ничего, кроме темноты и безграничной бездны.

“Это из-за моей тетки”, - сказал Умберто. “Она научила меня”.

“Она была стрегой?”

“Да. Она сказала, что это было в семье со времен Римской империи”.

“Сколько лет тебе было, когда тетя привела тебя на путь Сатаны?”

“Четырнадцать”.

Сигизмунд вспомнил, что Авраам порекомендовал ему отмечать совпадения.

“Почему она хотела, чтобы ты присоединился к ее злым делам?”

“Она сказала, что это всегда должно передаваться ребенку, так что это никогда не умирает”. Сигизмунд ухватился за эти слова. А также он стал отмечать тембр голоса Умберто: это был голос актера, но не очень профессиональный. Это признание репетировалось много раз, однако банкир все еще не говорил с полной уверенностью.

“Она брала тебя на шабаш?”

“Да. В Эболи, прежде чем мы двинулись на север. На шабаше было тринадцать”.

“Был ли лидер?”

“Она сама была жрицей. Лидер мужчина, ее супруг, был назван просто Черным Человеком”.

Il Negro, сказал Умберто на традиционном итальянском; Эль Эсвад, говорят росси по-арабски. Но смысл тот же.

“Поклонялись Дьяволу?”

“Да. Они называли его Люцифером”.

“Других демонов призывали?”

“Да. Дьяволицу по имени Арадия. И греческого дьявола по имени Орфей. И дьявольскую мать, Дану. Ее призывали ради успеха в охоте”.

Вспышка озарения возникла в голове Сигизмунда: Диана… Дана… Тана. Стреги и росси придерживались разных сторон одной и той же традиции, которая восходила к наиболее древней богине луны Южной Италии. Неужели жирная и безликая Тана была старейшей формой идеи, относящейся к описанной Вико эпохе пещерных обитателей?

“Что вы делали на шабаше?” - спросил Инквизитор.

“Мы танцевали и пели”.

“А потом?”

“Одна из женщин была одержима Даной. Она отвечала на вопросы”.

“Какие вопросы?”

“Где находятся потерянные вещи, кто скоро женится. Она всегда отвечала в стихах”.

“Как долго продолжалась эта одержимость?”

“Всю ночь. Она ответила на многие вопросы. Иногда она шутила”.

“Богохульные шутки?”

“Нет, просто шутки про людей в кругу”.

Наступила долгая пауза. Инквизиторы стали перешептываться.

“Выудите признание из обвиняемого,” - сказал Великий Инквизитор скорбно, с реальной болью в голосе. “Снова покажите ему инструменты.”

“Нет,” - поспешно сказал Умберто. “Я не вспомнил сразу. Пожалуйста, ваша честь. Теперь все опять прояснилось”.

"Там были богохульные шутки?”

"Да. Она высмеивала Иисуса и Пресвятую Деву”.

"Было еще какое-то хуление?”

Умберто рассеянно огляделся, словно человек, который не был уверен, в каком городе он находится и как он очутился здесь.

“Мы хулили святые таинства церкви”, - сказал он, почти бормоча. “Мы читали Молитву Господню в обратном порядке. Мы мочились на гостию”.

“А потом?” - подсказал инквизитор.

Умберто уставился в пол, - “мы убили младенца и съели его плоть”.

По публике пробежала волна негодования, так что для восстановления порядка пришлось призвать солдат.

“Ну?” – спросил дядя Пьетро, когда святая палата удалилась на послеобеденную сиесту. Он и Сигизмунд прохаживались по Палаццо Реале, который был особенно безлюден в этот час.

“Я не знаю, что и думать”, - сказал Сигизмунд. “Его опухшие руки — это от тисков?”

“Несомненно”.

“И все другие опухоли…”

“Похожие инструменты”.

Сигизмунд передвинулся ближе к центру пустого дворца, подальше от всех соседних домов.

“Существуют настоящие стреги?” - спросил он.

“Как ты можешь сомневаться, когда об этом заявили столько непогрешимых Пап.”

“Хватит иронии. Пожалуйста. Просто скажи мне”.

“Я думаю, что стреги есть,” – шепнул дядя Пьетро. “Тех, кто обладает силой, много, в любой стране. Деревенские целители, люди со вторым зрением, старые женщины, которые знают лекарственные растения и потом узнают другие секреты, потому что, нууу, люди всегда стремятся к формированию кружков. Существует столь же много оккультных ‘клубов’, наверное, как и стилей живописи или музыкальных форм. Есть легенда, что некогда был только один ‘клуб’, в котором состояли все те, кто обладал четвертой душой. Но потом настало время инквизиции и костров. ‘Клуб’ был уничтожен. Может быть, это действительно было так. А может быть, всякий раз, когда два или три человека с силой собираются вместе, то начинают формировать ‘клуб’, дабы организовать то, что они делают.”

Стреги взаправду едят младенцев, или доминиканцы заставляют рассказывать такие вещи при помощи тисков и других инструментов?”

"А как ты думаешь?”

“Я сказал уже. Я не знаю, что и думать”.

"Ну, я вообще-то тоже,” – сказал дядя Пьетро. “Некоторые ‘клубы’ в самом деле весьма отвратительны, как ты должен знать. А у доминиканцев есть воспаленная фантазия и средства, которые заставили бы самого Папу Римского признаться, что он и есть тот голубь, который сделал Марию тяжелой Христом”. Пьетро вздохнул. “Вот какова бесноватость domini-canis”, - сказал он. “Никто не знает, чему верить в признаниях, полученных с помощью их методов. Давай пройдемся до Остерия Помпеи и возьмем немного креветок. Я проголодался”.

После полудня старик Умберто признался в еще более странных поступках — содомия, инцест, проклятия коров, чтобы те не могли давать молоко, и полеты по воздуху на гигантский шабаш в Баварии, где в Вальпургиеву Ночь встречаются ведьмы со всей Европы.

Доминиканцы ожидали услышать все это от стреги, размышлял Сигизмунд. Пока Умберто отрицает такие вещи, он по определению “упорствует в своей ереси” и пытка будет продолжаться. Стреги могут быть столь же невинны, как танцующие деревенские жители, или они могут быть столь же порочны, как и росси. Невозможно судить извне. Но это не было невозможно для самих инквизиторов. Великий инквизитор может быть очень печальным и очень искренним, но все-таки он возглавляет академию пыток.

Сигизмунд вспомнил, как отец Ратти пояснял духовные упражнения святого Игнатия Лойолы. В этих упражнениях для тренировки воли используется воображение; техника делала воображаемые сцены настолько реальным, что разум реагирует на них, будто они происходят в действительности. Так, каждый иезуит во время своей подготовки должен пройти через распятие Христа: сам отец Ратти делал это. В течение упражнения кандидат должен представлять каждую деталь все отчетливее и отчетливее, прожить происходящее, - как если бы его усыпил своими методами доктор Орфали. Нужно было представить и прожить боль от иссечения, агонию тернового венца, жесткие гвозди, вбиваемые в ладони, выкручивание каждой мышцы после водружения креста, и повешение на кресте под палящим солнцем в течение всего дня. Чтобы стать Иезуитом, нужно прочувствовать все это, в том числе струящуюся из бока кровь, как если бы он был пронзен мечом центуриона, и добровольно умереть за все человечество, как это сделал Он; и как только умираешь в этой яркой фантазии, нужно искренне простить распявших, как это сделал Он. Таким образом, в усиливающемся воображении становишься един с Христом. Вот что значит быть Иезуитом.

У доминиканцев, думал Сигизмунд, собственные духовные упражнения, правда вряд ли они понимают, что делают. При столь ярких созерцаниях Сатаны и ада в своем воображении, - снова, снова и снова, - они постепенно становятся едины с Сатаной и адом. Вот что значит быть инквизитором.

Умберто попросили назвать Черного Человека, который проводил шабаш ведьм в Неаполе.

“Он был просто Il Negro,” – сказал старый банкир. “Имена не назывались”.

“Опиши его тогда,” – сказал Великий Инквизитор.

“Он был молод, очень молод. Сицилиец, я уверен, очень темный. Тонкое лицо. Примерно такого же роста, как и я. И у него в глазах были фиолетовые вкрапления, как если бы среди его предков были голубоглазые норманны.”

Сигизмунд вздрогнул. Он знал лицо сицилийца с фиолетовыми крапинками в глазах. Он пощадил его однажды в Сан Франческо ди Паола. “Брат,” – сказал он в другой раз, - “ты родился, чтобы стать одним из нас”.

Итак: существует связь между ведьмами и росси. И, как обычно на этом полуострове запутанных интриг и бесконечных заговоров, в этом королевстве философских спагетти, неизбежен вопрос: кто кого использует? Ведьмы внедряются к росси, или наоборот?

Он вдруг задумался, случайно ли псевдо-Франкенштейн, кем бы или чем бы он ни был, оказался не так давно в Неаполе. И обратился ли он с неоднозначным советом к “С. Б.”, просто сотворив инициалы из воздуха? И какие эксперименты настоящего Франкенштейна привели ко всем этим страшным легендам в Баварии?

Сигизмунд начинал всюду видеть связи, отсылки, закономерности. И я захвачен в центр паутины, - подумал он. Даже звезды сговорились поместить меня туда, по словам росси. Чем я не угодил звездам, что они должны иметь такие злостные намерения по отношению ко мне?

И почему дядя Пьетро хотел, чтобы я это услышал?

Федерико Умберто был сожжен на день Сан Стефано, сразу после Рождества.

Сигизмунд не присутствовал на аутодафе. Он никогда не видел публичные сожжения, и желания включить такое зрелище в свое образование не возникало. Он был возмущен торжеством, вспыхнувшим в каждом районе Неаполя.

Оно началось в девять утра, когда Умберто был подожжен. Сразу начали звонить колокола во всех церквях Неаполя, чтобы поблагодарить Бога за это избавление от зла. Потом люди начали спонтанно выходить из своих домов и поджигать костры. Вскоре были открыты винные бутылки и начались уличные танцы. В первый раз пушки пальнули в полдень, а затем залпы повторялись каждый час до полуночи. Казалось, будто с течением дня они становились все громче — кто-то нашел несколько дополнительных пушек, предположил Сигизмунд. Все собаки в городе прятались под кровати и выли в знак протеста; здравомыслящий человек, подумал Сигизмунд, мог бы рассмотреть целесообразность присоединения к ним.

Во второй половине дня, толпа стала преобладать над священниками в Сан Доменико Маджоре, из которого была вынесена Мадонна в одеждах из тканого золота, - ее носили по улицам весь остаток дня. После этого из одного района в другой стали ходить музыканты с рожками, барабанами, трубами и скрипками; действо превращалось в традиционный Неаполитанский праздник. Все, что требуется, думал Сигизмунд, это опьянение, чтобы выпасть через витражное окно одной из церквей. Половина населения к закату будет в стельку пьяным; другая половина будет распевать в церквях литании.

Как только наступили сумерки, к пушкам присоединились фейерверки всевозможных сортов. Небо стало столь же хаотично сверкающим, как и галлюцинации Сигизмунда от белладонны — порой нельзя отделить луну и звезды от других огней. Теперь казалось, что пушки стреляют непрерывно, а церковные колокола никогда не прекратят свой звон. Танцы становились все более дикими и распущенными; доминиканцам не понравилась бы эта часть празднования. (“Завтра станет на сотню больше опозоренных экс-девственниц,” - сказал дядя Пьетро. “А в следующем месяце неожиданно будет заключено около сотни браков”.)

К этому времени все выглядело так, как если бы Марди Гра настал раньше, как если бы в вино подсыпались странные препараты. Люди стали стрелять из пистолетов и мушкетов в воздух, чтобы добавить грохота к залпам пушек и фейерверков: словно бы сдерживаемая со времен самого Адама страсть неистово носилась в бреду торжества, которое, казалось, постоянно балансирует на грани безумия. Не было улицы, не освещенной факелами, не оглушенной трубами, охотничьими рожками и пронзительным, сводящим с ума звучанием скрипок. Сигизмунд размышлял, что если четвертая душа присуща всем вещам, как говорит Авраам, то так должна чувствовать себя природа весной, когда начинает давать всходы, новые бутоны, кусты и деревья всех видов; но почему у людей высвобождение этой энергии требует человеческой смерти? Мы все еще дионисийцы и только притворяемся христианами? Он вспомнил слова из Библии:

И кто выдержит день пришествия Его,

И кто устоит, когда Он явится?

Действительно ли это относится к Мессии, задумался Сигизмунд, или к темной стороне четвертой души, которую росси желают высвободить? Не служат ли доминиканцы той же демонической силе, сами того не сознавая?

По итогу, в гетто спустилась группа пьяных и начала там в произвольном порядке поджигать и грабить дома. Вызвали полицию, и тогда безумие, поднявшись выше, распространилось из гетто по основной части Неаполя. Люди, которые пели, били в барабаны и танцевали, решили теперь высказать свое мнение насчет правления Бурбонов, прячась на крышах и бросая кирпичи и камни в полицию. Некоторые даже выливали свои ночные горшки, дабы одарить копов “сицилийским букетом”. Правда, дядя Пьетро сказал, что люди на севере называют это “Неаполитанским "конфетти".”

К рассвету подобие порядка вернулось; а затем были обнародованы самые безобразные подробности. Были убиты двое полицейских, их черепа раскололи летающие кирпичи. Один пьяница ослепил себя, когда зажег не той стороной Римскую свечу, а еще (как Сигизмунд и предполагал) действительно было немало падений через витражи собора. Тканые золотом ризы Пресвятой Богородицы украли злоумышленники во время бунта. И маленькая 11-летняя девочка была жестоко изнасилована и избита хулиганами Бог знает откуда.

“Самое поучительное,” – отметил дядя Пьетро, - “Какими святыми все мы теперь стали, потому что сожгли колдуна, и таким образом изгнали зло из нашего города”.

Но Сигизмунд вдруг понял, что за привычной иронией его дяди крылась ужасная печаль и усталость.

17 января на тайную встречу с семьей Малатеста под покровом ночи прибыл знаменитый Казанова. Этот коварный проходимец находился у дяди Пьетро. Затевалось что-то важное.

У папы Гвидо был странный взгляд в глазах, когда он сказал Сигизмунду, что все мужчины семьи встречались с Казановой на Каподимонте. По крайней мере теперь Сигизмунд был расценен как один из мужчин, - возможно потому, что ему исполнилось пятнадцать, а возможно и потому, что все устали, пытаясь не допускать его до мужских дел.

О Джованни Джакомо Казанове де Сейнгальт ходило множество легенд; самым невероятным было то, что даже скептики соглашались с тем, что более половины из легенд были правдой. В Венеции этого человека заключили в тюрьму за колдовство, а он каким-то чудом сбежал, некоторые даже утверждали, будто он прошел сквозь стены. Другие, напротив, говорили, будто Казанова был главным зачинщиком международного масонского заговора, и его брат франкмасон освободил его благодаря до безобразия огромным взяткам на всех уровнях, начиная с герцога и епископа и заканчивая обычными тюремщиками и кузенами помощника палача.

Некоторые говорили, что он вовсе не был Казановой де Сейнгальт, но просто Казановой — ребенок обычного актера — а дворянский титул он придумал, чтобы быть вхожим в высшие круги. Не ставилось в сомнение, что он служил шпионом более чем для одного князя; как много государственных тайн он знал — и как много продал на торгах, - было предметом бесконечных спекуляций. Как бы то ни было, несмотря на неотесанное происхождение Казанова де Сейнгальт, или просто Казанова, кем бы он ни был, во Франции должен был стать богатым и могущественным, продавая дворянам алхимические секреты. У него были вещества, о которых врачи ничего не знали, которые, как говорилось, могут показать рай еще до смерти; также он мог исцелять всевозможные раны. Фактически, он однажды выстрелил в дворянина на дуэли, затем исцелил его одним из этих эликсиров, стал его другом, и потом - используя эту связь во всем, для чего стоило — получил королевскую хартию на управление государственной лотереей.

Было также известно, что у Казановы есть диплом юриста, и что он выступал как скрипач в ведущих оперных театрах, кроме того, утверждалось, что он является отъявленным шулером, так что его первоначальное состояние было сделано с помощью жульничества в казино. А еще ходила легенда, что когда Казанова был в городе, мудрые люди запирали своих жен на чердаках, прятали дочерей в подвалах и нанимали охрану для своих престарелых тетушек.

Когда папа Гвидо и Сигизмунд пришли в дом дяди Пьетро, Казанова рассказывал длинную историю. Само собой разумеется, он был героем анекдота, который включал в себя спор с Вольтером. Если послушать Казанову, он сделал из французского философа кольцехвостую обезьяну.

Уверен, Вольтер иначе рассказывает эту историю, подумал Сигизмунд, глядя на человека, который имел столь поразительную репутацию как мага, шпиона, музыканта, соблазнителя, алхимика, писателя, шулера, мастера заговоров. Казанове было около сорока, но он по-прежнему выглядел довольно атлетичным. (Ему было бы лучше, думал Сигизмунд, если бы его сомнительная репутация плелась за ним следом, словно наемные плакальщики за катафалком.) У него была привлекательность актера, либо же актерское мастерство преподносить себя в лучшем свете. И никто в мире не был одет так пестро и изумительно: во всем Неаполе единственным более ошеломляющим объектом был разве что сам театр Сан Карло. Должно быть, одевание занимает у него полтора дня, подумал Сигизмунд. Но вот так он конечно внушает доверие. Князья выглядят немного блеклыми рядом с ним.

“Поэтому я сказал ему,” - Казанова заканчивал свой рассказ, - “‘свиньи станут скульпторами, а лошади начнут украшать стены живописью прежде, чем человек в самом деле станет рациональным животным.’ ”

Он преподает уроки философам, подумал Сигизмунд, когда не ходит сквозь тюремные стены, выполняет алхимические чудеса или борется за международную премию бастардов.

Сейчас большинство мужчин Малатеста и Челине присутствовали в комнате: дядя Карло, дядя Франческо, кузены Антонио и Паоло, дядя Бенито, дядя Альфредо, дядя Эдуардо, папа Гвидо, и сам Сигизмунд. А также тетя Джина; единственная женщина там. Сигизмунд начал понимать, к чему все идет. Мама говорила о деньгах, которые дядя Пьетро распределил среди своих “контактов”; Казанова был даже больше чем “контакты”. Сети заговора пересекли Неаполь, Папскую область, Геную, Тоскану и Францию. Все возможно с достаточным количеством денег и времени. Справедливость, как сказал Пьетро однажды, настолько высокая и священная вещь, что относится исключительно к тем, кто достаточно мудр и достаточно богат, чтобы знать, где ее купить.

“Где эта свинья?” – спросила вдруг тетя Джина.

Сигизмунд посмотрел на нее. Она была уже не такой изможденной, как в первые месяцы после убийства; она стала почти столь же прелестной, как и была, правда выглядела теперь старше своего настоящего возраста. Она могла бы быть хорошенькой, подумал Сигизмунд, если бы не этот взгляд в ее глазах, напоминающий взгляд горгулий на старых соборах.

Казанова приволок большой ящик из задней части зала. Ящик достаточно большой для того, чтобы вместить человека, отметил Сигизмунд.

“А теперь, хм, остаток моего гонорара,” - сказал Казанова. Не говоря ни слова, дядя Пьетро протянул ему мешок. Сигизмунда поразил его размер; даже если он был полон только лирами, это очень большая денежная сделка.

Пьетро сопроводил Казанову к двери, где они пожали друг другу руки особым образом, в чем теперь Сигизмунд распознал масонские знаки.

“Мы встретились на площади", - сказал Пьетро.

“И мы расходимся на уровне" - ответил Казанова.

“Лети как ветер”, - сказал Пьетро. “Только в прошлом месяце у нас горел костер. Доминиканцы снова набирают силу”.

Когда Казанова ушел, тетя Джина нетерпеливо спросила, “Лидер?”

“Я бы не стал бы платить столько за кого-либо еще”, - ответил Пьетро.

Что-то произошло в комнате; никто не издал ни звука, но все изменилось. Это похоже на момент, когда воздух становится душным перед раскатом грома, думал Сигизмунд.

Лидер. Мой отец.

Пьетро, папа Гвидо и дядя Карло раскрыли ящик с помощью молотков и зубил. Среди щепок сидел, глядя на всех них, связанный и с кляпом во рту Бальзамо Пеппино.

Сигизмунд не выдержал этого взгляда в первый момент. Потом ему хватило мужества самому взглянуть на своего настоящего отца, человека, который изнасиловал его мать и убил его дядю: князь тьмы, демон, сатанист. Даже скрученный Пеппино был высоким и красивым мужчиной, и выглядел он не более нервным, чем бочка с вином.

Боже мой, подумал Сигизмунд, жизнь для него - это большая опера. Он умрет, до самого конца внушая опасение. Он даже не станет просить пощады.

“Решать тебе”, - обратился дядя Пьетро к Джине.

“Нет,” - сказала Джина с таким взглядом, от которого Сигизмунду захотелось посмотреть куда-то в другом направлении, пусть даже на Пеппино.

“Пусть Антонио говорит. Он пострадал больше всего”.

Все взглянули на Антонио, который в течение нескольких месяцев был нормальным. Теперь он выглядел точно так же, как его мать.

“Быстрой смерти недостаточно”, - сказал Антонио. “Мы должны проявить изобретательность. Сейчас около полуночи. Свинья не должен умереть до рассвета”.

“Подожди минутку,” – неожиданно сказал папа Гвидо. “Мы все-таки люди, черт побери. Конечно, эта мразь должна умереть. Мир не стоит того, чтобы жить в нем в то время, пока такие чудовища продолжают дышать и ходить. Но применять пытки - это низко. Можем ли мы пойти столь далеко?”

“Это право Антонио решать,” – с горечью сказала тетя Джина.

“Да, Антонио должен принять решение: таков кодекс,” - сказал папа. “Но не могли бы мы сперва обсудить это? Смерть – это безусловно, но не пытки. Во имя Иисуса Христа и нашей надежды на спасение”.

Сигизмунд посмотрел снова, очень быстро, на своего настоящего отца, чтобы увидеть, как Пеппино реагирует на эту дискуссию. Он взглянул в самый неподходящий момент, потому что Пеппино тогда смотрел прямо на него, и его лицо равно выражало бесовское ликование и презрение.

“Сделай это”, - сказал Пеппино. “Пытай собственного отца. Тогда твоя душа по-настоящему перейдет к дьяволу, навсегда”.

Нет, подумал Сигизмунд; у него кляп во рту, он ничего не говорил. Мое воображение разыгралось. Я не должен думать, будто он говорит непосредственно моему сознанию, будто сила в нем передает его обращение ко мне, будто он в прямом смысле слова демон.

Дорогой Бог, ты не упрощаешь нам это.

“Я больше никогда не буду разговаривать с любым из вас,” – закричала тетя Джина, - “если вы откажетесь. Моя дверь будет заперта на засов. У меня больше не будет родни, слышите? Вы будете для меня не как кровные люди, а чужие. Хуже: я вообще буду считать вас за пуделей, а не за мужчин. Маленькая игрушка французских пуделей, которых кастрировали. Христосе, неужели у Малатеста больше нет яиц?”

Сделайте это, сказал голос Пеппино в голове Сигизмунда. Тогда все вы будете принадлежать дьяволу. Это мое таинство, месса дьявола, жертва крови, ритуал ненависти, и я добровольная жертва, так что ненависть в мире будет все возрастать, а Люцифер овладеет большей сутью человечества.

“Позвольте мне ударить его ножом один раз, где это не убьет его”, - сказал папа. - “Потом я вас покину. Я повинуюсь кодексу. Но потом я уйду. Такие мерзости, какие вы держите в своей голове, не пригодны, чтобы взор Божий был обращен на них”.

Одновременно все кивнули, словно автоматы на карнавале. Папа потерпел поражение, поэтому сейчас к нему проявляют снисхождение. У нас есть своего рода этика, дико подумал Сигизмунд, как есть и человеческие души — в некотором роде.

Папа угрюмо взял один из кинжалов со стены и подошел к Бальзамо Пеппино. “Ты заслуживаешь смерти”, - сказал папа, его голос вдруг стал пронзительным. “Ты, ты, дерьмо, возможно заслуживаешь и все остальное, что с тобой произойдет.” Губы папы побелели.

“Подожди,” – обратился к нему дядя Пьетро. “Я согласен, что Тони выбирает наказание. Но мы люди, как сказал Гвидо, и это существо все-таки человек. Давайте дадим ему шанс помолиться и раскаяться”.

Боже, нет, подумал Сигизмунд. Он не хотел слышать, что Пеппино захочет сказать, когда кляп будет извлечен.

Этот момент напомнил ему ситуацию в церкви: время стало течь медленнее, как будто парадокс Зенона был правдой, и стрела никогда не могла покинуть лук. Никто ничего не говорил; соглашение вновь было достигнуто медленными кивками. И в этой фреске Пьетро направился вперед очень медленно и очень медленно вынул кляп, словно человек, двигающийся под водой. Словно фигура в кошмаре, которая подходит все ближе и ближе, но движения ее все медленнее и медленнее. Словно человек, который, как говорил доминиканский проповедник, записывает 1, затем 10, потом 100, потом 1000, потом 10 000, а потом 100 000...

“Примирись с Богом”, - сказал Пьетро почти нежно.

“Чьим Богом? Вашим Богом богатеньких людей?” Пеппино даже не был озлоблен; он, казалось, говорил с презрением, которое длилось так долго, что почти утомило его. “Я имею лучшего Бога, Бога, который никогда не говорит, подчинись, подчинись, подчинись, Бог, который храбрее и смелее и без пресмыкающегося человечества. Бог, который призывает сопротивляйся, сопротивляйся, сопротивляйся".

“Ты скоро умрешь”, - мягко сказал Пьетро. “Откажись от этих фантазий. Умри с миром”.

“Мне насрать на примирение, пока есть богатенькие вроде вас, а большинство из нас бедны. Срал я на вашего Бога, вашего сладкоречивого Иисуса и всех вас, пока я связан и беспомощен”. Пеппино ухмылялся практически наперекор. “Вы думаете, что Леонардо Малатеста был большим событием в моей жизни? Я организовал тысячи убийств, вы, глупцы, тысячи. И я ни о чем не жалею”.

“Остановите его,” – закричала тетя Джина.

“Вам бы лучше остановить меня”, - воскликнул Пеппино. “Мой Бог реален, а не миф, подобно вашему. Он дает мне силу. Я знаю все о ваших грехах, вы, лицемеры. Должен ли я рассказать о девушке, которую вы, синьор Челине, наняли в Испании, и о том, что вы заставили ее сделать?” Папа побледнел. “И эта благородная, многострадальная вдова,” - Пеппино покосился, - “хотите ли вы знать, как она утешается во время некоторых одиноких ночей, когда не может заснуть без этого?”

“Остановите его,” - Джина закричала снова. “Остановите его!”

Папа Гвидо полоснул Пеппино по лицу, открывая тонкую красную линию крови.

“Да!” прохрипел Пеппино, но Сигизмунд не мог сказать, было это криком боли или извращенного торжества. Кровь стекала с подбородка Пеппино на его рубашку, но он продолжал: “я отымел каждую встреченную богатую женщину, некоторых с помощью одной уловки, некоторых с помощью другой. И детей. Дайте мне сказать вам. Мне не особо нравится содомия, но пока преподаешь ее маленькому богатому мальчику знаешь, что ему может понравиться, и тогда позже земля окажется в руках инквизиции.”

Антонио прыгнул вперед, задыхаясь от ярости, и грубо воткнул свой кинжал в правый глаз Пеппино. Недостаточно глубоко, чтобы достичь мозга, отметил Сигизмунд; Тони по-прежнему хотел быть уверенным, что это будет длиться до утра. Кровь была теперь по всей рубашке и на брюках Пеппино.

“Вы не заставите меня кричать, даже единожды вскрикнуть,” - Пеппино тяжело дышал. “Мой Бог дает мне силы, какие вам не понять”. Но потом он невольно поморщился. Слава Богу, думал Сигизмунд, он истекает кровью, он чувствует боль, он на самом деле не демон.

“Вы все такие благородные, такие нежные, такие утонченные,” – продолжал Пеппино, - “не то, что мы, грубые мужики… Твоя жена просила больше”, - сказал он вдруг папе. “Мы делали это несколько часов, словно свиньи во время течки. Она не могла насытиться”.

Он лжет, думал Сигизмунд. Он лжет. Он лжет. Я знаю, что он лжет.

Антонио закричал — без слов, просто с животной яростью — и резанул возле левого уха Пеппино.

"Срал я на вашего Бога,” – повторился Пеппино, теперь он наконец стал выглядеть немного ошеломленным. “Срал я на Деву Марию”, - добавил он, кровь была разбрызгана по нему всему. Он истощается, думал Сигизмунд; скоро он потеряет сознание от боли.

Но вперед метнулась тетя Джина. “Да, да,” – кричала она. “Умри богохульствуя. Умри, проклиная себя на еще более глубокую пропасть Ада. Спустись ниже Иуды, свинья. Погружайся на дно. Хули Бога еще больше, будь так любезен. Сделай свои проклятия абсолютом”. Она стояла на коленях, и какое-то мгновение Сигизмунд не мог понять, не мог позволить себе понять, что она делает. Антонио был прав, подумал он: мы в аду все время: Неаполь - это просто иллюзия, маскировка. Когда мы видим истинную суть вещей, в которых нет ничего, кроме ненависти, боли, вечной тьмы и демонов, воющих ругательства друг на друга. “Хули Бога еще больше,” – повторила Джина, продолжая вырывать все в промежности Пеппино. Ее руки были полностью в крови, когда она бросила на пол яички. “Хули Бога”, - крикнула она опять, вырывая пенис Пеппино. Кровь сбегала по обеим его ногам, образуя на полу багровую лужу.

У нас будет собственная страница в учебниках истории, подумал Сигизмунд, сразу после Калигулы и Борджиа. Кажется, у меня снова кружится голова, и я не совсем соображаю.

Но теперь, конечно, худшее позади. Даже Пеппино не сможет больше выкрикивать богохульства с такой кровопотерей из столь многих ран.

“Имел я вашего бога в зад,” - заревел Пеппино. “Имел я Деву Марию! И Папу!”

Это будет продолжаться вечно, подумал Сигизмунд; мы будем продолжать наносить ему удары, а он не умрет и даже не потеряет сознание, потому что его Бог сильнее: вся история это доказывает. Он просто будет орать еще больше кощунств, пока мы не будем обессилены и вынуждены поспать; а потом, когда мы проснемся и начнем все заново, он тоже продолжит. Это ад: бесконечная ненависть, вечный огонь. Мы станем старыми и седыми, продолжая наносить ему раны, и мы будем грязными от крови, и, наконец, мы все умрем от старости. А он будет сидеть тут, скрученный веревками и физически беспомощный, по-прежнему бросая нам вызов.

“Я отымел Сан Дженнаро,” – продолжал свою гневную отповедь Пеппино, но все, о чем мог думать Сигизмунд, - что кровь этого человека была в нем: кровь демона.

“Я позволил Ему завладеть мной,” - кричал Пеппино. “Когда здесь нет больше Пеппино, остается только Люцифер, тогда я становлюсь неуязвимым и свободным. Свободным от ваших законов, вашей морали, вашего тираничного Бога. Я – это Он, а Он – это я, глупцы, вы не видите? Я буду жить вечно, потому что только в Нем есть свобода от ограничений”.

Папа Гвидо отшатнулся к двери. “Хватит”, - сказал он. “Хватит. Достаточно.” Он заковылял в сад.

Кровь растеклась по всему платью тети Джины, которая все еще в неистовстве кромсала Пеппино, но теперь делала это наугад по периметру всего его тела. Дядя Пьетро схватил ее и оттащил назад.

“Достаточно”, - сказал он. “Ты потеряешь рассудок, если будешь продолжать подобное”.

Сигизмунд накренился вперед. Моя очередь. Позвольте мне ударить один раз и уйти отсюда, как папа.

Пеппино посмотрел на него единственным оставшимся глазом, окровавленным и суровым. Он все еще мог говорить. “Сын мой”, - сказал он. “Ты закончишь мою работу. Это в звездах”.

“Нет,” – крикнул Сигизмунд. Но вздрогнул.

“Да,” - сказал Пеппино. “Тана впереди тебя, Арадия по левую сторону, Люцифер по правую сторону—”

Сигизмунд яростно поднял кинжал.

“—Орфей позади тебя”, - заключил Пеппино. Он улыбался, столь же кроваво и жутко, как и прискорбный Христос на самом ужасном византийском распятии из когда-либо нарисованных, а потом даже засмеялся один раз, и смех его напоминал вой гиены, дикой, первобытной и непобедимой: добровольный мученик ненависти и ярости, сатанинский мессия. Безупречная опера до самого конца.

У Сигизмунда снова началось мельтешение огней перед глазами, и он отправился в пространство безумия.

Во имя Эммануила,” – распевал Авраам, - “я призываю твой дух, Сигизмунд Челине, обратно в это пространство. Во имя Эммануила, который был вчера, есть сегодня и будет завтра”.

Сигизмунд подписывал пергамент собственной кровью. “Теперь ты мой навсегда”, - сказал Пеппино. “Твое имя в книге дьявола. Ты никогда не успокоишься, ни на мгновение, пока хоть один аристократ будет жив где-нибудь в Европе”.

Во имя Эммануила, чье имя означает присутствие Бога с нами, я призываю тебя, Сигизмунд Челине."

Дядя Пьетро выплескивал на Сигизмунда воду, ведро за ведром. Меня снова крестят, подумал Сигизмунд. Они были в саду у колодца. Пьетро неутомимо тянул вверх одно ведро за другим, чтобы выливать их на голову Сигизмунда.

Либерта!"[1] Кричал голос Пеппино из дома.

“Что случилось?” – спросил Сигизмунд. Он чувствовал себя словно дно мусорного ящика в погребе после того, как собака родила в нем щенков.

“Ты впал в транс,” - сказал Пьетро, внимательно изучая его. "Ты знаешь, где находишься?”

"Я в твоем саду”, - ответил Сигизмунд. "И я все помню, весь наш прекрасный неаполитанский вечер. За исключением—”

"Либерта!” - последовал крик.

“Кроме чего?” – потребовал Пьетро.

“Я собирался ударить его, и он сказал что-то, призыв, а затем…”

“Затем ты впал в транс”, - сказал Пьетро.

"Либерта!" кричал голос Пеппино Бальзамо.

“Боже”, - промолвил Сигизмунд. “Он что, орет это каждый раз, когда они ударяют его?”

“С тобой действительно снова все в порядке?” - спросил Пьетро.

“Практически. Я вернулся в прошлое—”

“Нет, ты этого не делал. Он настроил тебя этим призывом, поэтому опять начались галлюцинации”.

“Дядя, ты не все знаешь. Я вернулся во времени. Я снова был в пещере, в Помпеях, где росси проводят свои шабаши. Авраам помог мне сбежать. И я вспомнил”.

“Что ты помнишь?”

“Он заставил меня подписать книгу. Моей собственной кровью. Я пообещал свою душу дьяволу”.

“Послушай меня”, - сказал Пьетро. “Он дал тебе наркотик в ту ночь, белладонну. И он настроил тебя вспомнить эти галлюцинации, когда будут повторены нужные слова. Это старый трюк, наркотики и ключевые слова. Это может заставить поверить во что угодно, если не понимаешь, что это только трюк. Ты не принадлежишь дьяволу. Ты принадлежишь самому себе. У тебя есть свободная воля”.

Либерта!”

“Боже, Боже, Боже”, - воскликнул Сигизмунд. “Неужели они не могут положить конец его страданиям? Мы такие же плохие, как и он?”

“Я знаю”, - сказал Пьетро. “Думаешь, я доволен всем этим? Но так должно быть. В этом королевстве одни не говорят правительству о таких вещах; другие управляются собственноручно. Это не лучший путь, но он наш, так надо. Мы были покорены задолго до Бурбонов, еще даже до норманнов. Мы, возможно, наиболее часто покоряемый народ в мире”.

"Я знаю обо всем этом”- перебил Сигизмунд. “Но—”

“Но происходящее в моей гостиной ужасно,” - печально сказал Пьетро. “Я это знаю, уверяю тебя. Просто мы люди, у которых никогда не было правительства, которое не было бы нашим врагом. Наш кодекс вырос из того, что мы должны быть сами себе полицией, судьями и палачами. Потому что правительство ничего другого собой не представляло, кроме шайки иностранных бандитов, живущих над нами и эксплуатирующих нас”.

“Да, да”, - сказал Сигизмунд. “Но дядя, пытки, кастрация — Боже —”

“Я ненавижу все это”, - сказал Пьетро свирепо. “Но так должно быть, говорю я тебе. Я предпочел бы просто дать ему выпить яд и покончить с этим. Но когда люди творят собственные законы и акты, будучи сами себе органами, это работает только в том случае, если потерпевшая сторона принимает решение о наказании, а также, если пострадавшая сторона наполовину с ума от горя и ярости… и, в итоге, случаются эти зверства”.

Либерта, либерта, либерта!” - раздался вой. Пеппино все еще не умер.

“Он издает эти звуки словно еще одни из своих ругательств”, - сказал Сигизмунд.

“И он твой отец”, - сказал Пьетро с софокловским сочувствием. “Эта ночь станет проклятием для всех нас. По крайней мере, я могу сказать тебе одну вещь, которая сделает происходящее менее отвратительным. Мои братья еще только любители по сравнению с доминиканцами. Пеппино будет скоро прикончен, потому что они уже потеряли свои головы. Он не доживет до рассвета, как того пожелал Антонио”.

Либерта!" – последовал пронзительный вопль, как будто Пеппино хотел заверить Сигизмунда, что Пьетро неправ, и он будет держаться еще долго.

“Боже мой, - сказал Сигизмунд. “Что он такое?”

“Он человек. Как ты и я”.

“Нет”.

“Да. Человек, полный ненависти, еще один продукт страшной истории этого трагического королевства, но все еще человек.”

“Нет. Он был рожден человеком, но он сделал себя чем-то другим. Как старый Авраам Орфали, но в противоположном направлении”.

“Послушай меня внимательно,” - торжественно произнес Пьетро. “Авраам был очень похож на Пеппино однажды. Так было и со мной.”

“Нет”.

“Да. Быть наедине с Богом, быть обнаженным в бесконечности бытия, вот каково это, стать таким, как Авраам. Но на этом пути есть много подводных камней и ловушек, а Пеппино попал в одну из них. Он должен быть убит, словно бешеная собака, но мне от всего сердца жаль его”.

“Нет”.

“Послушай. Есть способ, как ты можешь подозревать, чтобы стать сверхчеловеком, но прежде, чем это станет путем света, это путь тьмы. Алхимики называют это нигредо, ведьмы символизируют его через Черного человека в своих ритуалах, Святой Иоанн Креста назвал это "темной ночью души". Это Опасная Часовня из легенды о Граале, к которой могут быть допущены только совершенные дураки. Ты понимаешь? Ты должен лишиться всего, а всё включает в себя то, что ты думаешь, что знаешь о Боге. Ты можешь решить, что Бога нет, или что Бог - это дух разрушения, боготворимый Пеппино. Это очень одинокий и очень страшный процесс. Я говорю по собственному опыту, а не из теории. Единственная разница между Пеппино и Авраамом заключается в том, что Пеппино никогда не выходил с другой стороны. Почему, ты думаешь, он погрузил тебя в транс?”

“Чтобы завладеть контролем надо мной” – с горечью сказал Сигизмунд. “Чтобы сделать одно последнее усилие отдать меня сатанистам”.

“Может быть. А может дело в другом. Ты не ударил его”.

"Либерта!” – закричал Пеппино. “Я вернусь как миллионы!”

Сигизмунд покачал головой. “Ты подразумеваешь, что он хотел уберечь меня?”

"Это возможно”, - сказал Пьетро. “Он не может покаяться в христианском смысле. Он может хулить христианского Бога до самого последнего вздоха. Но, возможно, в нем достаточно от человека, чтобы пожелать уберечь тебя от этого невообразимого преступления: отцеубийства. Бог мой, эта ночь была и так адом для всех нас, и без прибавления вот этого ко всем ужасам”.

“Я не верю в это”, - сказал Сигизмунд. “Не ему. Он желает, чтобы все мы стали такими как он”.

“В духе каждого человека,” - возразил Пьетро, - “остается что-то от Бога. Даже если человек отвергнет его и будет пытаться до самого последнего мига самосознания избегать его, это так. Может быть, именно поэтому он использовал то заклинание, чтобы остановить тебя”.

“Получается, Сатана служит Богу не зная этого?” Спросил Сигизмунд.

“Это Гностическая ересь, говорит отец Ратти. По крайней мере, Пеппино перестал кричать о свободе. Ты, должно быть, был прав насчет семьи. Они потеряли голову и прикончили его”.

Но я никогда не покончу с ним, думал он. Я всегда буду слышать этот голос, голос моего истинного отца, призывающий меня убить каждого аристократа в Европе.

Сигизмунд не спал остаток ночи. Он молился или пытался молиться.

К единому, совершенству любви, гармонии и красоты, Единосущему.

Дорогой Бог, временами я распознаю Тебя. В основном в музыке. Иногда в других видах искусства. Это приходит краткими проблесками, но тогда я могу видеть Тебя как совершенство любви, гармонии и красоты. Беда в том, Бог, что в большинстве мест, где я вижу Тебя, есть оттенок ереси, как мне твердят. Когда я пытаюсь найти Тебя в церкви, я запутываюсь в богословском спагетти. Послушай: мне только пятнадцать лет. Я знаю, что нельзя договариваться и торговаться с Богом как с купцом на базарной площади. Я знаю, что это запрещено. Наш долг - принять непостижимость Твоих дел и сохранить свою веру, несмотря ни на что.

Но мне нужно поторговаться и прийти к соглашению с Тобой. Я страшно запутался. Позволь сказать, что это вообще не легко - найти любовь, гармонию и красоту в большинстве вещей этого мира. Я не хочу быть саркастичным, Бог, но иногда это выглядит так, будто ты придерживаешь всю любовь, гармонию и красоту для себя. Чего у нас в изобилии, так это ненависти, раздоров и ужасов. Я чуть не убил своего отца этой ночью, и остановил меня сатанинский призыв. Пожалуйста, прости меня, Господи, но я не могу удержаться от вопроса: где Ты, когда мы так нуждаемся в Тебе?

Я хочу сказать Тебе, что часто поступаю как дурак и плох в попытках достичь смирения, но Боже, Ты не облегчаешь эту задачу для нас. Я имею в виду, разжижающаяся кровь святого Януария - это конечно замечательно, но только этого недостаточно. Слишком легко поверить, что священники подменяют ее, как и сказал француз. Было бы неплохо, если бы Ты временами был немного менее неоднозначным. Я не прошу многого. Я знаю, что не могу ничего требовать от Тебя: это было бы хуже всех прочих моих ересей. Но я хотел бы попросить, наиболее уважительным образом, чтобы ты помог нам немного. Тетя Джина умеет подбирать хорошие цвета и ткани, как если бы у нее были способности великого живописца, но сегодня я увидел ее творящей отвратительные вещи. Однако, Бог, она не поступила бы таким образом, если бы Ты не создал ту разновидность мира, где женщины сходят с ума от горя.

Пожалуйста, пойми меня. Мне много раз втолковывали, что такие вещи не Твоя вина. Что это вина человечества. Но сегодня ночью я видел, как калечили и пытали человека, и он это заслужил, пусть он и был моим отцом, но, черт побери, черт побери, черт побери, Господи, уверяю тебя, что эта сцена была исполнена вовсе не любви, гармонии и красоты. Вообще никак. Даю Тебе слово христианина, это было самое безлюбовное, негармоничное, и безобразное из всего того, что я в своей жизни только видел. Чего я не понимаю, так это почему Ты тратишь столько времени, мучая своих врагов в аду. Вот что мне говорят: ты проведешь бесконечность веков в бесконечных разновидностях боли. Я не могу больше верить в это. Из-за этого начинает казаться, что Ты еще безумнее, чем сам Пеппино или моя бедная убитая горем семья, когда они наконец получили его в свои руки.

Знаешь, что я думаю, Бог? Я не верю, что они совсем потеряли головы. Они обманывают сами себя. Они убили его довольно скоро, ведь наносимые ими увечья болезненно отзывались в них самих. Они хотели поступить еще более чудовищно, чем сам Бальзамо, но им не хватило мужества. Так что все было кончено меньше чем за час, я думаю, хотя я потерял счет времени, потому что снова ненадолго впал в безумие.

Но видишь ли, в чем моя проблема: если я не верю в ад, и я не верю в инквизицию, не верю во всех еретиков и злых людей, тогда я действительно затерялся в сельва обскура Данте. Я не знаю, чему верить. Все, что я знаю, Тебя вот даже нет здесь, а я просто разговариваю сам с собой. Возможно, эпикурейцы правы: не существует ничего, кроме атомов и пустоты. И вещи приходят из пустоты безо всякой причины и возвращаются в пустоту без причины, а мы придумали Тебя, потому что были одиноки.

Это ужасно, я знаю. Я очень обижен на Тебя сейчас. Это не молитва вообще, а диатриба. Мне стыдно. Это правда так, Бог. Но все-таки это молитва, потому что Ты нужен мне. Если Тебя нет, то в случившемся этой ночью нет большего морального значения, чем в пожирании зебры прайдом львов. Если Тебя нет, то мы могли бы также съесть Пеппино, чтобы не позволить мясу пропасть.

Если тебя нет, то какого черта вообще возникает вся моя музыка?

Поэтому: дай мне лишь один знак, Бог. Ничего серьезного, ничего драматичного. Я знаю, что мы не должны требовать такие вещи. Но мне нужен знак, или я не знаю, что станет со мной. И раз уж Ты можешь выделить время в своем плотном графике ради разжижения крови Святого Януария два или три раза в год, то можешь тихонечко поделиться одним маленьким откровением со мной. Пожалуйста.

И еще одна вещь, Бог. Извини, если что-то из этого звучит горько и иронично. Прямо сейчас я нахожусь под большим напряжением. Не каждому парню доводится увидеть, как его отца кастрируют и убивают, Сам знаешь.

Перед рассветом он наконец задремал на некоторое время. И проснулся от рвотных позывов. Сновидение еще не отпустило его целиком: кровь была на его руках, кровь была на его рубашке, на простынях, на всем. Поднимающийся океан крови.

Ему не хватило бы времени слететь вниз по лестнице до туалета. Он вытащил горшок и его стало рвать, еще и еще, и еще, пока видения крови прокручивались и прокручивались в его голове.

Нигредо, вспомнил он. Алхимики назвали это Почернением первой материи.



[1] Liberta (итал.) – свобода.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики