Воскресенье, 07 мая 2017 13:29

Роберт Антон Уилсон Трилогия "Исторические хроники иллюминатус". Книга первая: Земля задрожит: История ранних иллюминатов. Часть VI Повешенный

Роберт Антон Уилсон

Трилогия "Исторические хроники иллюминатус".

Книга первая:

Земля задрожит: история ранних иллюминатов"

Часть  VI  Повешенный

Мой дух в борьбе несокрушим,

Незримый меч всегда со мной.

Мы возведем Ерусалим

В зеленой Англии родной.

Уильям Блейк «Мильтон» (в переводе С. Маршака)

Джон Бэбкок родился в 1745 году в Дублине, где его отец, сэр Эдвард Бэбкок, состоял на службе в качестве судьи; но родовое поместье Бэбкоков находилось в Лоусвотшире Англии, и семья вернулась туда к моменту, как мальчику исполнилось шесть лет.

“Я никогда снова не вернусь в Ирландию — ни ради короля, ни ради своей страны, даже не ради Господа,” часто говорил его отец. За семь лет он обнаружил, что среди всех живущих ирландцев не было ни одного такого, кто не презирал бы англичан (они называли их Sassanach, что значит “саксы” по-гэльски). Отец, будучи вигом, стал сторонником независимости Ирландии не из гуманистических соображений, как к тому призывали другие виги, а просто на основании того, что англичане никогда не смогли бы управлять этой страной. Даже Кромвель, который действовал как Аттила, когда вторгся в Ирландию, не уничтожил мятежного духа ирландцев. Даже битва на реке Бойн, где были сокрушены якобиты, не сломило ирландскую непримиримость. Они просто стали еще более фанатичными и основали большее количество тайных обществ. По крайней мере так говорил отец.

Мальчик многого не помнил о дублинских годах. Он знал, как малые дети знают такие вещи, что отец и мать, оба боялись и уважали ирландцев, но страх был сильнее уважения. Его никогда не оставляли одного, ни на минуту, поскольку иные ирландцы были способны на жестокость в отношении детей англичан. Годами позже он вспоминал живописность лиственных акров Феникс-парка, вырисовывающуюся громаду холма Хоута (где всегда в обеденное время были открыты двери замка из-за какого-то неисповедимого ирландского суеверия), и темноцветную реку Анна Лиффи, искрометную и танцующую, словно она сошла с зеленых холмов; и он помнил, что небезопасно было выходить “за предел” — то есть за предел небольшой территории вокруг английского протестантского Дублина, территории, контролируемой английскими солдатами. За пределом — там, в диких землях — были только католики, якобиты и чудовищные белые ребята, которые разъезжали по ночам в белых капюшонах и были способны на любое зверство в отношении англичан.

И он вспоминал поле Клонтарф, куда отец взял его исторического интереса, чтобы увидеть место, где 23 апреля 1014 года престарелый ирландский король Бриан Бору победил викингов. Маленький Джонни подумал про странное совпадение — 23 апреля родился Шекспира, так что он никогда не забывал эту дату.

Но больше всего ему запомнилась одна могила, куда отвел его отец. То была могила человека, которого отец назвал величайшим писателем века.

“Было бы большим упущением, если бы ты вырос в Дублине, и никогда не оказался здесь,” - сказал отец; и Джон остался под впечатлением. К своим сорока годам отец был совсем уж седым, и он отпустил пышную длинную бороду: Джон часто представлял себе, что Бог внешне мог сильно походить на отца и иметь такие же строгие стандарты чести.

Надгробный камень находился в соборе Святого Патрика, который был англиканским, но в нем не было притона папского идолопоклонства. “Давай проверим твой прогресс в латыни,” - сказал отец. “Можешь ли перевести, что написано здесь?”

И маленький Джонни (ему было пять лет в то время) перевел, немного запинаясь: “его, эээ, сердце, ммм, не тер… ой, его сердце больше не терзает ожесточенное негодование. Да, у меня получилось. - 'Его сердце больше не терзает ожесточенное негодование. Иди, путник, и, если сможешь, попробуй стать таким же поборником свободы!. Джонатан Свифт 1667-1745.’” Он умер в год, когда я родился, подумал Джон.

“Чертовски хороший эпиграф,” - сказал отец. “Надеюсь, обо мне смогут сказать столь же хорошо, когда мое время придет.”

“Что сделал г-н Свифт?” спросил робко Джонни.

“Он поднял такой беспорядок!” - сказал отец. “Он был деканом этого собора по профессии, но по призванию он был величайшим врагом тирании и мирового надувательства, когда-либо совершенного. Молодой юрист по имени Берк приезжает сюда регулярно и смотрит на это надгробье. Держу пари, многие другие тоже приходят сюда в плохие дни, как и я. Помни это, Джонни. Старайся жить так, чтобы подобные слова могли быть уместны на твоем камне в конце дней”.

“Но что же г-н Свифт сделал?” повторил Джонни. “Он состоял в парламенте?”

“Он был опаснее любого политика,” - сказал отец. “Он писал книги. Книга может быть самым смертоносным оружием в мире, если проскользнет мимо цензоров. Свифт был настолько умен, что никто сразу не понял, сколь разрушительны его книги, так что они распространялись достаточно долгое время”. Отец улыбнулся. “Некоторые люди до сих пор жалуются на его грубые слова и нецензурную брань, как и на Шекспира в этом плане; но он сумел донести свое послание. Видишь ли, он служил интеллектуальной свободе, а не только политической”.

Джонни знал, что означает свобода. Это было то, ради чего отец и все виги жили, то, что они обожали, боготворили. “Попробуй стать таким же поборником свободы”: любой из вигов хотел бы, чтобы эти слова значились на его надгробии. Но в пятилетнем возрасте он не мог понять слов про истерзанное сердце.

Настоящим героем отца, правда, был лорд Эдвард Кок, который также служил в Ирландии, хотя и давным-давно. На самом деле, лорд Кок не столько уж состоял там на службе - он был сослан туда. Эдвард Кок был лордом главным судьей при Якове I и пытался вразумить его, что некоторые вещи не мог делать даже король, потому что их запрещала конституция. Но никто не мог указывать Якову 1, что он может делать, а что нет - даже лорд-главный судья. Поэтому Яков отослал Кока в Ирландию служить чиновником мелкого ранга. И результатом этого, рассказывал отец, было то, что Яков делал все, чтобы угодить и воздвигнуть своего сына, Карла I, что был столь же упрям, как отец; а результатом этого, в свою очередь, стал Кромвель, революция и отрубленная голова Карла I. Этого исхода следует ожидать для любой королевской семьи, не достаточно умной, чтобы прислушиваться к такому человеку, как Кок, говорил отец.

И, конечно же — Джонни узнал об этом, когда был в Итоне— в долгосрочной перспективе лорд Кок одержал победу. Стюарты больше не были королями (хотя несколько диких ирландцев, безумных шотландцев и якобиты хотели вернуть их обратно), а вот лорда Кока изучали в любом юридическом колледже Великобритании, и даже в требования обычных государственных школ входило обязательное прочтение нескольких частей из его работ.

Это было после того, как отец встретил мистера Джона Уилкса, демагога, а тот Джон, бывший тогда подростком, стал слышать те пассажи из сказанных Коком, что парламент, как и король, не может делать все, что ему угодно, но должен подчиняться конституции. И о шотландце Томасе Риде, который утверждал, что “погоня за счастьем” была единственной разумной целью человека и единственным оправданием для правительства. Но и Рид, и Уилкс, и даже лорд Кок каким-то образом негласно подразумевали, что раннее переживание от того единственного неизбежного дублинского надгробия навсегда налагало свой отпечаток, и, как на то рассчитывал отец, оно подстрекало и озадачивало совесть Джона:

ЕГО СЕРДЦЕ НЕ ТЕРЗАЕТ БОЛЬШЕ ОЖЕСТОЧЕННОЕ НЕГОДОВАНИЕ

ИДИ, ПУТНИК, И ЕСЛИ СМОЖЕШЬ

ПОПРОБУЙ СТАТЬ ТАКИМ ЖЕ ПОБОРНИКОМ СВОБОДЫ

Что-то еще столь же мощное воздействовало на сознание Джона, когда он был в Итоне. Учителем геометрии в классе был человек по имени Роберт Эстлин Дрейк, высокий светловолосый человек, который имел привычку использовать геометрию в качестве стартовой площадки для знакомства с логикой и философией в целом; он наслаждался, представляя классу парадоксы, для которых не существовало известного решения. В этом классе Джон узнал все про Ахилла и черепаху, и про стрелу в полете, что никогда не двигалась, и даже про утверждение епископа Беркли, будто ничто не существовало, пока не был воспринято.

Однажды Дрейк рассуждал над идеей Платона о том, что мы не можем представить себе равенство, если нет другого мира, в котором существует абсолютное равенство. Это должно быть истиной, следовал аргумент, потому что мы не можем вывести равенство из этого мира, где существует только приближение к нему.

Один ученик, мальчик по имени Джоффри Вайлдблад, решил, что Платон был прав. Другой мир, где существует равноправие, заявил он, должно быть является разумом Бога епископа Беркли.

“Ах,” воскликнул Дрейк в восторге. “Я фактически подтолкнул одного из вас читать доброго епископа. Но сделайте вывод, мэйджор Вайлдблад. Эта идеальная реальность также должна включать в себя идеальное правосудие, как Платон и говорил. И совершенное знание. И превосходную музыку. Не это ли является следствием, мэйджор Вайлдблад?”

“Да, сэр!” Сказал Вайлдблад смело.

“Никто никогда не видел идеального курятника,” сказал Дрейк и сделал паузу. “Каждый курятник в Англии, или на континенте, или далеко в Азии, - это только приближение к идеалу. Поэтому, в этой идеальной реальности Платона, или в разуме Бога должен быть идеальный курятник, к которому мы можем только приближаться. И он будет включать идеальных кур, идеальных петухов, идеальные яйца, и идеальный куриный помет. Разве это не замечательная мысль?”

В классе начался гвалт. Дрейк постучал своей тростью по столу, чтобы восстановить тишину.

“Мэйджор Бэбкок”, - сказал он. “Ты выглядишь на редкость озадаченным. Ты думаешь, что мой пример курятника свел Платона до абсурда?”

Джон встал, как это требовалось. “Нет, сэр!” - ответил он резко. “Я думаю, что есть что-то неправильное в нашей логике, сэр! Все время мы изобретаем лучше машины, сэр. Я думаю, однажды мы изобретем лучшую логику, и все эти противоречия будут разрешены, сэр!”

Дрейк задумчиво кивнул. “Я забыл, что твой отец судья, мэйджор Бэбкок. Это самый интересный ответ, какой я когда-либо слышал для этой проблемы. Если ты когда-нибудь преуспеешь в изобретении такой усовершенствованной логики, молю, поспеши сообщить мне об этом при первой же возможности”.

Так или иначе, это привело к тому, что за Джоном прицепилось новое прозвище; по всему Итону, не только в его классе, он стал “лучший логик Бэбкок.” И того хуже: его постоянно спрашивали, не нашел ли он точную секунду в t, когда А превращается в не-А. Всякие остряки интересовались у него, не заложил ли он основы новой геометрии, если в настоящий момент он, конечно, не разрабатывал новый числовой ряд.

Все эти темы онтологического анализа становились вполне конкретными и неотложными, когда Джон вдруг вспоминал о них, пока его оприходовал палкой апоплексический учитель по имени Мардстон — противный старый обалдуй, обладающей всей теплотой и сентиментальностью самки богомола. Мардстон всегда стремился найти предлог, чтобы наказать мальчика палкой. Джон, конечно, принимал битье, как он принимал луну и звезды; это было частью жизни. Но в очередной раз Джон вдруг подумал о надгробии в Дублине, провозглашавшем любовь к свободе настолько неистовой, что она терзала сердце; он резко заподозрил, что его истинный гнев от битья палкой мог быть оправдан и что привычка терпеть это лишь свидетельствовала о том, что он боялся поставить под вопрос некоторые вещи, которые действительно заслуживали скептического пересмотра. Если господин Кок смог, пусть и посмертно, убедить королей в том, что их полномочия ограничены, не мог бы кто-нибудь, когда-нибудь сказать учителям, что их власть в Итоне над студентами тоже ограничена?

Это была только мысль. Джон прекрасно знал, что случится, если он схватит палку и попытается оказать сопротивление Мардстону.

А потом произошло нечто более драматичное.

Джон влюбился.

Это был другой еретик в классе геометрии, мальчик Джоффри Вайлдблад, который верил, что в разуме Бога есть идеальный курятник.

В один из дней 1760 года все мальчики Итона были освобождены от занятий и доставлены в капеллу. Учителя были очень мрачны, и все понимали, что кому-то весьма попадет.

Капеллан, отец Фенвик, некогда был папистом, — все знали об этом — но вот уж более двадцати лет он был добросовестным англиканцем, и все слухи о его причастности к якобитским заговорам были дискредитированы. Ему было около пятидесяти, и мальчики считали его хорошим типом — то был веселый, добродушный священник, совсем не нудный и жестоковыйный, какими они обычно бывают. Но сегодня, встав за кафедру, он выглядел так, словно вот-вот начнет метать громы и молнии.

Видимо, кто-то из мальчиков снова стянул вино из ризницы, подумал Джон.

“Мне придется говорить сегодня об ужасной, ужасной теме,” сказал отец Фенвик таким голосом, что можно предположить, будто речь пойдет как минимум о разграблении могил и черной магии, если не о маньяке-убийце. “Я предпочел бы молить Бога, чтобы мне не пришлось выпускать из своих уст слова на такие мерзкие темы, но в настоящее время это должно быть сказано.

“Есть много видов греха, но некоторые из них настолько омерзительны, что чувствительным людям даже называть их противно. Есть, в частности, один грех, который, как известно, чаще всего проявляется в школах, подобных этой, где множество мальчиков живут в непосредственной близости друг от друга в течение длительного периода времени. Я говорю о мерзости, что идет одновременно и против природы, и против писания. Вы все знаете историю Содома и Гоморры...”

О, господи, подумал Джон. Они знают. Наверно, я застрелюсь из пистолета, как только выберусь отсюда.

Отец Фенвик долго говорил о грехе содомии. Он говорил, что Бог уничтожил целые города Содома огнем и серой, потому что этот грех был столь ненавистен Ему. Онговорил, что этот порок настолько гнусен, что джентльмены никогда даже не разговаривают об этом, хотя они могут отпускать шутки о других грехах плоти. Он говорил, что руководству Итона сперва не хотелось верить, что здесь разведено гнездо чудовищ, но ходило так много слухов об этом, что было решено провести расследование. Он сказал, что восемнадцать практикующих этот отвратительный порок теперь известны.

Боже мой, думал Джон, а кто же остальные шестнадцать?

Отец Фенвик сказал, что если виновные сами подойдут к нему и признаются, то могут получить отпущение грехов; но они должны поклясться Богу, что избавятся от своего невыразимого порока, или отпущение грехов будет обманом перед Богом и увеличит их вину. И за всеми нами будут следить с этого дня, подумал Джон; здесь будут следить за порядком так, как если бы мы жили в землях инквизиции. Он спрашивал себя, не было ли что-то из сказанного большим блефом. Что если его имени не было в списке? Тогда на исповеди он рисковал бы собственной шеей вообще без всякой причины. Но если его имя было в их списке, и он не выйдет…

“Те восемнадцать, которые не подойдут ко мне исповедоваться наедине,” сказал отец Фенвик, “будут рассматриваться как закоснелые в своем грехе. Школа не оставляет выбора. Такие мальчики будут исключены, и их родители будут проинформированы о причине удаления.”

Предположим, что Джоффри не признается, подумал Джон; тогда, если я признаюсь, я должен буду назвать его, — они настоят на этом — и его с позором отправят домой.

Однако: предположим, я не признаюсь, а Джоффри это сделает. Тогда я буду тем, кого с позором отправят домой.

Отец Фенвик говорил дальше и дальше. Джон понял, что все это было отрепетировано, продумано словно неаполитанский заговор. Речь будет продолжаться и продолжаться, запутанная, повторяющаяся и бессвязная, словно рассказы старика, а монотонность будет повышать чувство вины. Никого из мальчиков не выпустят из капеллы до тех пор, пока эмоциональное воздействие не сработает точно так, как это запланировано.

Они делали это и прежде, подумал Джон. Возможно, они делают это каждые шесть лет, или каждые десять лет; они, возможно, сделали из этого целую науку.

Джон начал анализировать ситуацию. Наверное, думал он, у них есть способ предотвратить возможность того, чтобы мы успели договориться. Если двое из нас дадут обещание не предавать друг друга, то вся система выйдет из строя. Это зависит от каждого из нас, кто не уверен, что другой не донесет информацию первым.

Он не посмел оглянуться, чтобы попытаться поймать взгляд Джоффри. Они, наверное, следят как ястребы, чтобы увидеть, какие мальчики начнут переглядываться.

Отец Фенвик продолжал говорить о страшных последствиях порока. Он говорил о половом бессилии, слабоумии, невменяемости и неизлечимых болезнях. Он сказал, что практикующие редко доживали до взрослой жизни, если не отказывались от греха. “Их руки дрожат”, - сказал он серьезно. “Их зрение начинает слабеть. Они не могут сосредоточиться на учебе . . .

Насколько я могу доверять Джоффри? Он говорил, что любит меня, но…

Вдруг, речь подошла к концу. “Теперь я пойду в ректорию” сказал отец Фенвик. “Вы будете выходить из капеллы по одному, с интервалом в пять минут. Каждый из вас подойдет в ректорию и либо скажет мне, что ему не в чем признаваться, либо исповедуется, и тогда мы вместе помолимся, чтобы Бог простил его и дал силы, чтобы противостоять этой скотской наклонности в будущем.”

Священник покинул кафедру.

“Эйнсли Минор,” крикнул г-н Мардстон.

Кровь Христова, подумал Джон, конечно же они решили вызывать нас в алфавитном порядке. Я пойду очень скоро; а во Джоффри Вайлдбладу придется долго, долго ждать, мучаясь вопросом, "настучал" я на него или нет.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Мардстон позвал “Бэбкок Джон”.

Джон пересек школьный двор, оставаясь восприимчивым к тому, как красиво цветут каштаны, хорошо осознавая, что небо над ним было того же синего оттенка, что и глаза Джоффри (“глаза, что проходят весь обратный путь до небес,” как говорят дублинцы), хорошо осознавая, что он собирается принять самое сложное решение в своей юной жизни.

Это не важно, подумал он в мгновение тотального отчаяния, признаюсь ли я тотчас. Он увидит это в моих глазах. И он будет держать меня, преследовать меня, пока я не признаюсь.

Он открыл дверь в ректорию.

Отец Фенвик сидел за своим столом. Он учтиво поднял глаза.

“Да, мэйджор Бэбкок?”

“Мне не в чем признаться, сэр”.

Пауза. Долгий, изучающий взгляд темных глаз.

“Вы уверены, мэйджор Бэбкок?”

“Да, сэр!” Старая свинья.

Еще одна пауза. Испытывает меня этой минутой.

“Вы можете идти, мэйджор Бэбкок”.

“Спасибо, сэр”.

Джон снова пересек двор, направляясь обратно в свою комнату. Я никогда не знал, что смог бы солгать взрослому и вот так уйти с этим, подумал он. Боле того: я был в состоянии сделать это, потому что я вспомнил наказание палкой и осознал, что они такое.

Это не просто школа, подумал он. Это институт по производству автоматонов. У руководства здесь автоматы, которые давным-давно были произведены другими автоматами, и теперь они забыли, что значит быть человеком, поэтому занимаются тем, что в свою очередь превращают в автоматы нас.

Он вспомнил историю, которая была в лондонских газетах несколько месяцев назад. Она была написана очень завуалированным языком, но все понимали, что там подразумевалось, и многие старшие ребята шутили на эту тему. Был раскрыт бордель, специализирующийся на битье мужчин палками. Конечно, подумал он: некоторым из автоматов нравится быть битыми. А некоторым из них нравится бить, и они приходят сюда и становятся учителями или директорами. И когда шестерни вращаются определенным образом, мальчика бьют палкой, и никто не посмеет усомниться в том, насколько это справедливо или вовсе же нет, потому что все мы тут автоматы, а автоматы не задают вопросов. Они действуют так, словно шестеренки двигают их.

Он оказался в своей комнате, в одиночестве. Хенсон Минор и Монтгомери Минор, которые жили с ним в комнате, появятся нескоро, так как процесс инквизиции идет по алфавиту.

Нет, они были не совсем автоматонами, но они не знают, что делают. Они стягивают с мальчика штаны. Они смотрят на его ягодицы. Они лупят его, пока ягодицы не начинают кровоточить.

И они считают это добродетелью, потому что это делается в школе, а пороком это становится только в месте, где над дверью висит красный фонарь.

Сколько времени пройдет, прежде чем он узнает, сознался Джоффри или нет?

Джон пытался отвлечься. Он открыл книгу своего любимого писателя, человека, надгробие которого вещало словами яростного негодования. Он обнаружил, что перечитывает снова и снова, при этом вовсе не испытывая удовольствия:

На прошлой неделе я видел женщину с содранной кожей, и вы не можете себе представить, до какой степени её наружность от этого проиграла. Вчера я распорядился, чтобы в моём присутствии обнажили труп одного франта, и был крайне удивлён, убедившись, сколько недостатков, о коих я и не подозревал, скрывается под богатым и нарядным костюмом. Потом я велел вскрыть его мозг, сердце и селезёнку, и с каждой операцией я убеждался, что по мере углубления внутрь недостатки всё больше умножаются как по числу, так и по величине; отсюда я сделал справедливое умозаключение, что тот философ или прожектёр, которому удастся открыть способ запаивать и замазывать трещины и изъяны природы, окажет человечеству гораздо большую услугу и научит нас более полезному искусству, чем так высоко ценимое в настоящее время искусство вскрывать эти изъяны и выставлять их напоказ. (Есть же такие люди, которые считают анатомию конечной целью медицины!) Поэтому человек, поставленный судьбою и обстоятельствами в благоприятное положение для того, чтобы наслаждаться плодами этого благородного искусства; человек, способный вместе с Эпикуром довольствоваться представлениями, основанными на отражениях и образах, идущих от поверхности вещей к нашим чувствам, – такой человек подобен истинному мудрецу, снимающему с природы сливки, предоставляя философии и разуму лакать жидкое пойло. Это и есть высший предел утончённого блаженства, называемый состоянием человека ловко околпаченного; благостно спокойное состояние дурака среди плутов[1].

Джон наслаждался этим отрывком прежде, но теперь заключенная в нем ирония, казалось, оттенена чем-то большим, нежели небольшой зловещестью. Это было столь же комично, как и убийство Христа; это была шутка человека, который шутит, потому что единственная альтернатива - это крик на весь дом.

Господи, сколько часов это будет продолжаться?

“Я видел женщину с содранной кожей”: да, и ты все еще мог видеть это, когда бы ты ни пошел по Ньюгейт Хилл. Один может быть вполне уверен, что это изменило бы ее личность в худшую сторону; и это приведет к изменению всех других личностей на Ньюгейт Хилл в худшую сторону, хотя они могли и не понять это. В любой из дней в Итоне можно было увидеть побитого палкой мальчика, а палки не сильно-то отличаются от хлыстов.

Наконец вернулся Хенсон, а чуть позже Монтгомери. Они оба дурачились и отпускали циничные шутки; но Джону было интересно, не был ли на самом деле любой из них виновен втайне от него; и он знал, что они задаются тем же самым вопросом о нем — и, возможно, друг о друге.

Тайны и подозрения будут висеть над этим классом в течение многих лет, осознал он.

Наконец настало время ужина. Джону не сказали ни слова, чтобы он прошел в кабинет директора; Джоффри не признался. Джон испытал слабое чувство вины за то, что вообще сомневался в Джоффри.

Г-н Мардстон выступил с короткой речью, когда все ребята оказались в столовой. Он сказал, что было получено тридцать признаний — не восемнадцать, как они того ожидали, заметил Джон. Мардстон добавил, что один мальчик сбежал куда-то, но, вероятно, скоро будет найден. Затем он торжественным тоном сказал им всем, что дальнейшее обсуждение этого вопроса не дозволительно ни внутри школы, ни вне нее, и предупредил, что сама школа будет опозорена, если хоть малейшее дуновение этого скандала выйдет за пределы ее стен.

Затем еще одну речь произнес отец Фенвик. Он сказал, что все тридцать виновников по-настоящему раскаялись и что никто не должен пытаться узнать, кто это. “Это должно остаться личным делом между мальчиками и Отцом нашим небесным,” - сказал он.

Но за неделю все узнают, подумал Джон. Или, по крайней мере, каждый будет делать вид, что знает.

Затем он заметил, что в столовой не было Джоффри. Это он тот сбежавший мальчик.

Боже, Боже, подумал он. Только я решил, что все закончилось. А самое худшее еще впереди.

Он не мог вспомнить затем, что подавали в тот вечер на ужин. Где-то там, во тьме блуждал испуганный Джоффри. Куда он мог пойти? Не домой, конечно. Он фантазировал о том, чтобы сбежать с цыганами, стать юнгой на корабле, направляющимся в Америку, или он просто струсил и болтался где-то, как слепая шатающаяся лошадь? Помоги ему Господь, если он попадает в руки разбойников.

Наверное, завтра люди шерифа подберут Джоффри. По накрахмаленному воротничку они сразу поймут, что он из Итона, и вернут его сюда. И тогда перепуганный, ослабший после ночных мытарств Джоффри во всем сознается.

Исключение.

Джон попытался представить себе взгляд отца, когда он вернется домой, обвиненный в содомии.

По закону этим можно навлечь на себя виселицу, но Джон никогда не слышал, чтобы за это кого-то повесили. Скорее всего, просто сошлют в Америку или на континент. И все же, если верить книгам, они могут повесить, если захотят.

Джоффри, вероятно, размышлял об этом там, в темноте. Джоффри знал все о мужеложстве и его последствиях: он сказал, что всегда был таким, сколько себя помнил. Джон относительно себя не был так уверен; он часто фантазировал о девушках. Если бы рядом были девушки — что ж, тогда, вероятно, возникла бы проблема другого рода. Но теперь это не имеет значения. Какие бы бедствия не обрушились на него, это произойдет, потому что он любил Джоффри, а не девушку.

С девушкой это было бы не только грешно, но и опасно, потому что она может забеременеть. Это было неестественно с мальчиком, потому что он не может забеременеть. Тогда, казалось, оставалось позволить себе овцу; но нет, это было отвратительно. Можно было бы использовать собственную правую руку, но это приведет к слепоте. Я полагаю, что нам лгут относительно некоторых из этих вещей, подумал Джон.

Проклятье, где же Джоффри, и что с ним происходит там, в темноте?

В восемь вечера до западного холла, где расположился Джон, дошли новости.

Джоффри Вайлдблад был найден в пруду, мертвый. “Из милосердия мы должны предположить, что он упал туда в результате несчастного случая”, - сказал мистер Дрейк, который и сообщил о произошедшем. “Тогда будет дозволено похоронить бедного парня по-христиански. И ради его скорбящих родителей, пусть никто из вас не выдаст ни слова об обратном. Помните, я молю вас, все мы знаем наверняка, что бедный юноша утонул, а все остальное – это умозаключения. Распространение неблагоприятных выводов - это грех скандала, осуждаемый в Священном Писании”.

Джон осознал, что ничего не чувствует.

Возможно, я просто оцепенел от шока, подумал он.

А может я один из тех монстров, что не имеют нормальных человеческих чувств.

Джон представил Джоффри, плавающего в пруду, и тошнота захлестнула его; в какой-то момент ему показалось, что вот-вот из него выйдет весь ужин. Но это был ужас, а не настоящее горе. Что со мной произошло? удивился он. Это часть меня умерла сегодня, вместе с Джоффри?

Все эти накрахмаленные воротнички Итона, и никто не знает, что происходит в головах над ними. Будущие премьер-министры и будущие ведущие деятели всех сортов. Все учатся скрывать эмоции, чтобы стать английскими джентльменами. Тридцать признались; Джоффри и я не признались; и сколько других? Только Бог может ответить.

Он долго не мог уснуть после того, как свечи были потушены, и все еще ничего не чувствовал. Возможно, с горем так и происходит, подумал он, и пройдет несколько дней, прежде чем возникнут какие-то чувства. ‘‘Потом я велел вскрыть его мозг, сердце и селезёнку, и с каждой операцией я убеждался, что по мере углубления внутрь недостатки всё больше умножаются как по числу, так и по величине...”

Джоффри был, как правило, слишком чувствителен. Он не был способен выдержать обыкновенные дразнилки и жестокое острословие мальчиков в Итоне; он был раним и часто подавлен. Джоффри совершил самоубийство, потому что его загнали в ловушку и он сломался от перенапряжения.

Для всего, что кажется несовершенным на земле, есть идеальная модель в сознании Бога; Джоффри действительно верил в это. Тогда в разуме Бога есть и идеальный Итон, думал Джон. Система там работает прекрасно. Все сознаются; никто не лжет, никто не прыгает в пруд. Потом все они выпускаются и превращаются в идеальных английских джентльменов. И лучшие из них, сливки из сливок, превосходнейшие из превосходных, попадают в итоге в лучшие палаты лордов и превосходно храпят в то время как идут превосходные дебаты над превосходными законопроектами.

И все палачи там тоже превосходны; когда они сдирают кожу со шлюхи, они используют превосходные хлысты.

Я знаю, почему Джоффри покончил с собой, подумал Джон. Он не мог предать меня, но и не мог пойти в ректорию и солгать отцу Фенвику. Он, возможно, подходил к двери ректории много раз, но каждый раз отходил, прохаживался по всему двору, вероятно, останавливался, чтобы посмотреть на старую скамью для битья, стоящую там с 14-го века. (Они держат ее там, чтобы показать, насколько далеко мы продвинулись с тех пор, или чтобы предупредить нас о том, на что они способны, если однажды будет оказано сопротивление?) Он ходил взад и вперед, пытаясь набраться смелости. Но он не мог посмотреть на священника и солгать.

Поэтому он бросился в пруд и погиб.

На рассвете Джон подумал: я никогда не увижу его снова. Вот что означает смерть. Шекспир вложил этот смысл в пять слов: никогда, никогда, никогда, никогда, никогда.

Не было части его, что я бы не целовал; и не было части меня, что я бы не целовал. И я никогда, никогда, никогда, никогда, никогда снова не увижу его.

Джон наконец-то начал что-то чувствовать. Но не горе; разумом он все еще беспокоился из-за этого. Он чувствовал яростное негодование, что рвало его сердце.

Это будет одинокая жизнь, думал он, жизнь во лжи. Но это условие выживания в этом месте в это время. И я брошу ложь им в зубы в конце концов.

Когда-нибудь. Как-нибудь.



[1] Дж. Свифт «Сказка бочки», перевод А.А. Франковского.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики