Воскресенье, 07 мая 2017 15:25

Тобиас Чёртон Гностические мистерии плотской любви: София Дикая и эзотерическое христианство. Глава 13 Золотая загадка

Тобиас Чёртон

Гностические мистерии плотской любви: София Дикая и эзотерическое христианство.

Глава 13

Золотая загадка

Где-то в 1804 или после, Уильям Блейк написал таинственный стих. Он добавил его к разделу обращённому «К Христианам» своей иллюминированной работы «Иерусалим – Эманация Гиганта Альбиона». Там такой текст:

Дарую вам нить златую, в клубок

Вы сверните её, зане

Она приведёт вас к Райским Вратам

В иерусалимской стене

Кажется, это загадка. Но что она значит?

Современный специалист по Блейку, Кэтлин Рейн[i], сообщила мне в 1986, что она считала «золотую нить» частью «Исключённой Традиции». Под этим она подразумевала гностико-неоплатонико-герметико-алхимико-розенкрейцерско-бёменистско-парацельсо-теософическое духовное течение; волнующий набор словесного груза, суммирующийся в то, что учёные современности называют «западным эзотеризмом»: сложная, самопересекающаяся традиция духовного знания, получающая наконец то достойное внимание, которого она заслуживает.

Я уверен, Кэтлин не была бы против, если я скажу здесь, что её интерпретация золотой нити Блейка не исчерпывает всех возможностей, хотя и заставляет основательно задуматься. Чтобы найти полное решение блейковской загадки, нам потребуется вначале сделать то, что Блейк просил: взять конец нити и вставить её в клубок. Тогда нам может открыться, что клубок стал чем-то магическим, как бесспорно и понимал это Блейк.

Когда Блейк предлагал расположить нить в клубок, он фактически использовал образ из знаменитой поэмы Эндрю Марвелла[ii] (1621-1678), участника художественного и философского аспектов английской революционной истории 1640-1650-х: лучшего периода, известного конфликтами, отдалившими Короля и Парламент от театров военных действий. Блейк блистал на фоне поэтов и натурфилософов той эры, среди которых Джон Мильтон, Эндрю Марвелл, Джон Холл, Томас Хеншоу, Томас и Генри Воган, Роберт Воган, Др. Роберт Чайлд, Элиас Эшмол, Джон Пордэдж, Сэмюэл Хартлид и многие другие яркие фигуры – кто-то роялист, кто-то республиканец, все они унаследовали духовные идеалы елизаветинского возрождения, семена которого лежали частью в платонико-герметической революции итальянских Кватроченто, но корень идей которых уносит нас в позднюю античность.

‘Энди Марвелл! Что за чудо[iii]’, восклицал Дэвид Нивен[iv] (сыгравший поэта «Питера Картера») в фильме «Лестница в небо»[v] (1946) кинокомпании The Archer. В этом знаменитом по праву шедевре кинематографического искусства герой решает провести последние минуты перед смертью в горящей рубке своего бомбардировщика Lancaster, летящего к неизбежной гибели. Картер выкрикивает строки своей духовной поэзии, религии и философии развоплощённому женскому голосу в наушниках. Голос принадлежит американской девушке по имени Джун (Середина лета приближается)[vi], приквартированной при эскадре Воздушных Сил на юге Англии. Дата – 2 мая 1945. Обстановка – Вторая Мировая Война, ночь, когда пал Берлин, что повлекло за собой выход мира из кризиса к свету. В эту магическую ночь, когда сознание одного человека кратко оказывается вне земной сферы, девушке Джун оказывается честь слышать финальную визионерскую тираду Картера:

И постоянно слышу за спиною

Шум приближающейся колесницы

И открываются передо мной

Пространства вечности, друзья

Это слова Эндрю Марвелла. Взяв свою эстафету у чудесного Марвелла, пилот Питер Картер объявляет свою веру в то, что лучший мир начинается там, ‘где этот заканчивается, или где этот мог бы начинаться, если бы мы прислушивались к Платону, Аристотелю и Иисусу. Где все наши маленькие земные проблемы давно решены, но есть и большие, достойные решения’. Попрощавшись уже со своею любовью, он оптимистично прыгает, даже торжествующе, туда, где, как он уверен, его ждёт уверенная смерть, в глубокой надежде того, что личная идентичность сохранится в вечной жизни. Конечно, поскольку это кино, он встречает лучшую жизнь на Земле в эротической встрече с Джун в цветочном саду из роз и рододендронов. Страсть влюблённых прерывается, когда останавливается время после пришествия некоторого существа из «другого мира», пришедшего забрать Питера, чьё «время истекло».

Отмотаем на двадцать лет вперёд. Мы в Париже: короткое путешествие из «Свингующего Лондона». Кинофильм продюсера Чарльза К. Фельдмана, по сценарию Вуди Аллена, «Что нового, киска?»[vii]. Из нового то, что Париж быстро растворяется из состояния чёрно-белого экзистенциализма «nouvelle vague» в техниколоровый, пропитанный арт-нуво, стремящийся к удовольствиям психоделизм, под мелодию сказочных джаз-поп творений Бёрта Бакарака, вдохновлённых Сати и Равелем. Сцена: Лотарио Питер в исполнении О`Тула в ночное время пытается соблазнить невротичку-нимфоманку Полу Прентисс. Она цитирует свою стихотворную агитку «мольбы о лучшем месте» - это последний бой сопротивления её левого крыла перед тем как «тёплый любовник», неподражаемо сыгранный О`Тулом, не влезет ей в панталоны.

В ответ усталому верлибру Прентисс, О`Тул пробуждает настоящую лирическую поэзию Марвелла: «Я тоже знаю стихи!» говорит он:

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Кто бы стыдливость предал укоризне?

[viii]

На болтовню нет времени: carpe diem[ix] – или хотя бы ночь! Страсть – всё. Поэма Марвелла обращена «Застенчивой возлюбленной» и написана около 1650. Это та же поэма, которую цитирует Питер Картер в «Лестнице в небо» своей развоплощённой потенциальной любовнице. Достойная поэма, проникшая из Второй Мировой Войны в Свингующие Шестедесятые в двух весьма отличающихся друг от друга сценах, первая – с небесным подтекстом, вторая – с подлунным и плотским, но обе содержат в себе одну общую черту: страсть.

Джун словно убита голосом Нивена/Картера, как Цербер звуком лиры Орфея. Героиня Полы Прентисс пытается совершить глупое самоубийство, вместо того, чтобы допустить, что она влюблена – или вне себя от страсти – к молодому и красивому Питеру О`Тулу. И правда, «Энди Марвелл, какое чудо!»

И Марвелл умудряется впечатлить своего коллегу-поэта Уильяма Блейка, особенно вот этими строками из своей «Застенчивой возлюблённой»:

Всю силу, юность, пыл неудержимый

Сплетем в один клубок нерасторжимый

И продеремся, в ярости борьбы,

Через железные врата судьбы.

И пусть мы солнце в небе не стреножим –

Зато пустить его галопом сможем

[x]

Теперь у нас уже что-то есть. «Застенчивая возлюбленная» Марвелла вдохновила как минимум три сценария визионерского искусства, сочинённых в критические моменты истории. Можно ли связать это лишь с высоким качеством поэзии, явно связанной с сексуальной фрустрацией? Хотя эта фрустрация явно универсальна, она вряд ли является единственной причиной.

ЗОЛОТОЙ КЛУБОК

Давайте послушаем Блейка снова:

Дарую вам нить златую, в клубок

Вы сверните её, зане

Она приведёт вас к Райским Вратам

В иерусалимской стене

Блейк добавил свою золотую нить к марвелловскому сплетанию в клубок. Прежде преобразовав его железные врата судьбы во врата Небес.

Что, хочется спросить, позволит продраться через железные врата судьбы, или преобразовать их из тёмного, запретного барьера с ярлыком «не входить» во врата самих небес?

Первый ключ лежит в самой золотой нити. Что это такое? Ответ можно найти у Пиндара (518—438 до н.э.), известного во времена Пифагора в Греции лирического поэта. Поклонявшийся Аполлону, Пиндар видел своего бога спасителем цивилизации: тем, кто несёт благодать, гармонию, мудрость и единство разным сотворённым существам, символом которого является золотой луч солнца.

Достоинства Аполлона сконцентрированы в первой «Пифийской Оде» Пиндара в образе его «золотой» лиры. Звук семиструнного золотого инструмента Аполлона может успокоить и утихомирить даже воинственного Зевса. Семь золотых струн выражают «музыку сфер». Когда звучит золотая нить Блейка, она формирует собой светоносный мяч или сферу, личное солнце, служащее изгнанию тьмы через разрешение любви в сексуальной гармонии.

Классический мир верил, что Земля окружена дорогами семи «Планет» («странников»): Венеры, Меркурия, Луны, Марса, Юпитера, Сатурна и, конечно же, Солнца.

Каждой планете соответствует металл. Например, Марсу соответствует железо, поэтому железо связано с войной, и «железные врата судьбы» представляют жизнь как место конфликта: гражданской войны. Солнце управляет золотом, высшим металлом. «Золотая нить» Блейка резонирует в унисон с Солнцем, поэтому может быть отголоском последних строк «К стыдливой возлюбленной»:

И пусть мы солнце в небе не стреножим –

Зато пустить его галопом сможем

Золотая нить Блейка передаёт идею Марвелла о «всей нашей силе и всей нашей сладостности», которые, будучи собранными, или «заряженными» в солнечный союз любви, могут сломить железные врата судьбы; ср. «врата ада не одолеют её [Церковь][xi]» (Мф. 16:17-19)

Блейк интуитивно чувствовал, к чему клонил Марвелл, или думал, что чувствовал.

Но что имел в виду сам Марвелл?

Чтобы разобраться, я связался со специалистом по Марвеллу, Полом Бембриджем, лектором по теме западного эзотеризма и первым человеком, который раскрыл глубину преданности Марвелла «британскому розенкрейцерству», чьё сияющее утопическое влияние, как считал Бембридж, Марвелл и другие пытались распространить на британское республиканское правительство после казни короля Карла I в 1649 г.[xii]

Вначале Бембридж рассмотрел природу клубка, который Марвелл себе воображал состоящим из «всей нашей силы и всей нашей сладостности» - как смесь из многих компонент, болезненно напоминающую о блаженной половой близости. Первое впечатление складывается такое, что клубок, который может продрать «железные врата судьбы» должен быть пушечным ядром. Идея такая: по меньшей мере в волшебный момент наивысшей радости пара может на мгновение нарушить барьеры всепожирающего времени, чей звук слышен как «шум приближающейся колесницы», заставляющей смотреть на «стыдливость» с укоризной.

Помимо предположений о марсианской природе железа, можно также представить себе, что железные врата Марвелла суть аллюзия на неоплатоническое верование, что души входят в физический мир Вратами Рака, где они до начала своего сражение под грузом безжалостной зодиакальной Судьбы, наложенной на течение жизни, теряют свою память о жизни божественной; а потом выходят Вратами Козерога, порой чуть мудрее из-за нового опыта. (Учитывайте также, что Рак отмечает самые северные «врата» Солнца до его «возвращения»; Рак управляет серединой лета, а она традиционно считалась наилучшим временем для входа душ в мир, под благословением Аполлона).

Тем не менее, неясно, являлся ли клубок Марвелла метафорой или аллегорией, или символом, или синтезом всех трёх. Исследуй мы только поэму Марвелла, нам следовало бы знать лишь то, что клубок как-то связан с сотворением или консуммацией[xiii] любви, объединяющих всё любовных, должным образом направленных энергий. Слово «клубок» (англ. ball) может означать что угодно круглое; оно не обязано быть полностью сферическим или шаровидным, или являться игрушкой (мячиком). Землю – плоскую ли, сферическую ли, можно описать словом ball. Существуют рассказы об алхимическом философском камне и об эликсире жизни, хранящемся в виде шара. Идея о чём-то поворачивающемся – таком как голова (этимологический корень слова ball[xiv]), – центральная идея «мяча»; что-то, в прямом смысле революционное[xv] или изменяющее мир.

Марвелл был знаком с каббалистическими изображениями атрибутов Божественности, нисходящих в виде сфер по проявленном древу на Землю и к аду ниже неё. Марвелл также знал и об образах шарообразных планет: глобулярная роса, как считали алхимики, оплодотворена звёздной силой посредством звёздных лучей. Бембридж отдельно фокусируется на связи между алхимическими процессами и болью безответной любви.

Эту связь он обнаруживает в последнем сонете Сэра Филиппа Сидни[xvi] «Астрофил и Стелла»[xvii], в котором, без всякого сомнения, описывается любовная фрустрация в терминах провалившейся алхимической операции. Личное знакомство Сидни с елизаветинским астрологом-магом Джоном Ди давала должное практическое знание в поддержку метафоры.

Кипящая как свинец в омрачённом сердце, грусть поэта облегчается лишь светом, излучаемый помыслами о Стелле («Звезде»). Однако свет этот содержит также и фрустрацию, ибо «железные врата» печали Астрофила отделяют поэта-любовника от «золота Феба» (обладания яркой солнечной любовью Стеллы в плотском выражении). Солнца «поворачивает обратно» у северных Врат Рака. Подставляя идеи Сидни в поэму Марвелла понимаем, что «железные врата жизни» Марвелла вызывают к жизни давление основного металла на воздыхателя, однако поэт надеется прорваться к физическому (и, по аналогии, духовному) золоту (Солнцу) силой соответствующего магического момента, поглощения физического и духовного одновременно, в искреннем стремлении к которому он рисовал его в образе галопа солнца.

Это наблюдение хорошо проясняет смысл строк Марвелла о том, что влюблённым приходится вырывать свои удовольствия у железных врат жизни с таким трудом, что в его результате «пусть мы солнце в небе не стреножим / Зато пустить его галопом сможем».

Что подразумевает Марвелл под запуском солнца галопом?

В те времена алхимики считали, что различные металлы растут незримо в течение длительного периода времени словно овощи в земле, из родительских принципов руды, серы и ртути, под воздействием солнца: фотометаморфоз. Основная цель процесса – трансформация в совершенно золото – может быть ускорена до скорости молнии, если алхимик своим искусством создаст в лаборатории философский камень, посредством жара и химической комбинации, принимая во внимание солнечные и зодиакальные влияния макрокосма на микрокосм. Поэтому кажется, что Марвелл советует влюблённым прислушиваться только к природному ходу вещей; конечно, и их время закончится, однако сотворив философский «клубок» из пламени своего стремления, они всё ещё могут успеть заставить солнце галопировать во благо любви: чтобы выполнить Великую Работу.

Иными словами, если обойти железные врата Рака, тогда то, что заставляет Солнце возвращаться, можно замедлить, и натуральный ход светила окажется под влиянием воли влюблённых.

Хотя мы и видим ясно, как алхимический символизм и практика может быть точно связана с сексуальной магией, Бембридж считает, что беспокойство Марвелла не связано с личным миром героев и героинь любви, «продирающихся на другую сторону». Бембридж скорее считает, что Марвелл использовал алхимический образ любовников как аллегорию на более общие ожидания, возлагаемые на правительство. Они хотели, объединив земное правительства под управлением активной воли небес, установить на Британских Островах прямое правление высшей мудрости. Подстрекал ли он республиканское правительство к совершению гигантского акта любви? Был ли он, как Пол Сэмуэль Хартлиб, на стороне республиканцев, поддерживавших «Великое восстановление» Сэра Фрэнсиса Бэкона, великую реформу знания Бэкона (1561-1626), предложенную в форме работы «Шести дней», в стиле божественного Сотворения, которая должна была завершиться победой Адама над творением? Примечательно, что образ этого процесса попал на фронтиспис работы Бэкона под названием «Sylva Sylvarum» («Лес лесов», 1627), где видно Четырёхбуквенное имя Бога в центре изображения Солнца. Пламенный диск распространяет мощные лучи, дабы осветить тёмный земной мир. Лучи пробиваются сквозь облачную завесу, скрывающую шарик Земли, неся свет Аполлона тем, кто во тьме.

Бембридж находит источник вдохновения Марвелла в поэме «Своему учителю, Мастеру Поусону. Ода». Написанная Джоном Холлом[xviii] (1627-1656), коллегой Марвелла в правительстве, она была опубликована в 1646 году. Пока Марвелл писал свою поэму «К стыдливой возлюбленной» (с 1650 по 1653 Марвелл работал преподавателем у дочери Лорда Генерала Томаса Фэйрфакса[xix], позднее главнокомандующего парламентской армии), Холл, закончивший Кембридж, служил на государственной службе в роли превосходного пропагандиста в мире «грубой розни», обрастая сплетнями в памфлетах и в реальной войне с роялистами, поддерживающими сына и наследника недавнего Короля, Принца Чарльза Стюарта.

Холл, как и Марвелл, был в определённой степени утопистом, много надежд возлагавшим на способность республики обеспечить золотой век чистой науке и религии. В 1647, Холл дополнил свою «оду» переводом работы немецкого автора Йоханна Валентина Андреа под названием «Christianae Societas imago»; в переводе название звучало как «Модель христианского общества». Работу заказал Сэмюэл Хартлиб, основной защитник Бэкона.

Андреа (1586-1654) написал по меньшей мере два из первых так называемых розенкрейцерских манифеста. Это – два удивительно провокационных утопических труда, которые были опубликованы в в Германии в промежуток между 1614 и 1616 годами. Манифесты стимулировали развитие гностического духовного движения, которое существует и по сей день. Надо помнить об этом, читая глубокие слова непревзойдённой оды Джона Холла, обращённой им в возрасте двадцати лет к его преподавателю в Кембридже, Мастеру Поусону. Я выделил италиком те строки, которые несут на себе наибольшее влияние образности Марвелла.

Приди и побежим

Оббежим мир вслед за солнцем;

Увидим целиком этот эмалированный шарик,

И там, где он покрыт вечной зеленью,

И там где он покрыт льдами;

Где он возвышается горами, и срывается вниз к долинам;

Где плещется свободно всеохватывающее море

И где он задыхается от засухи, и всего недостатка влаги.

И, двигаясь, будем думать об этих атомах, снующих туда и сюда:

Один и солдат, и артиллерия;

Другой, кому в защиту лишь невинность;

Один мягкий как ветер, или быстрый как лань,

Другой медлительный как скала;

Иные любят землю, иные презренны, влача здесь жизнь,

Но кажется, они говорят тем, кто отрицает это,

Что рай есть, и они знают, где он.

[…]

О, позволь нам прорваться

Сквозь это мимолётное заточение ввысь;

Там мы найдём блуждающих братьев розы

[…]

Но вязкая материя препятствует чистому изысканию

[…]

Нас не склонят ко сну сонные травы этого мира

[…]

Сложно не согласиться с Бембриджем в том, что в тексте есть тайные ключи к дальнейшему раскрытию загадки клубка Марвелла. Наполненная силой молодости поэтическая позиция Холла направляет читателя прямо за рамки этого мира, без помощи бьющих пламенем ракет, направляя автора и нас в сторону марвелловского «мрака небытия», который расстилается перед нами. Он взлетел к звёздным высям, пробил себе дорогу через небесные «спешащие своды» в экзальтированном состоянии ума, видя все вещи из космической перспективы, воображая себя кружащим вокруг планеты как солнце, но быстрее, силой духовного зрения, автономного, раскрывающего (почти) всё, что известно через «братьев розы» (невидимое Братство Розы и Креста) о вечной жизни в сферах небесных и той роли, которую они играют в наших маленьких земных жизнях. Холл хочет открыть свободный проход духу с небес на Землю. Чтобы этого достичь, потребуется уйти от скуки «вязкой материи», где сиюминутное кажется реальным, дабы обрести сверхкосмическое видение, в котором мир оказывается на своём относительном месте в виде эмалированного шарика, а жизнь – дверью духовных возможностей – покуда зритель не оказывается окутан «сном» или бессознательностью мира и всего мирского (в гностических терминах - Демиурга).

«Сонные травы мира» Холла в точности напоминают текст второго так называемого Розенкрейцерского Манифеста, «Confessio fraternitatis» (впервые опубликован на латыни в 1615, перевод на английский сделан Томасом Воганом в 1652 г.), где есть такие слова: ‘Теперь же не в долгом времени предстоит то, что в чести окажется язык, которым высказано будет все, что еще прежде было увидено, услышано или почуяно обонянием, - но не раньше, чем мир очнется от своего тяжелого сна и с отверстым сердцем, непокрытой головой и босыми ногами выйдет навстречу восходящему Солнцу’[xx].

Недавно выпущенный великолепный перевод текста «Fama fraternitatis», предшественника «Confessio», сделанный Кристофером Макинтошем, сподвиг меня обратиться к последнему, с просьбой проанализировать вышеприведённый фрагмент. Кристофер предложил следующий перевод с германской версии (1615 г.): ‘то, что в недавние времена было видено, слышано и донеслось до нюха’ наконец будет произнесено [uttered forth], когда мир пробудится от своего тяжёлого [вялого (англ. drowsy) – также лишнее слово, добавленное в английской версии] сна и, с открытым сердцем, с непокрытой головой и босым, пойдёт в сторону вновь восходящего солнца’[xxi]. Ключевое излишество в слове «вялого» в английском переводе предполагает возможность того, что переводчик намеренно включил его, подразумевая ссылку на аналогичную часть визионерской оды Холла.

Английские переводы 1652 года работ Fama и Confessio часто приписываются Томасу Вогану (1621-1666). Воган, тем не менее, как «Евгений Филалет», был издателем, и его вводная статья сообщает нам, чтотекст- предшественник Confessio под названием Fama был переведен неизвестным, а копия была передана Вогану неким человеком ‘более образованным, нежели я’, который пожелал сохранить анонимность. Воган уважил его просьбу: это уважение распространилось и дальше – Воган напечатал то, что он считал переводческой ошибкой, перевод названия «Дамкар» в Аравии» словом «Дамаск».

Важно ещё и то, что в переводе Confessio, название «Дамкар» появляется там, где «Брат R.C.» обретает свою тайну (фактически, правильным местом является Дамар, однако это ошибка встречается и в оригинале на немецком). Из чего легко сделать вывод, что кто бы ни был переводчиком Confessio, тот же переводил и Fama. Есть вероятность, что Холл был переводчиком Fama, а также вероятно, что именно Хартлиб передал перевод Вогану. Если так, мы можем объяснить желание Холла оставаться анонимным: он работал на правительство, в котором факт его связи с апокалиптической утопической работой с тайным магическим смыслом имел все шансы поставить его в неудобное положение. Слово «вялый» могло попасть в текст как намёк Вогана «тем, кто знает». Или Холл мог уже выполнить грубый или лишь частичный перевод Confessio (включая его, вероятно «небрежное», предпочтение слову «drowsy» (англ. вялый) немецкому варианту «тяжёлый») при участии Вогана или без оного.

Основополагающие работы розенкрейцерства были отпечатаны в Англии в 1652 году с существующих рукописей как parergon или «побочный продукт» попыток Вогана и его друзей Томаса Хершоу (1618 - 1700) и Др. Роберта Чайльда (ок. 1612-1654) согласовать свои действия в идеальном алхимическом братстве, на что их вдохновила сфокусированная на идее Мудрости работа Й. В. Андреа «Образ христианского общества», чей перевод пера Джона Холла под названием «Модель христианского общества» был заказан и опубликован другом Холла (и Вогана), польским приверженцем Бэкона и розенкрейцерским активистом Сэмюелом Хартлибом (1599-1652).

«Модель христианского общества» впервые появилась в 1647 году, была напечатана Роджером Дэниэлем, печатником Кембриджского Университета, с этим эпиграфом из Мф. 18:20: ‘ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них’. Хватает лишь горстки «центрированных» людей, чтобы они стали небесным «зерном горчичным» (Мф. 13:31-32).

Холл, Воган, Геншоу и Чайльд не были первыми англоязычными людьми, вдохновлёнными розенкрейцерскими обетами. За поколение до них сам Хартлиб, вместе с чешским педагогом и членом моравской церкви Коменским[xxii] (1592-1650) путешествовали в Англию в промежутке между 1628 и 1642 с целью положить начало духовно ориентированной реформации обучения, культивируя социальные и политические связи в принимающей стране; эти планы были существенно расстроены напряжённым конфликтом между Королём и Парламентом. Коменский был знаменит как проповедник Пансофии, интегральной духовно-искусство-научной образовательной программы. Как нам говорит название, Коменский обнаружил божественную Софию во всём и желал указать детям мира в том же направлении.

Делаем вывод, что Марвелл в своём стихотворении «К стыдливой возлюбленной», вслед за Холлом, размышляет над возможностью возрождения работы ранних «братьев розы» по стимулированию божественного преобразования общества.

Новую республику начала 1650-х разрывала борьба между парламентом и армией, возглавляемой теперь Оливером Кромвелем, когда-то подчинённым Ферфакса. Драматичное смутное время и крайняя степень дисбаланса породили не только глубокую фрустрацию, но, в визионерской дымке, высокие ожидания или даже заблуждения в том, что новая эра способна стать благотворной почвой для создания святого просвещённого государства под крылом Мудрости. Апокалиптизм разного уровня примешивался в кровь многим, ищущим во всей этой куче-мале божественную волю. Я использовал италик, дабы подчеркнуть важные части:

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Кто бы стыдливость предал укоризне?

Поэтому, пока на коже нежной

Горит румянец юности мятежной

И жажда счастья, тлея, как пожар,

Из пор сочится, как горячий пар,

Да насладимся радостями всеми:

Как хищники, проглотим наше время

Одним куском! Уж лучше так, чем ждать,

Как будет гнить оно и протухать.

Молодая христианская республика могла похвастаться добрыми людьми, чувствовавшими призвание воплотить волю Бога. Будучи близким кругу Холла, Милтона и Марвелла, Сэмюэл Хартлиб был знаком с новым поколением химиков-алхимиков, натурфилософов и реформаторов науки[xxiii]. Сам Марвелл, однако, прекрасно понимал, что также как мечты Хартлиба-Коменского 1630-х и начала 1640-х была перечеркнута гражданскими войнами, длительный конфликт затмил высочайшие мечты? В 1650 г. армия Кромвеля жестоко подчинила себе сторонников Стюартов в Ирландии и Шотландии, пока парламент трясло. Потребуется неимоверное усилие воли и согласованной любви, чтобы оживить «розенкрейцерскую» надежду на золотой век единения чистого знания и духовности, которая поведёт добрую, живущую с богом нацию ко встрече с более серьёзной реальностью.

У Марвелла было много возможностей взвесить шансы в Нун Эпплтон Хаус, рядом с Йорком, будучи преподавателем у дочери Лорда Томаса Ферфакса, в промежуток между 1650 и 1653 годами. В своём стихотворении «Об Эпплтон Хаус. К милорду Фэрфаксу» Марвелл меланхолично отразил опустошённость войны, которая разрушила некогда райский сад (слова италиком - Марвелла):

Несчастный! Восстановим ли мы когда-нибудь

Ту сладкую Милицию,

Когда в Садах были лишь Башни,

А весь Гарнизон был из Цветов,

Когда Оружие могли носить лишь Розы,

А Мужи носили розовые Гирлянды?

Тюльпаны разных Цветов,

Были Швейцарской нашей Гвардией.

[xxiv]

Рай (сад) становится образом печального видения розенкрейцера: тогда люди в розовых гирляндах составляли собой основание истинной религии, как «Switzer» (швейцарская) гвардия вокруг Ватикана. Великолепно обмундированные, как тюльпаны-арлекины, «Швейцарская Гвардия» состояла из швейцарских профессионалов: наёмников, солдат, которым платили и за охрану Папы и французской (католической) знати. Протестантское «сладкая Милиция» Марвелла прямо отсылает нас к «баталии» братьев розы Холла из его Оды своему преподавателю в Кембридже, Др. Поусону. То есть, невидимые братья Розы и Креста обладали секретом, духовно-завоевательным планом восстановления человечества: apokatastasis или «возвращение к совершенству Адама», кое было прежде падения духовно просвещённого человека в материю. Это, подчёркивает Марвелл, было требуемой Милицией; не наёмные охранники, защищающие то, что нельзя защитить, не даже, вероятно, противоречивое подавление Кромвелем католиков в Ирландии: с одной стороны, он признавал опасность воинственного, политизированного католицизма (его боялся Кромвель), и был обеспокоен слишком ожесточённой реакцией войск на эту опасность.

В стихотворении «К стыдливой возлюбленной» Марвелл высказывается за то, чтобы нерешительное правительство выбрало более вдохновенное направление, чем постоянная война; по меньшей мере насилие должно иметь какую-то мирную, божественную цель. Духовно-физическая наука пока не может порвать оковы тьмы, чья натянутая «психология» способствует постоянному конфликту, открывая мужчин и женщин свету божественного солнца.

Поэтической аналогией у Марвелла, по-видимому, был образ «космического» оргазма, проницающего преграды и границы земных оков, выстреливая вперёд, за пределы темницы внутреннего неба в самый центр духовного потока (тема, которая благословляет Предисловие к изданиям работ Fama и Confessio Вогана). В музыкальных терминах, проекция клубка за пределы Земли соответствует тому триумфальному ми-мажорному небесному аккорду, который парадоксально захлопывает крышку гроба (и отверзает врата небес) в меланхолично-оптимистичной песне «A Day in the Life» (1967) Пола Маккартни и Джона Леннона, сочинённой в поворотный период западной истории, когда рай цветов был призван снова в роли образа силы социального и духовного обновления, пробуждённого перед лицом разрушения войны.

Кому, мы можем задаться вопросом, было это обращение-мольба «К стыдливая возлюбленная» адресовано?

СТЫДЛИВАЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ

Чтобы определить «возлюбленную» этой поэмы, нам следует вначале провести новый анализ понятия «клубка», в котором, как поэт надеется, ему удастся прорваться «в ярости борьбы», вызванной силой и сладостью союза с возлюбленной. Поступив так, мы уловим ясный взор героини этой книги.

Публикация труда «Fame and Confession of the Fraternity» 1652 года Вогана начинается обращением «К мудрому и понимающему читателю», вкупе с художественной инвокацией персонифицированной божественной Мудрости (Софии):

Мудрость (рек Соломон) есть для человека бесконечное сокровище, ибо она дыхание силы Бога, и чистое влияние, что течёт из славы Всемогущего; она яркость вечного света, и чистое зерцало величия Бога, а также образ его доброты; она учит нас трезвости и благоразумию, праведности и силе; она понимает утончённость слов и смысл туманных фраз; она знает знаки и чудеса, и то, что будет в будущем; этим сокровищем всецело обладал наш Отец Адам […]

Ни один гностик не усомнится в сказанном выше. Хотя, утверждает Воган, Мудрость и была потеряна из-за «печального грехопадения», всё же Господь Бог иногда даровал Мудрость «некоторым своим друзьям». Затем он говорит, что этому описанию соответствует именно Братство Розы Креста. Их можно считать «истинными учениками Мудрости, истинными последователями сферического искусства».

Сферическое искусство… Нет ли у этого искусства чего-то общего с «клубком» Марвелла?

В «Зове Братства» и «Исповедании Братства» (Fama fraternitatis / Confessio fraternitatis) есть весьма интересные ключи к таинственной природе «сферического искусства». В Fama утверждается, что Мудрость позволяет человеку понимать то, что обычной логике не подчиняется, в чём Платон, Аристотель, Соломон и Библия единодушны: «Всё это происходит одновременно, являя Сферу или Шар, чьи части равноудалены от центра, как о том будет говориться шире и более полно в христианской Конференции». Согласно Confessio этот шарообразный дар внутреннего видения доступен братьям Розы Креста. Они могут выходить за рамки или границы пространства и времени, стоя «в центре», будучи таким образом способными видеть всё в совокупности, равноудалёнными от всего проявленного, спроецированного на поверхность шара из этой божественной и невидимой центральной точки:

Не ценно ли мочь жить так, будто с начала времён и до конца оных? Не прекрасно ли жить в одном месте, но, чтобы ни люди за Гангом в Индии не могли ничего от тебя скрыть, ни жители Перу не могли бы утаить от тебя своих тайных собраний?

И вправду, Пол Бембридж считает следующий фрагмент из поэмы Марвелла вдохновлённым текстом Confessio:

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Кто бы стыдливость предал укоризне?

Не торопясь, вперед на много лет

Продумали бы мы любви сюжет.

Вы б жили где-нибудь в долине Ганга

Со свитой подобающего ранга,

А я бы в бесконечном далеке

Мечтал о вас на Хамберском песке,

Начав задолго до Потопа вздохи.

И вы могли бы целые эпохи

То поощрять, то отвергать меня –

Как вам угодно будет – вплоть до дня

Всеобщего крещенья иудеев!

По наблюдениям Бембриджа Марвелл отправляет свою возлюбленную на Ганг, подменяя своё родной Хамбер страной «Перу», проводя параллели со словами из Confessio ‘с начала времён… до конца оных’ библейскими приближениями от «десяти лет до Потопа» до «обращения евреев» (считается, что этот момент будет являться финалом всей истории). Такая невероятная универсальность понимания, сферическое искусство, могло, предполагает Марвел, быть достигнута, буде сердце и воля «стыдливой возлюбленной» завоёваны. Бембридж с удовольствием идентифицирует «Стыдливую возлюбленную» со стыдливой Софией, божественной Мудростью Розенкрейцерского Братства: сама Госпожа Мудрость, являющаяся рассказчику так называемого третьего Розенкрейцерского Манифеста украшенная звёздами: Химическая Свадьба Христиана Розенкрейца (впервые опубликованная в Германии в 1616 г.), дабы призвать находящегося в затруднениях Брата «CR» к духовной, алхимической свадьбе, то есть, consummation через духовное возрождение (поистине валентинианская мысль).

Хотелось бы также добавить, что Марвелл мог взять образ обнаружения рубинов (в оригинале) у Ганга из «Письма к читателю» Вогана, которое является предисловием к английскому переводу Fama и Confessio. Вероятно, ссылаясь на работу с тем же именем Якоба Бёме, Воган пишет о грядущей «Авроре»: ‘Великий день, когда Феб (Солнце) божественного дневного света обнаружит все тайны из их скрытых мест, все невидимые «сокровища божественной Мудрости»’. Этот свет, говорит Воган, ‘будет истинным королевским Рубином, и наиболее совершенным сияющим Карбункулом [объект, который светится в темноте как свеча или горящий уголь, или розово-красный рубин], о котором говорится, что он «сияет и даёт свет во тьме и является совершенным лекарством всех несовершенных тел, и превращает их в наилучшее золото, и исцеляет все болезни человека, облегчая от всех болей и страданий» ’. Рубины не будут даны ищущему до конца времён (‘мудрость лучше рубинов’[xxv], Притч., 8:10). Поэтому поэт обращается к «клубку» (или Карбункулу?), способному ускорить медленный ход Солнца или естественного миропорядка.

СФЕРИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО

В вогановском алхимическом Вступлении к «Зову» и «Исповеданию» есть и другие ключи, ведущие к Софии. Томас Воган поражён способностью «сферического искусства» раскрывать внутренний, сердцевинный параллелизм разных школ древней Мудрости. Он сравнивает слова Филострата о натурфилософии мага Апполония Тианского (ок. 15-100 гг. н.э.) с учением Братьев Розы Креста, обращая внимание на то, с каким уважением Апполоний описывает «Брахманов» (браминов) Ганга. Но прежде чем углубиться в изучение этих «Брахманов», которые по руслу Ганга образовывали тайные братства мудрости, созвучной с экзальтированной мыслью еврейской каббалы (Воган называет каббалистические Сфирот «Сфиристическим Порядком», что также является намёком на «Сферическое искусство»), он рассказывает увлекательную историю.

Он говорит, что Александр Великий никогда не доходил до наиболее тайных мест Брахманов, которые находились между Гангом и рекой Биас[xxvi] (проистекающей из Гималаев). Он не пленил их из уважения к их таинствам. Однако это уважение могло корениться в страхе. Ведь мы знаем, что Брахманы в совершенстве владели, видимо, посредством алхимии, способностью оставаться в безопасности внутри своего убежища с вратами, поражая врага снаружи «Громом и Молнией» [sic]. Воган спешит напомнить своим читателям, что, хотя встреча с порохом и могла шокировать Апполония, из-за гражданской войны современным читателям он был знаком весьма, да и вряд ли огонь и небесные кары могли удивить адепта Брата Роджера Бэкона в тринадцатом веке.

Говоря о «некоторых чудесных экспериментах», Роджер Бэкон «рассказывает нам кроме всего прочего о тайном составе, который собирался в таблетки или маленькие шарики и подбрасывался в воздух, затем превращаясь в гром и молнии, более громкие и ужасающие, чем природные». Воган приводит слова Бэкона о том, что лишь «мера величиной в палец» этой субстанции могла «вызвать ужасную реакцию и дать яркую вспышку, и этого можно было достичь разными путями, так, что можно было сокрушить целый город или армию».

Думаю, речь тут идёт о семени пламенного клубка, которое могла породить только рубиновая мудрость Ганга: клубок, меняющий суть политики, разбивающий железные двери слепоты мира. Он состоял из тайной мудрости востока, способной породить такую бурю в небесах, что пугала самого Александра – а затем и Оливера Кромвеля, и весь беснующийся парламент. Но покуда «стыдливая возлюбленная» остаётся около «Ганга», а английский поэт около Хамбера, магия эта не сработает – до конца веков. А вот потом все тайны будут раскрыты; если только знаки дня были поняты правильно, а трансформативное поглощение (или «восстановление») ускорено.

Всё ещё есть надежда для тех, кто трудится во тьме, ибо Мудрость периодически изливает свои плоды на своих учеников: одним из таких плодов является собственно «сферическое искусство».

Имеет смысл представлять себе, я думаю, хрустальный шар. Если вы «стоите» в его центре, вы не будете «стоять» в обычном понимании этого слова, ибо центр сферы должен быть точкой, которая по определению невидима. Приходят на память слова, приписываемые Николаю Кузанскому, которые впервые появились в средневековом комментарии на герметическую мудрость: «Бог есть бесконечная сфера, чей центр везде, а периферия нигде». Поразмыслите об этой идее подольше и получите ни что иное, как образ Бога: mundus imago dei («мир есть образ Божий»), и он есть у герметического Асклепия. Вы несколько потеряны? Конечно, потеряетесь в сфере, если только вы не её центр – тогда вам видно всё. Этого может достичь совершенный адепт.

Воган старается в своём предисловии говорить о различиях между знанием мирского поверхностного педанта и знанием адепта. Центр – чистая бесплотная субстанция. Адепт должен прийти в этот центр словно бы в духовное ядро собственной души, в семя, которое разворачивается в божественное существо. «Враг» - поверхность, простая «кожа» или плоть. На неё накручивается нечистота (отсюда страх «поверхностности»), где смешиваются отражённые вещества.

Наши обычные рациональные способности, не освещённые сияющим светом Мудрости, позволяют нам справляться только с краплёными картами. В смущении игрок вынужден блефовать. Лишь Мудрость может призвать Человека к Центру. Поэтому «истинные Ученики Мудрости» суть «истинные Последователи Сферического Искусства». Такие существа стоят в покое, безразличные к притяжению одних вещей другими, и пребывают в единой «тьме Бога», которая хоть и свет для просвещённых, всё же тьма для слепцов (сравни с масонской аксиомой: «Свет Мастера Масона есть видимая тьма»). Она черна для слепых.

Тот, кто в центре – находится в совершенном стазисе, двигаясь без движения, неподверженный искушениям, эмоциям, притяжению вожделения. В этой точке адепт держит всё в своей власти, ибо с любящей Мудростью он в невидимой точке центра творения, которая вечно разворачивается из центра в линию, в круг, до бесконечности (девизом Элиаса Эшмола было EX UNO OMNIA – «Из Одного Всё»).

Совершенный адепт пребывает с Богом и является инструментом Его Воли. Он СТОИТ, тогда как остальные вынуждены падать из-за несовершенной позиции, гравитации, толчков мира, причуд, влечений, магнетизма; принимая каждый день и делая каждый день, словно солнце, но будучи не подверженным тлению от времени, которое работает на нечистых связях, магнетизмах, но лишь любя Бога через его Мудрость, которая Истина. Он в «йоге» или союзе с Богом (ср. Ин. 10:30); он нашёл Дао. Как германский мистик-гностик Якоб Бёме говорил в своей «Авроре» (1612): когда Адам стоял в своём центре, он был в Раю, един с Софией, однако влюбившись в своё отражение в нижней сфере, он обрушил свой образ и оказался связан низшими силами. Любовь Софии может вернуть его и исцелить его раны. Центр – сущностно важен; это основа, бытие, которое есть: периферия же ошибочна. Или, как сообщается на степени Мастера Масона, гласом неслышимым в пустыне непонимания, неразличимым для неразумных: «В центре круга Мастер Масон не сможет ошибиться».

Центр - в нас; всегда.

КРЕЩЕНИЕ ЕВРЕЕВ

Мольба Марвелла «К стыдливой возлюбленной» предполагает, что она могла бы то поощрять, то отвергать его «до дня всеобщего крещения евреев». В любом случае, кажется, говорит поэт, это даст ему, истинно, годы (или эоны?) дабы отразить и восславить каждую часть её красоты. Марвелл описывается её как особое существо, достойное самого сильного сближения. Но лишь в последние времена она в конце концов «покажет своё сердце»[xxvii].

Я терпеливо был бы ждать готов

Ростка, ствола, цветенья и плодов.

Столетие ушло б на воспеванье

Очей; еще одно – на созерцанье

Чела; сто лет – на общий силуэт;

На груди – каждую! – по двести лет;

И вечность, коль простите святотатца,

Чтобы душою вашей любоваться.

Сударыня, вот краткий пересказ

Любви, достойной и меня и вас.

Марвелл был не один в своём видении неизбежности конца времён. Эта тема лежала в основе розенкрейцерских манифестов и была предметом надежд и чаяний членов британского правительства столь глубоко, что считается, что она являлась одним из неписанных компонентов воли Оливера Кромвеля при рассмотрении дела голландского раввина Менассе Бен Израэля, который, в 1655-56 склонил Кромвеля к тому, что правительство умудрилось даровать евреям возможность приехать в Британию из Амстердама спустя 350 лет изгнания.

Несмотря на существование вполне прагматических причин лишения голландцев некоторой экономической силы в пользу Британии, молчаливое (но не узаконенное) принятие евреев в Британию в 1656 вдохновило многих из тех, кто считал обращение евреев частью знака христового «тысячелетнего царства» на Земле – до или после Страшного Суда. Поэтому, хотя для возвращения евреев крещение и не было обязательным, само появление еврейства в Британии могло рассматриваться как знак неизбежного апокалипсиса, и эта концепция давала растущему Британскому влиянию в мире образ божественного предначертания: богоизбранная нация послужит историческим замыслам Бога. Эти замыслы базировались на пламенной мечте Св. Павла (Рим. 11) о том, что отделённые ветви евреев, отрицавших, что Иисус – Мессия, однажды увидят свет и будут снова привиты Богом к тому, что Павел считал христианским оливковым деревом, где все сыны Адама найдут спасение[xxviii]. Для энтузиастов-визионеров, Британия стала фокусом конца времён, играющим весьма серьёзную роль в божественной Книге Жизни. Эта концепция играет серьёзную роль в философии Британии Уильяма Блейка, как мы увидим позднее, где «Иерусалим» идентифицируется с невестой Альбиона – и, обращаясь к валентинианской эсхатологии, мы поймём, что следовало понимать под образом жениха-невесты для Альбиона и Иерусалима, обнимающих друг друга в Новой Эре духовной революции.

Пол Бембридж отмечает, что милленаристский энтузиазм Марвелла просачивается в его поэму 1655 («Первая Годовщина Правительства под руководством О.К. (Оливера Кромвеля)»[xxix]) года в виде правительственной пропаганды. Марвелл даёт Кромвелю роль в (алхимической) «Великой Работе», которая будет «вскармливать последний день», под которым подразумевается конец света.

Уверен, тайная Работа, пред которой ничто не устоит,

Будет приведена к завершению под такой рукой:

Ускорившееся время сохранит свой бесполезный курс

И вскоре напитает последний день.

Снова перед нами тема ускоряющегося времени (я добавил италик), перемен, нисходящих посредством высшего знания, тема доминирования над простыми природными процессами. Время спешит и требует решительных ответов. Однако, в согласии с наблюдением Джона Холла о том, что «вязкая материя препятствует / чистому изысканию», Марвелл и его компаньоны не обладали всей полнотой «сферического искусства» и не были совершенными адептами. Было место сомнению, как явствует из следующих строк из «Первой годовщины»:

Однако толстое облако лежит на этом утре,

И задерживает взор смертных глаз,

И само большое, что мы можем определить,

Если эти времена придёт, тогда должны прийти и люди

Бембридж, я уверен, всё же прав, говоря о возможности существования чего-то, называемого «Британским Розенкрейцерством» в то время – оно поддерживалось Марвеллом, Холлом, Геншоу, Воганом, Чайльдом и Эшмолом, основываясь на трудах Андрэа, Коменского и Хартлиба. По Бембриджу, британское розенкрейцерство было «горячей смесью идей алхимии и неоплатонизма, пересекавшихся с милленаризмом, что порождало политику «нового рассвета» среди «левых» в этот ключевой период истории Англии. Вот фон, на котором «К стыдливой возлюбленной» Марвелла читается лучше всего. На первый взгляд биографическая куртуазная поэма, при более глубоком анализе она оказывается наполнена призывом адептов к действию с целью ускорить золотой век, возможность достижения которого обладатель эзотерического зрения не мог отрицать»[xxx].

Чувствуя розенкрейцерские веяния в правительстве 1650 года, те, кто ненавидел протекторат Кромвеля хватались за «розенкрейцерскую» политическую мечту как за источник религиозной анархии, который позволит искоренить традицию, характеризовавшую суету одиннадцатилетней чуждой формы правления. Правительству Кромвеля не удалось добиться поддержки страны и это стало поводом для усмешек, а что есть лучшая усмешка, как ни обвинение в играх с сомнительными алхимическими искусствами и вызывающей хаос розенкрейцерской магией (сродни обвинениям «шестидесятых» или «хиппи» во множестве современных социальных проблем)?

В своей комедии «Characters», посвящённой Реставрации Стюартов, роялистский поэт Сэмьюэл Батлер (1613-1680) сделал своих «розенкрейцеров» образованным скотом и излил массу гниющего овощного материала на невидимых братьев, хотя и предполагает, что они ныне живут в высших «сферах», за то, что наделали массу ошибок в реформации правительства снизу. Они теперь:

проводят полную реформацию в небесном мире – они отремонтировали старые сферы, которые родились тонкими как паутина и привязали звёзды к ним отвёрткой, посредством которой их можно снять, и снова приделать – сколько влезет… . Но их разум в высшем мире – ничто по сравнению с тем, что у них есть в низшем; у них есть прямая связь с бесами… . По их совету супостаты недавно попробовали совершить реформацию правительства, то есть, привести всё к смятению, которое для них есть высший порядок.

[xxxi]

С точки зрения Батлера, политика британских визионеров от власти отличалась отсутствием именно этой самой божественной Мудрости, к которой Марвелл явно обращал свои мольбы.

Не выходит ли так, что ошибкой Марвелла, если такова и имела место быть, было то, что он спутал мирской и духовный планы? Была ли его «стыдливая возлюбленная» на деле правительством Британии? Этимология подтверждает эту позицию. Хотя современные читатели и видят в слове «mistress» (англ. «coy mistress» - «стыдливая возлюбленная») образ женщины, возбуждающей эротический интерес у женатого мужчины, и потому она стыдлива, всё же имеет место быть расхождение в терминах – Английский словарь Др.-а Джонсона (Том 2, 1766) приписывает слову mistress главным образом значение «хозяйки», и приводит в подтверждение цитату из Дж. Мильтона «sov’reign mistress», а также цитату из работы Бена Джонсона, елизаветинского сценариста: «Рим теперь правительница всего мира» (“Rome now is mistress of the whole world”). Сэр Ричард Блэкмор называет лунный диск словом mistress. Mistress, говорит Др. Джонсон, есть женщина, которая правит «в отношении субъекта или слуги»: хозяин женского пола. Мы можем думать и о коронованной Британии.

Что касается слова «coy» в Словаре Др.-а Джонсона (Том 1, 1785) говорится следующее: «1. Скромный, пристойный; 2. Замкнутый, недоступный, с трудом позволяющий себе фамильярность». Джонсон отмечает глагол «to coy» в значении «1. Вести себя сдержанно; отвергать фамильярность; 2. намеренно сторониться попустительства; создавать трудности». На этом основании мы присудим марвелловской mistress звание смешенной метафоры как следствие спутывания планов. Она оказывается и Британской Империей, его возлюбленной или властительницей, не знающей, какой следующий шаг предпринять, и Софией, Госпожой Мудростью, девственным духом, которая ещё, вероятно, покажет себя в управлении страной, преуспев в управлении собой, если «клубок» желания сможет пошатнуть железные врата, блокирующие её яркий солярный приход. Конечно, даже при учёте словарного определения слова «mistress» Джонсона, София обладает некоторыми интересными контрастными особенностями в своём макияже. Она – управительница, требующая покорности, любимая и почитаемая женщина и, в конце концов, блудница и наложница. К этому моменту проницательный читатель должен понимать с ясностью, сколь близка Божественная мудрость к тому, чтобы быть «Правительницей мира», а иногда даже «К стыдливой возлюбленной», поэтому мы сможем теперь понять, насколько близко Марвелл подошёл к завоеванию её сердца.

ВРАТА НЕБЕС

Теперь мы должны вернуться к загадке Блейка из его эпической поэмы «Иерусалим». В отличие от Марвелла, Блейк даёт нам конкретный образ «клубка», сделанного из свитой золотой нити. Фронтиспис Иерусалима (1804 - ок. 1820) содержит образ молодого путника. Его левая рука касается открывающейся в сторону от него арочной двери. Пишущие пальцы его правой руки, кажется, погружены в сияющий трёхмерный диск (неясно, сфера ли это; возможно, хотя более похоже на линзу, что предполагает видение).

Внимательно исследуя золотой шар, можно увидеть, что он соединён с рукой путника чёрной линией (вероятно, «концом» золотой струны), которая соединена с его телом или одеждой; Блейк считал тело плотским одеянием духа.

Можно, думаю, сравнить два скрещенных пальца в солнцевидном шаре с двумя распрямленными пальцами на известной картине Блейка «Ветхий Днями», где Блейк изображает приклонившегося на колено бородатого человека в образе бога, измеряющего пределы вселенной пальцами, распрямлёнными в виде циркуля. Я подозреваю, Блейк прямо противопоставляет пальцы полного надежды путника, позволившего себе быть ведомым явно самостоятельным шаром через тёмные врата (или чёрным ходом) в стене Иерусалима, металлическим пальцам фигуры Уризена или Разума. Считающая себя высшим Богом, фигура Уризена «Ветхого Днями» (измеримого временем) связывает вселенную, налагая границы на бесконечное, заставляя его проявляться вне человека, отделяя человека от духовной реальности. Золотой шар, с другой стороны (дословно) представляет бесконечное духовное воображение: истинный центр, антитезу царству Уризена, ад ложного бога: периметр. Путник направляется внутрь, где, как сказал Иисус, можно найти царствие небесное.

Шар является единственным источником света на этой картине, и в этом солнечном свете внимание путника приковано к чему-то, что мы не видим, что он, пройдя за дверь, видит, в темноте, освещённой лучами, эманирующими из золотого шара. Мы также видим, что у этой двери чёткие каменные границы. Пока одна нога путника всё ещё снаружи, другой он сделал определённый шаг вперёд, и она исчезает из виду с мирской перспективы внешнего наблюдателя (нас).

А что нить, из которого сделан клубок? Естественно предположить, что это знаменитая нить Ариадны, ведущая Тесея из лабиринта Минотавра в греческом мифе: тёмный лабиринт — это образ материального мира. Также можно вспомнить образ библейского Бога, «пишущего» своим пальцем. Врач и маг Парацельс (1484-1541), которого Блейк столь ценил, считал, что настоящий врач должен искать «божественные подписи» или знаки божественного сознания в Природе. Эти подписи указывают на Мудрость в её основном источнике: мельчайших следах Логоса (Слова), рассеянных как семена сверкающего золота в тёмной шахте. Если кто смог обнаружить что-то важное в наблюдении за природой – например, тайное лекарственное свойство растения, и, через эмпатическое понимание, последовал туда, куда ведёт открытие (сутью эксперимента является опыт), ищущий найдёт золото здоровья и божественное благословение. Пользуясь образностью Блейка, если последуем за духовным золотом, скрытым Природой под слабостью нашего зрения, мы активируем то, что Блейк называет внутренним «поэтическим гением». Тогда мы вспомним, из чего мы на самом деле сотворены и где наш истинный дом: мы придём в госпожу, которую он зовёт «Иерусалим», ибо это она – невеста. Гностик, в конце концов, это тот, кто нашёл свой путь домой.

Проще говоря, пальцы путника держат золотые струны лиры Аполлона и играют в ключе Солнца: внешнего образа внутреннего Бога.

Врата Небес, сообщает нам Блейк, «встроены в стену Иерусалим». Нужно ли нам ехать на Восток, чтобы найти дверь небес? Нет, на самом деле Блейк говорит нам, что «Иерусалим» - «сестра» Альбиона, для которой закормленную, «сонную» Англию надо пробудить. По Блейку, не Возлюбленная (Mistress) является стыдливой, а “Альбион”, Дух Англии, который во времена Блейка так и не смог достичь своей «эманации», своей божественной сизигии, своей Невесты, Иерусалим. Будучи несбалансированным, разобщающим архипатриархом, Альбион считает себя отдельным от Иерусалим, с которой он, на самом деле, соединён. Неспособность понять этот факт привела Альбиона к разрыву с Америкой, чей дух возжелал свободы. Страсть Альбиона не может быть удовлетворена земными дополнениями, ибо Она – краса превыше плоти и сердце его сердца. Но этого он не видит, ибо дух его расшатан узурпатором, Уризеном, ложным Богом: абстрактным Разумом, правителем периферийного и поверхностного.

Как и Марвелл, Блейк предвидит спасение страны и самого мира – в терминах Альбиона и Иерусалим (или Христа и Софии в классической гностической терминологии, а на Земле – духовно перерождённых мужчины и женщины). И, как и Марвелл с его милленаристами, Блейк предвидит финальную cosummatio в Страшном Суде (имеется в виду воссоединение с Богом), видя знаки – такие как обращение евреев (то есть, возврат евреев в «Иерусалим» или к духовной свободе) – в терминах эротической, оргастической самоотдачи через усмирение гордыни и устранение разделённости.

В апокалиптическом творении Блейка «Ночь Девятого», являющемся частью неопубликованной духовной эпопеи «Четыре Зоа», правосудие — это знак возвращения в Центр:

Пошатнулись троны Королей, Они потеряли свои облачения и короны

Беднота сокрушает своих поработителей, они просыпаются ради урожая

Словно эхо библейского пророчества Иоанна Крестителя, великий день Блейка происходит, когда Человек возвращается к «себе», то есть к Богу: понимает, что он един с бесконечным и свободен от ложного бога. Тогда и только тогда неадекватные и порабощающие религии потеряют свою хватку на реинтегрированном духовном сознании Человека, включённом в его возможности, единого со своим источником, где Мужское и Женское суть часть единой динамичной жизни Бога, где духовная реальность вскрывает ошибки материальности как безнадёжной имитации, где жив дух, а не сон, где простые удовольствия стали бесконечной радостью, в состоянии единства:

Так мужчина и женщина станут жить жизнью вечной,

Ведь Агнец Божий создает себе невесту и жену,

Чтобы мы, его дети, навеки могли б жить в Иерусалим,

Которая ныне спускается с небес, Граде, даже Женщине,

Матери мириад спасённых и рождённых в её духовных палатах -

Новой духовной жизнью, возрождённой от смерти.

Город, даже Женщина… Заметьте, «приведёт тебя к вратам небес, встроенных в стену Иерусалим».

Город – потому что мы можем жить в Ней; женщина, потому что некоторые могут Её знать, или по-настоящему знают Её: Она, мудрость Божия в женщине, чтобы любить её и обнимать, как Она любит и отдаёт себя свободно, искренне, будучи вечно чистой для тех, кто чист сердцем.

Да, вы это уже слышали. Речь о сексе, не правда ли? Ну, наверное, не том сексе, который нам известен, но о чём-то более великом, что может возвысить сам секс из потёмков современного мира, вознести нас в небеса, к Новой Иерусалим.

ЧТО ТЫ СЧИТАЕШЬ РАЙСКИМ САДОМ, Я НАЗОВУ КРОМЕШНЫМ АДОМ

Как и Марвелл, Блейк считал, что «Последние Дни» это то, что ясно существует (имманентно) и временно является грядущим (неотвратимо). Блейк принял доктрину Эммануэля Сведенборга о том, что Последние Дни были начаты на небесах в 1757 году, году рождения Блейка. Кризисы на Земле отразили духовную революцию – небесную и внутреннюю. Поэма Марвелла предыдущего столетия содержала образность сексуального соединения с Госпожой Мудростью, нацеленного на разрушение «железных врат жизни» и не вызывает сомнения, что Блейк считал божественную сексуальную свободу ключевой центральной характеристикой Нового Века; этот принцип был весьма противен его современнику, платонику Томасу Тейлору (1758-1835), с точки зрения которого любовь, выраженная в плотской страсти – антиплатоническая мерзость.

В 1790 Флетчер Кристиан захватил в ходе мятежа королевский корабль Баунти[xxxii] в Южных Морях, в то время как ближе к дому в полном разгаре была Французская революция со всеми её жертвами. Блейк объявил в своей острой и пламенной работе «Бракосочетание Рая и Ада»[xxxiii]: ‘С наступлением Нового Рая — а минуло с тех пор тридцать лет и три года — возродился и Вечный Ад. И вот теперь — взгляните-ка! — Сведенборг стал тем ангелом, что сидит у камня могильного, и писания его — свернутые одеяния тонкие. Пришла пора для царствия Едома и возвращения Адама в Рай’[xxxiv].

Новая заря приносит новое переосмысление. Противоположности, такие как Разум и Энергия, называемые церквями добром и злом или небесами и адом, Блейком объявлены необходимыми для человеческого существования. Противоположности творят прогресс; они должны правильно сочетаться друг с другом в плодоносном соитии. Страсть, преисполненная энтузиазма – необходима, чтобы всё менялось. Вероятно, с оглядкой на шокирующие новости о мятеже в южных морях, Блейк произносит такие известные слова: «В похоти козла — щедрость[xxxv] Божья». Духовный и физический миры, ложно принятые за врагов друг друга, на самом деле работают в одной динамической связке: то, что кажется «извне» на самом деле находится в этом unus mundus (едином мире).

Чтобы понять, что на самом деле происходит с миром (или, лучше сказать, проходит через мир) в тексте произведения «Бракосочетание Рая и Ада», следует обратиться к Книге Исайи, 34 и 35 главам: ‘Ибо день мщения у Господа, год возмездия за Сион [Иерусалим]’ (Ис. 34:8).

Смотрите! Уничтожение дворянства в ходе Французской революции предсказано: ‘Никого не останется там из знатных ее, кого можно было бы призвать на царство, и все князья ее будут ничто’ (Ис. 34:12). А с падением дворянства и монархии, Британия («остров») станет местом, где встретятся «дикие звери»: ‘И зарастут дворцы ее [Франции?] колючими растениями, крапивою и репейником - твердыни ее; и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов. И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой’ (Ис. 34:13-14). Островная Британия – то место, где будет построен Новый Иерусалим: ‘И возвратятся избавленные Господом, придут на Сион с радостным восклицанием; и радость вечная будет над головою их; они найдут радость и веселье, а печаль и воздыхание удалятся’ (Ис. 35:10).

Что Блейк имел в виду, говоря ‘Пришла пора для царствия Едома’?

В 34 главе Книги Исайи объявляется о суде убиением, который падёт на Идумею, другое имя библейского Эдома (что значит «красный»). Эдом связан с сыном Исаака Исавом, который, рождённый целиком красным, продал своё наследство за тарелку «красной каши» и ушёл жить в Эдом (откуда родом царь Ирод): ‘Ибо упился меч Мой на небесах: вот, для суда нисходит он на Едом и на народ, преданный Мною заклятию’ (Ис. 34:5).

Еврейские комментаторы дошли до того, что идентифицируют Эдом и Вавилон (в котором еврей находились в плену), а далее – с христианством. То есть Эдом – мир гоим. Но Эдом это ещё и Адам (чьё имя значит «красная земля»), который вернулся в Рай; а Эдом это пустыня, где, после свершения суда, «пробились воды». Где раньше были драконы, Эдом ‘будет местом для тростника и камыша’ (Ис. 35:7).

В зелёной Англии родной…

«Царство Эдома» имело и некоторые особенные коннотации во времена Блейка. Скоро мы поймём, как обращение евреев связано с сексуальной революцией и кульминацией истории.

Яков Франк (1726-1791) объявил себя последователем еврейского псевдо-мессии Шабтая Цви (1626-ок.1676). Он (Франк) поразил польских католических лидеров 1750-х своим интересом к каббалистическим текстам, Зоару («Книге Сияния»), книге, которая, по мнению Франка, разрешала Троицу авторитетом Талмуда, поддерживая воссоединение многих евреев-последователей Франка с церковью.

В апокалиптический 1757 год (год рождения Блейка) дебаты между талмудистами и их противниками, или «Зоаристами» была возглавлена епископом Каменец-Подольского. Принимая во внимание тот факт, что анти-талмудисты выиграли спор, Яков Франк появился в Ивании, в Польше, объявив, как последователь Цви, что он получает сообщения с небес. Католические и протестансткие лидеры проявили интерес к принятию евреев в свои общины. В Лондоне Моравская церковь (к членам которой относилась и мать Блейка до второй своей свадьбы – с отцом Блейка) внимательно следила за драматическими и апокалиптически знаковыми событиями в Польше.

Ко времени, когда Блейк завершил «Бракосочетание Рая и Ада» (1793), в Польше были крещены более 26 000 евреев. Франк призвал своих последователей принять «религию Эдома» (христианство), что должно было стать шагом к религии, которую он называл «дас», что значит «знание», или, иначе говоря, гнозис. Считая себя свободными от Закона раввинистического иудаизма, рассчитывая на духовный путь по «большой дороге» в искуплённом Эдоме (Ис.35:8-9 «И будет там большая дорога, и путь по ней назовется путем святым»), они приняли путь, отличающийся любовью, песней, радостью и счастьем и, что примечательно, нерепрессивным отношением к человеческому телу, используя его энергии для восхождения к небесам. Идея сексуальной религии во служении Святому Духу была чрезвычайно примечательной.

Это – трансформированный «Эдом», очищенный небесным мечом («Незримый меч всегда со мной»[xxxvi] / «nor shall my sword sleep in my hand», как сказано в знаменитом гимне «Иерусалим»), который воспевает Блейк в «Бракосочетании Рая и Ада», бракосочетании, ставшем возможным путём соединения противоположностей по божественной воле, ибо природа Бога безгранична. Вот что пишет Блейк в «Бракосочетании»:

Ибо херувиму, стоящему с пылающим мечом на страже у Древа Жизни, будет велено, согласно предвещенному, оставить свой пост, и, когда он выполнит данное ему повеление, весь этот конечный и грешный мир испепелится в огне, переродившись в нечто бесконечное и священное.

И произойти это может тогда, когда человеческая способность к чувственным наслаждениям разовьется сверх всякой меры.

Но прежде из умов людей будет изгнано ложное представление о том, будто плоть отделена от души, и добиться этого я смогу с помощью инфернального метода вытравливания, применение коего в Аду дает исключительно благотворный и целебный эффект, ибо поверхностный слой исчезает и открывается спрятанная за ним бесконечность.

Если бы каналы, через кои наши чувства воспринимают окружающий мир, были расчищены, то все сущее предстало бы перед человеком в своем истинном виде, то есть как бесконечная субстанция.

А пока что человек уходит в себя все глубже и глубже, и весь сущий мир он может видеть лишь сквозь узкие щели в своей пещере

[xxxvii]

Новый Век требует двух ясных знаков: принятия евреями Христа и сексуальной революции в сплавлении двух фундаментально противящихся сексу религиозных доктрин, основанных на дуализме тела и души. Новый рай и новая Земля произойдут от совершенствования чувственного наслаждения.

В этом потребность есть и была всегда.

Везде, где мужчины готовы реагиировать агрессивно на окружающие обстоятельства жизни, мы встречаем репрессию женщин и отрицающую секс, и табуирующую культуру. Мизогиния лежит в корне многих психозов, приводящих к убийствам, вместе с вечным абсолютистским разделением женщин на «чистых» и «шлюх»; плодоносная, дикая – конечно же является и той, и другой.

Полное восстановление человечества (apocatastasis) требует того, чтобы отношение между душой и телом были правильно поняты. «Бракосочетание Рая и Ада» Блейка даёт подсказку: ‘Плоть человека невозможно отделить от его Души, ибо то, что считается Плотью, на самом деле представляет собой часть Души, но воспринимается как Плоть теми пятью органами чувств, которые для современного человека являются главными входными каналами для Души'[xxxviii]. То, что мы зовём телом это душа, обогащённая пятью чувствами.

Замечательно.

Обладают ли чувства психологической или физической природой?

Согласно Блейку и «золотой нити» традиции, которой он следует, разум творит чувственную природу материального бытия. Чувственное бытие можно возвышать до тех пор, пока чувства не укоренятся в высших сферах, пока всё ‘сущее’ не ’предстало бы перед человеком в своем истинном виде, то есть как бесконечная субстанция’.

Блейк призывал евреев своего времени признать собственную эзотерическую традицию: каббалистическую доктрину Адама Кадмона, изначального образа Человека (гностический Anthrōpos или Phōs == Свет), образ Бога, Человек, который содержит вселенную в себе. Блейк помещает этот образ в Альбионf, отождествляя его с «Иисусом Воображения», ибо воображение связывает наc с Плеромой посредством музыки, поэзии и рисования: вместе они составляют «золотую нить», вибрирующую сексуальными энергиями Мудрости. Блейк адресует свой призыв также и христианам, поскольку считает, что церковь поклоняется ложному богу и игнорирует правду, прокляв радость секса.

В разрозненных стихах вероятно незавершённой поэмы «Вечносущее Евангелие», сочинённой во втором десятилетии XIX столетия, Блейк призывает христиан, которые, не зная сами себя, отреклись и от Иисуса:

Христос, которого я чту,

Враждебен твоему Христу.

С горбатым носом твой Христос,

А мой, как я, слегка курнос.

Твой - друг всем людям без различья,

А мой слепым читает притчи.

Что ты считаешь райским садом,

Я назову кромешным адом.

[xxxix]

«Горбатый нос» может быть отсылкой к Графу Веллингтону, победителю при Ватерлоо (1815), знаменитому своим огромным шнобелем (одним из его прозвищ было что-то вроде «старый крючок»), который однажды сказал следующие слова: «Учите людей без религии и из них не выйдет ничего кроме умных дьяволов» - конечно же, Блейк был против подобной позиции, особенно поскольку в его времена то, что дети получали от церкви менее всего помогало им раскрыть свои сердца, а в большей части несло им страх. И обратите внимание на последние приведённые строки: ‘Что ты считаешь райским садом, я назову кромешным адом’. Не слышен ли тут отголосок марвелловской идеи о «железных вратах жизни» (Вратах Рака, где души входят в материальный космос и забывают свои духовные корни)? Путём простой инверсии также можем вывести и «что ты считаешь кромешным адом, я считаю райским садом», поскольку Ад и Рай едины в видении Блейка: они сочетались браком. «Все, что живо, Священно» говорит Блейк-Пророк. Если Врата Рая — это добродетельное послушание законам Моисея, подчинение рассудку, проклятие тела, тогда они суть Врата Ада, призывающие свою противоположность, «Энергию», которая есть «Вечное Наслаждение». И если вагина и пенис объявляются грешными и грязными, тогда они суть истинные символы божественного, вечного наслаждения и к ним должно относиться соответственно.

И так же золотая нить, сплетённая в клубок, ведёт нас во Врата Небес, встроенных в стену Иерусалима. Ибо ‘Иерусалим это Град, жена’ и в её стене или поверхности есть проход. Она несёт ключи от царства и её утроба – Врата Рая для духовно свободных. Игнорировать Её – спать сном смертным; войти в Неё – обнаружить Бога.

Золотой Клубок будет вести нас, если мы ему позволим. Это суть истинной Духовной Революции, которая, по своей глубинной природе, включает всё и каждого из нас, живущих. И клубок по сию пору вращается, изливая свои лучи во тьму.



[iii] Прим. перев.: фамилия Marvell и англ. слово marvel - чудо

[vi] Прим. Перев.: June = Июнь

[viii] Перевод Г. Кружкова

[ix] Лат. «лови момент», буквально, «лови день»

[x] Перевод Г. Кружкова

[xi] Прим.перев.: Т. Чёртон, однако, в квадратных скобках ставит слово камень. Оригинал стиха гласит: «…и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее»

[xii] Bembridge, “The Rosicrucian Resurgence at the Court of Cromwell” 219–45

[xiii] Поглощением

[xiv] Прим.перев.: по меньшей мере по материалам словаря http://etymonline.com/index.php?term=ball эта версия этимологии является сугубо авторской

[xv] Прим.перев.: англ. revolutionary от лат. revolvere – вращать(-ся)

[xxi] Прим.перев.: даётся подстрочный перевод английского текста: “that which in earlier times has been seen, heard and smelt shall now finally be spoken [“uttered forth” is repetition], when the world shall awake out of its heavy [“drowsy” is also an English addition] sleep and, with an open heart, bareheaded and barefoot, go towards the newly rising sun”.

[xxiii] См. Abraham, Marvell and Alchemy

[xxiv] Marvell, “Upon Appleton House, to my Lord Fairfax,” стих 43

[xxv] Канонический вариант: «мудрость лучше жемчуга» (http://www.patriarchia.ru/bible/prov/8/)

[xxvii] Прим.перев.: в оригинале «And the last age should show your heart», в существующих переводах этот фрагмент не сохранён

[xxviii] Марвелловские мысли о конце времён исследуются в работе Маргариты Стокер «Апокалиптический Марвелл» (Apocalyptic Marvell)

[xxix] The First Anniversary of the Government under O.C. (Oliver Cromwell)

[xxx] Электронное письмо Пола Бембриджа автору от 3 марта 2014 г.

[xxxi] Davies, Characters, 148–49

[xxxv] Прим. перев.: англ.་bounty

[xxxvi] Прим.перев.: перевод Маршака

[xxxix] http://www.omkara.ru/blake/poem6.htm, перевод С. Я. Маршака

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики