Версия для печати
Четверг, 01 сентября 2011 22:35

Мария Луиза Фон Франц БРЕМЕНСКИЕ МУЗЫКАНТЫ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ГЛУБИННОЙ ПСИХОЛОГИИ

Мария Луиза Фон Франц

БРЕМЕНСКИЕ МУЗЫКАНТЫ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ГЛУБИННОЙ ПСИХОЛОГИИ

 

Рассказывать сказки — занятие, вероятно, столь же древнее, как и само человечество. Волшебные истории относятся к древнейшим формам человеческого самовыражения. Они и поныне отражают сущность нашей духовной жизни. Африканский писатель Лоренс ван дер Пост рассказывает, что для бушменов пустыни Калахари, которые и по сей день находятся на наиболее архаичной стадии развития культуры, сказки — а это непременно истории о животных — представляют величайшую духовную ценность. Бушмен скорее поделится с чужаком вещами, едой или чем угодно, что у него есть, чем станет рассказывать ему свои сказки. Как отмечает ван дер Пост, «для него это хранилище его первобытной мысли, наполненное до краёв тем, без чего жизнь не имеет никакого значения; без этих историй не сформируется жизненно важная связь с началом времен и не будет будущего» (1). И более того, для бушмена вся жизнь по сути является одной волшебной историей. Заббо, бушмен, которого белые держали в плену вдали от его народа, сказал своему белому господину, который захотел послушать, как он рассказывает сказки: «Господин, ты знаешь, что я сижу здесь и жду, когда луна вернётся ко мне, чтобы я смог вернуться на родину и вновь слушать истории моего народа... чтобы я мог сидеть и слушать истории, откуда бы они ни приходили, истории, которые приходят издалека... А здесь я не слышу никаких историй. … Тогда я скажу тебе, господин, что пришло мне время вновь сидеть со своими людьми, которые, уходя в мир иной, встречают себе подобных. Они слушают истории. Я должен посидеть немного, отдохнуть, чтобы прошла усталость, подождать историй, которые я хотел бы услышать... Я буду сидеть и ждать, пока они не дойдут до моих ушей. Даже если дорогу им будут преграждать горы, а путь будет долог — всё равно эти истории дойдут до меня. Слушая их, я вернусь по своим следам, чтобы слышать своими ушами историю, которая есть ветер». Эти истории составляют, по сути, религию бушменов, они  создают для них связь с первоистоками мира и течением жизни. И практически всё это — сказки о животных!

На так называемом культурном уровне охотников и собирателей почти во всех сказках персонажами являются животные. У бушменов, например, встречаются богомол как воплощение высшего божества, а гиена — как воплощение тьмы. Самка богомола олицетворяет дух творца, радующегося своему творению. Ее сопровождает Тсуи, страдающий бог, который одновременно вода, цветок и птица. Богомол также считается источником слова и огня. Её дочь, дикобраз, даёт миру свет, и так далее (2).

Но все эти боги в облике животных, тем не менее, думают и ведут себя подобно человеческим существам. Это божества-зверолюди, и, как это объяснил Юнг, на их примере мы можем убедиться, что мыслительные и эмоциональные процессы нашей психики изначально подчиняются животным инстинктивным программам поведения. Эти образы, которые Юнг   относит к архетипам, являются как бы «внутренним отражением» наших животных инстинктов. В процессе культурного развития звероподобные боги постепенно приняли более человеческий облик (а в Древнем Египте верховные божества всё же сохранили головы животных). Это отражает эволюцию сознания, в ходе которой мы постепенно пришли к пониманию специфики человеческого поведения. Несмотря на это, древние легенды о животных не исчезли, а продолжали существовать уже в виде басен наряду с более поздними героическими сказаниями. При этом смысл этих историй уже понимался лишь частично. Чтобы как-то оправдать их существование, к ним добавляли в конце поучающую мораль, чему примером служат басни Эзопа и Лафонтена. Наряду с этим сказки о животных приобрели некоторый комический оттенок, который подтверждает, что понимание их смысла было утрачено, отчего их уже не могли воспринимать всерьёз. Поэтому, чтобы снова научиться понимать эти истории, мы должны погрузиться глубоко в себя, вернуться в тот мир, в котором живут маленькие дети и примитивные первобытные народы. И если мы это сделаем, то поймём, что эти легенды намного более содержательны, чем привычные нам сказки о королях и бедняках, потому что они отражают древнейшую часть бессознательного.

Карл Юнг был первым, кто понял, что мифические мотивы происходят из сохранившейся с древности бессознательной части психики. Благодаря мифам вновь и вновь обретают видимую форму те древние элементы человеческой души, которые он назвал архетипами (3). В то время как эти образы проявляются в сновидениях современных людей, мифы передаются из поколения в поколение и в большинстве случаев существуют уже бессчётное количество лет. Это первобытные «откровения» предсознательной психики, непроизвольные выплески бессознательного психического содержимого, которые сами по себе имеют жизненно важное значение. Мифы не просто изображают, они являются самой жизнью первобытных народов. Они не относятся ни к чему-либо внешнему, ни к тому, что осознается либо уже было осознано,  но являются неотъемлемой частью бессознательного. По этой причине любая их интерпретация — не более чем сравнение; конечное значение мифа можно лишь обозначить, но не описать в точности. Несмотря на это, наш разум не оставляет попыток толкования мифов в рационалистической манере, если только не находится в состоянии психического расстройства. Таким образом, для каждого последующего этапа осознавания мы должны находить соответствующее ему объяснение, даже если знаем, что оно не является исчерпывающим. Только так мы сохраняем связь со своим психологическим прошлым, и раз за разом находим то, что способно нас исцелить, даже если подчас оно предстаёт в самых причудливых формах. Именно это мы и найдём в нашей истории, хорошо знакомой каждому:

Жил-был один мельник, и был у него осёл, который верно служил своему хозяину всю жизнь. Но когда осёл состарился, задумал мельник его убить, чтобы избавить себя от расходов на его содержание. Узнав об этом, осёл сбежал и решил зарабатывать себе на пропитание, став уличным музыкантом в Бремене. По пути в город к нему присоединились старый охотничий пёс, кошка и петух, которые оказались в таком же положении. Во время путешествия им пришлось провести ночь в чаще леса, где они обнаружили дом с ярко светившимися окнами. В этом доме жили разбойники. Тогда звери забрались друг на дружку, заиграли музыку, после чего ввалились в окно, чем заставили разбойников в страхе разбежаться. Друзья попили, поели и улеглись спать: осёл на куче компоста во дворе, пёс у двери, кошка на печи, а петух устроился на балкончике. Тем временем один из разбойников, которого остальные послали обратно в дом, чтобы узнать, что там происходит, прокрался в дом и ткнул лучиной в глаза кошке, подумав, что это горящие угли. Кошка прыгнула ему на лицо, вцепившись в него когтями. Разбойник кинулся к двери, где его укусил пёс. Затем его лягнул осёл, лежавший на компостной куче, а петух закричал ему вслед: «Ку-ка-ре-ку!» Он бросился бежать обратно к остальным и рассказал им, что «лицо мне расцарапала злая ведьма, кто-то возле двери пырнул меня ножом, страшное чёрное чудовище во дворе огрело дубиной, а на крыше сидел судья и кричал: «Ведите сюда этого мошенника!» Тогда я унёс оттуда ноги». После этого рассказа разбойники так никогда больше и не осмелились вернуться в этот дом, а бременские музыканты были так довольны, что остались там насовсем. Историю же эту и по сей день рассказывают.

 

По всей Европе существует множество различных вариантов этой сказки (4), включая версии, созданные примитивными народами. Самая старинная из них записана еще в XII веке (5), и в ней рассказывается о том, как ослица и семеро других животных, которых собирались зарезать к свадебному столу, отправляются в путешествие в Рим. Вместо разбойников здесь присутствует волк, которого зовут Изенгрим. Йоханнес Болте и Георг Поливка также упоминают, что в наиболее старых версиях врагами зверей являются волки или один волк, а не люди-разбойники (6). В остальном сюжет сказки развивается примерно по одному и тому же сценарию: в начале истории нескольким домашним животным угрожает смертельная опасность. Например, как в нашем основном варианте «Бременских музыкантов», неблагодарные люди хотят избавиться от них, чтобы они не были для них обузой в старости, либо собираются их убить для удовлетворения собственных потребностей (к свадебному столу или другому празднику). Этот мотив происходит из естественного чувства вины, которые люди испытывают по отношению к животным, которых они употребляют в пищу или используют как-либо ещё. В первобытную эпоху даже проводились особые искупительные ритуалы, которые должны были умилостивить духов убитых животных (7).

Подобные отношения людей и животных предписывались религией. Если интерпретировать это не только буквально (хотя и такая интерпретация имеет полное право на существование), но и символически, это означает, что любое убийство животного в окружающем мире (а также и любое подавление наших животных инстинктов в угоду культурному развитию) совершалось не из злого умысла и жестоких побуждений, но по необходимости и в соответствии с определёнными духовными архетипическими принципами.

В действительности, как человек обращается с животными, так же он поступает и со своими животными инстинктами. Это хорошо видно на примере древних богов, богов-животных, которые представляют собой архаичную инстинктивную часть нашей психики. В природе побуждения и инстинкты всегда чем-то ограничены, всегда связаны с определённым символическим образом. Другими словами, ни одно побуждение не заставляет действовать слепо — только в соответствии с определённым психологическим образом, интерпретацией.  Так мир наших инстинктов, который при первом знакомстве с ним поражает культурную мыслящую личность своим чрезвычайным примитивизмом, впоследствии обнаруживает сложнейшую взаимосвязь психологических фактов с разнообразными табу, ритуалами, иерархическими системами и племенными учениями. В этом выражаются символические интерпретации, которые накладывают априорные, подсознательные ограничения на наши побуждения и заставляют их служить высшим целям.

Исходное соответствие символических образов и инстинктов также проясняет связь между инстинктами и религией в более широком смысле. «Религия» на самом примитивом уровне представляет собой систему регулирования наших стремлений и побуждений. Разумеется, на более высоком уровне эта связь зачастую бывает утрачена. В этом случае религия легко может оказаться ядом, парализующим наши устремления, и тогда первоначальные отношения взаимодополнения перерождаются в известный конфликт между разумом и инстинктами. И это расщепление отнюдь не случайно и не бессмысленно; оно способствует расширению и дальнейшей дифференциации человеческого сознания. Другими словами, если конфликт в какой-то момент становится невыносимым, бессознательное инициирует процесс нового примирения между инстинктом и разумом, выдавая символы, способные объединить противоположности. Поначалу, разумеется, человек деградирует и начинает конфликтовать со своей истинной природой. Он забывает о своих корнях, его сознание строит из себя аристократа, противопоставляя себя инстинктам.

Как мы можем убедиться, то же самое происходит и в начале нашей сказки. Люди эгоистичны и хотят лишить зверей заслуженного ими честным трудом содержания в старости. Но такие намерения приводят в действие разрушительные силы бессознательного, которые представлены в сказке в виде разбойников. Разбойники служат олицетворением жестокого произвола и алчности. Также часто врагом животных выступает жадный трактирщик, ведьма или вообще любой персонаж с недобрыми намерениями. Тем не менее, в более ранних версиях это всегда волк Изенгрим и его пособники. Изенгрим же, как отмечает Мартин Нинк (8), является воплощением древнегерманского бога Вотана в его тёмном аспекте покровителя войны и битв. В этом облике он представляется ужасным душегубцем, бледным вестником смерти и ненасытным грабителем. Слово varg на древнескандинавском имеет значения «волк», «грабитель», «изгой» и «преступник». Бога Одина сопровождают два волка, Гери и Фреки. Их имена означают «воинственный» и «ненасытный»; два других волка, Сколль («рычащий») и Хати («ненавидящий»), преследуют солнце во время конца света. Волк Фенрир, несущий погибель миру, является братом смерти, Хель, и сыном йотунши Ангбоды («причиняющей страдания»). Позднее имя Изенгрим переходит к призраку, закованному в железо, сопровождающему Вотана на Дикой Охоте. Здесь он служит воплощением холодной ярости. Параллелью в русских сказках является одноногий и одноглазый чёрт, а у братьев Гримм — злодей по имени господин Корбес, герой одноимённой истории. В этой связи стоит также упомянуть недоброго спутника Санта-Клауса Кнехта Рупрехта и Буку — страшилищ, которые пугают детей (9), а также олицетворяют тёмный аспект древнего отца богов, память о котором в таком виде сохранялась и во времена христианства. Таким образом, враг зверей в сказке о бременских музыкантах — это, прежде всего, проявление deus absconditus, а точнее, его самой тёмной и зловещей стороны. Он символизирует вселяющую ужас и безнадёжность разрушительную силу природы и все самые тёмные бездны человеческой психики, проявляющиеся в патологиях и кошмарах — словом, силы зла, замышляющие уничтожить человечество и весь мир. Таким образом, наша история, в конечном счёте, затрагивает ни много ни мало какпроблему противостояния злу и задачи, которые приходится решать на этом пути — а ведь это один из вечных неразрешимых вопросов, на которые люди ищут ответы!

Несмотря на это, в некоторых вариантах сказки противника зверей нельзя однозначно охарактеризовать как воплощение зла. Иногда это просто старуха или глуповатая и явно безобидная девчонка, которую звери мучают без видимой причины (10). Из этого мы можем заключить, что невинное на первый взгляд невежество в обращении с животными, согласно нашим глубинным религиозным инстинктам, может представлять не меньшее зло и опасность, чем упомянутые выше персонификации войн, убийств и разрушений; это бессознательное состояние неведения (агнойа), в котором гностики видели истинный корень зла человеческого существования. К. Г. Юнг однажды сказал, что если наш мир будет уничтожен в атомной войне или не справится с проблемой перенаселения, то это скорее будет результатом человеческой глупости, а отнюдь не злых намерений. Любой психотерапевт, специализирующийся на глубинной психологии, расскажет вам, до какой степени, вкупе с психологическими проблемами, способны довести человека его неосознанность, подавление импульсов и неспособность к пониманию, превратив его самого и мир вокруг него в разрушительных монстров. Вот почему выражение «он ведь хотел как лучше» порой описывает самые худшие вещи, которые совершает человек. Подавление и незнание глубинных потребностей психики и неосознавание того, что внутри нас действуют божественные силы — самая серьёзная наша ошибка, которая, судя по всему, наказывается не менее сурово, чем самое настоящее зло (11).

А кто же тогда герои нашей истории? В том её варианте, в котором фигурируют бременские музыканты, животных четверо: осёл, собака, кошка и петух. В самых старых записях говорится, что их было восемь. Некоторые из более поздних версий называют различное число победивших зверей, и об этом будет подробнее рассказано ниже. Но группа из четырёх или восьми животных упоминается чаще всего и в наиболее ранних источниках (12).

Чтобы понять этот мотив «четвёрки», потребуется некоторое пояснение. Во всех своих работах Юнг неизменно указывает, что у людей есть не только сознательное эго, которое они обычно считают ядром своей психики, но и другой центр, который управляет психикой в целом. Этот второй центр Юнг назвал самостью. Это то, что по своей природе имеет более широкие границы и окружает сознание, то, с чем мы никогда не взаимодействуем напрямую, но что часто проявляется в бессознательном в виде символов. Наиболее часто встречающееся его символическое изображение — это мандала, круг, поделенный на четыре равные части, или  квадрат, разбитый на количество секций, кратное четырём: 8, 16, 32 и так далее. Практически во всех религиях мира подобные знаки считаются изображениями божественного. С психологической точки зрения это архетипический символ, обозначающий душу как единое целое. Иными словами, это видимая карта основы человеческой психики; или, говоря языком мифологии, это изображение божества, явленного в человеке (13).

Опыт переживаний, связанных с этим внутренним психическим центром, может влиять на человека как благотворно, так и разрушительно. «Человек не умеет, — пишет Юнг, — их осмыслить, понять, управлять ими, как не умеет от них освободиться или уйти, и потому он ощущает себя в их власти. Догадываясь, что они не связаны с индивидуальным сознанием, он даёт им имена: мана, демон или бог» (14). Современная психология называет это неосознаваемой целостностью психики, и ее ядро, самость, ощущается человеком как нечто чуждое и овладевающее им. В символизме мандалы противостояние мира и человеческого существа сливаются в единое целое (15), так что они больше не враждуют, но взаимно обогащают друг друга и наполняют жизнь смыслом. Аналогичным образом это относится и к вечному противоборству добра и зла. Этот конфликт, с которым мы сталкиваемся в представлении о природе и её создателе, может быть разрешён единством и целостностью самости. Это поднимает жизнь индивида на тот уровень, где она служит пространством, в котором противоположности становятся едины и слепой deusabsconditusприроды становится сознающим.

Юнг пишет далее: «Если бы Творец сознавал самого себя, зачем ему тогда сознательное творение; к тому же сомнительно, чтобы крайне сложные и обходные пути созидания, требующие миллионов лет на  развитие бесконечного числа видов и тварей, явились продуктом целенаправленных действий. Естественная история говорит нам о развитии случайном и неслучайном, направленном на  уничтожение себя и других в течение необозримого времени. Буквально о том же самом свидетельствует биологическая и политическая история человечества. Но история духа — это нечто совершенно иное. Здесь нас потрясает чудо мыслящего сознания — вторая космогония. Значение его столь велико, что невозможно не предположить, что где-то среди чудовищного и очевидно бессмысленного биологического механизма присутствует какой-то элемент осмысленности. Ведь в конечном счёте путь к его проявлению был обнаружен на уровне теплокровных, — обнаружен как будто случайно, —    непреднамеренный и непредвиденный, но всё же в каком-то «смутном порыве», в предчувствии и предощущении, — осмысленный» (16).

Тот факт, что зверей в нашей сказке четверо, указывает на этот самый «смутный порыв» в стремлении к развитию сознания, присущего природе человека, поскольку наше сознание по природе своей четвертично: в основе его лежат четыре функции - мышление, интуиция, чувство и ощущение. Однако животные служат изображением не самих этих функций, а скорее, их первооснов в человеческой психике. Проще сказать, они представляют собой то, что подталкивает нас к осознанию целостности и самости. Они воплощают собой априорные структурные формы инстинктивных первооснов нашего сознания, в частности, сознания эго.

В христианском искусстве четырёх евангелистов иногда изображают в виде трёх животных — быка, орла и льва — и человека, которые образуют собой опору для трона, на котором восседает Христос. В Древнем Египте четверо сыновей Гора — бабуин, сокол, шакал и человек — были теми, кто сумели воскресить верховного бога Осириса. То, что один из них —   человек, означает, что по крайней мере одна часть этой значимой символической звериной четвёрки продвинулась до уровня человеческого сознания. В противоположность этому, в нашей истории все четверо являются животными, соответственно, все они всё ещё находятся на уровне бессознательного. Тем не менее, теперь нам становится ясно, почему эта четвёрка зверей способна дать отпор злу, деструктивной стороне Бога. Только эти глубинные психические силы, а не заблудшее эго человека, могут устранить причину болезни, а именно —  только они могут воссоздать во всей полноте расколотый на части образ божественного. Борьба четырёх зверей с волком и другими злыми силами подобна сражению двух богов в глубинах человеческой психики — исцеляющий фактор, стремящийся к повышению осознанности, противостоит бездне саморазрушения. Так как эта четвёрка призвана разрешить конфликт между добром и злом, они по природе своей обладают чертами обоих сторон, их поступки в равной степени и добрые, и злые. В ряде сходных по сюжету историй о них даже говорится как о «сброде оборванцев», как например, в одноимённой сказке братьев Гримм. В её трансильванской версии (17) две лисы и две мыши (четыре зверя!) запряжены в повозку, в которой медведь, волк, лиса и краб (четыре зверя!), а также яйцо, швейная иголка, булавка и мельничный жёрнов (четыре предмета!) едут на похороны цыплёнка. Когда негостеприимный трактирщик выгоняет компанию за порог, волк и лиса пробираются к нему в конюшню, краб устраивается в бочке с водой, яйцо в горячей золе очага, иголка прячется в кресле, булавка в носовом платке, а жёрнов над входной дверью. Он-то и приканчивает пытающегося убежать трактирщика, после того как ему мстят все остальные. В довершение всего петух, товарищ умершего цыплёнка, кричит с крыши: «Поделом ему!» Этот «сброд оборванцев», несмотря на все его недостойные свершения, полностью завоёвывает симпатию слушателя, поскольку наказывает самого главного злодея. В связи с этим вспоминается бог Меркурий, которого чтили алхимики и о котором говорили, что он «добр к добрым и зол со злыми» (18). Имеются также основания предполагать, что эта компания не заплатила трактирщику и наслаждалась крышей над головой бесплатно, как, между прочим, и наши бременские музыканты. Они поступают так согласно своему природному праву перед лицом человеческой жадности.

Но давайте рассмотрим каждого из четырёх зверей в отдельности. Лидером в компании и автором идеи стать уличными музыкантами в Бремене является осёл. Во времена греко-римской античности это животное считалось принадлежащим к свите бога Диониса (на нём ездит старый сатир Силен), а в знаменитом романе Апулея «Золотой осёл» он служит символом сексуального влечения и дионисийской раскрепощёности. Также его связывали с богом плодородия Приапом. В Древнем Египте осёл был животным бога Сета, убившего Осириса и олицетворявшего зверскую жестокость и неистовство. В астрологии осёл считался связанным  с Сатурном, разделяющим беспредельную меланхолию и глубочайшее страдание, ассоциируемые с этой планетой. Поскольку в поздней античности Сатурн считался богом евреев (по этой причине он часто числился таковым и у первых христиан), осёл также стал символом ветхозаветного Бога-Отца (19). Он воплощал собой некий скрытый, тёмный аспект Бога. Как известно, в ветхозаветной истории о Валааме ослица, на которой ехал Валаам, неожиданно заговорила и объявила ему волю Бога. Так осёл стал провозвестником воли Яхве. Помимо этого, бык и осёл на картинах, изображающих рождение Христа, часто интерпретируются как боги Ветхого и Нового Заветов. Так как Христос ехал в Иерусалим верхом на ослице и молодом осле, её сыне (Мф. 21:2-7, Ин. 12:15), в Средневековье осёл приобрёл широкое символическое значение. В конце концов, именно он на своей спине принёс людям «нового Бога». Святой Амвросий Медиоланский писал об этом (20):

«Не ради внешнего приличия Господь всего мира въехал в Иерусалим на ослице, но для того, чтобы обуздать наши глубочайшие страсти упряжью тайны. Он желал явить себя людям как мистического всадника, направляющего тайные побуждения души, как бы во плоти привести душу к божественному свету, усмирить непокорную плоть и укротить страсти народов. Блаженны те, кто приняли этого всадника в своём сердце».

В Средние века, когда христианская месса приобрела более возвышенный и эстетически безупречный вид, у людей появилась компенсаторная потребность служения Богу в более приземлённых формах. Это привело к появлению празднества под названием «Пир ослов», который проводился в дни Пасхи. Во время этого праздника выбирался детский папа, мальчик, который кропил всех святой водой. Священник и его паства напивались вином для причастий, играли прямо в церкви в мяч и пели такой гимн (21):

Orientis partibus
Adventavit asinus
Pulcher et fortissimus
Sarcinis aptissimus.

(Из земель Востока прибыл осёл, сильный и благородный, готовый нести свою ношу).

Каждый куплет сопровождался припевом по-французски:

Hez, Sire Asnes, car chantez
Belle bouche rechignez
Vous aurez due foln assez
et de I'auoine a plantez.

(Пой же, госпожа ослица, да минуют тебя все искушения, будет тебе вдоволь сена, будет вдоволь овса.)

В гимне было девять куплетов, последний же был такой:

Amen, dicas, Asine [hie genuflectebatur]
jam safur de gramme
Amen, amen, item
Aspemare vetera.

(Возрадуйтесь, ослы, скажите «аминь» [в этом месте совершалось коленопреклонение], теперь всё будет хорошо. Восславим Господа — старые времена уходят.)

Вместо возгласов «аллилуйя» участники мессы кричали «и-а», подражая ослам. Поскольку на этих празднествах часто происходили инциденты, явно выходящие за рамки дозволенного, папская курия в конце концов их запретила. Мне, однако, жаль, что таких пиров больше нет —  на мой взгляд, это приводит к нездоровому подавлению наших самых первобытных религиозных побуждений. В связи с этим Юнг утверждал: «Нельзя понять современного человека, не учитывая его тоску по ницшеанскому дионисийскому опыту в качестве противовеса чрезмерно рациональным аполлоническим качествам техногенной эпохи».
Средневековый «Пир ослов» был попыткой компенсировать чрезмерно одностороннее, исключительно аполлоническое развитие христианства. Именно это как символ превосходно передаёт осёл, на спине которого сидит Христос (22), поскольку он изображает не врага Христа, но тот инстинктивный базис, на котором покоится всё, что воплощает собой Христос как символ новой религии и чему хозяином он является. Разумеется, «низменное», экстатическое, животно-инстинктивное, идущее от мира эмоций — всё это элементы, которые первоначально входили в религиозную сферу человека, их нельзя вытеснить без своего рода «потери части души». Вряд ли стоит обсуждать, почему тяга современного человека к дионисийской религиозности всё чаще заставляет его употреблять наркотики. Средневековый «Пир ослов» был разумным способом включить этот аспект религиозности в христианскую практику. Нам также теперь понятно, почему осёл из нашей сказки видит своё призвание в музыке. Музыка всегда была связана с Дионисом, с миром эмоционального самовыражения и религиозной страсти (23).

В сказке братьев Гримм, которая называется «Ослик», главный герой — превращённый в осла принц — своей талантливой игрой на лютне покоряет сердце королевской дочери. Эта сказка основана на поэме XIV века под названием «Asinarius» («подобный ослу»). На средневековых гравюрах и миниатюрах нередко встречается изображение осла, играющего на лире. Вообще осёл, играющий музыку, зачастую служит метафорой чего-либо невероятного. Вот почему в Германии существуют выражения в духе: «Осёл тебе на лютне сыграет», или «Кто дал ослу волынку?», или «Ослу на лютне не играть, так что пусть тащит мешки на мельницу». В Чехословакии известна фраза: «Он понимает в этом не больше, чем осёл в игре на арфе или курица во вкусе пива». В Польше говорят: «Это так же бессмысленно, как заставлять осла играть на лютне». Так что события нашей сказки — это самое настоящее чудо!

Следующее животное в сказке о бременских музыкантах, которое становится компаньоном осла, это старый пёс, которого хозяин не пожелал больше кормить. Так что мы, образно говоря, видим перед собой пса, жизнь которого пошла псу под хвост. Это ещё одно животное, которое обладает богатым и многогранным символическим значением. Скорее всего именно собака стала первым спутником и другом человека (24). Поэтому она всегда символизировала прежде всего эмоциональную привязанность и преданность (25). С незапамятных времен чуткий собачий нос верно служит человеку; поэтому собака также олицетворяет интуитивные способности бессознательного, которые зачастую намного превосходят возможности сознания. Так же, как и осёл, собака в мифологии может представлять как добрые силы, так и злые. С одной стороны, она являет собой безбожное и аморальное; из-за этого слово «собака» имеет значение ругательства. Но в то же время она «ловец человеков», направляющий заблудшие души к божественному Пастырю. (Сразу же вспоминается «Небесная гончая» Фрэнсиса Томпсона!)

Во многих религиях собака предстаёт в виде проводника в страну мёртвых; в Древнем Египте, например, это шакалоголовый бог Анубис, который принимал участие в воскрешении своего отца Осириса. Поэтому весь процесс изготовления мумии проходил под покровительством этого бога. Поскольку собака связана с потусторонним миром, есть множество мест, в которых бытуют народные предания о гончих-призраках, мрачных туманных видениях наподобие «собаки Баскервилей». Они, как правило, либо преследуют до самой смерти того, кто совершил злодеяние, либо охраняют потомков погибшего. Добрые духи-гончие нередко обладали силой исцеления, а в Древней Греции собака считалась одним их главных воплощений бога врачевания Асклепия. И сегодня во многих уголках Земли люди верят, что собака способна вылечить, облизывая. «Langue de chien sert de medecin (Собачий язык лечит)»,  — как говорят французы.

С другой стороны, чёрный пудель в «Фаусте» служит воплощением дьявола, и собака также считается животным, сопровождающим ведьм. Это не что иное как сохранившиеся воспоминания об адском псе Цербере. У древних германцев ад также охранял пёс по имени Гарм, равно как и у многих других народов на Земле на страже врат в потустороннее стоят собаки. В эпоху христианства святого Роха во время паломничества сопровождала собака, так что этот святой и по сей день почитается как покровитель собак. Согласно другим источникам, эта роль принадлежит святому Губерту, который лечил от бешенства. На старых иконах даже встречается изображение святого Христофора с собачьей головой.

Следующее животное, присоединившееся к бременским музыкантам — это кошка, по поводу которой осёл заметил, что она прекрасно умеет петь серенады. С появлением кошки в кругу музыкантов открывается дверь в мир женских божеств. Согласно древним германцам, кошки были запряжены в колесницу богини Фрейи (26). В Египте весьма почиталась богиня-кошка Баст, или Бастет. В её честь отмечали праздник, сопровождавшийся разгулом веселья, сексуальной вседозволенностью и музыкальными выступлениями. Частично её отождествляли с Исидой, а так же с благожелательными аспектами богинь-львиц Сехмет и Тефнут (27). В египетской мифологии кот помогает богу солнца Ра в подземном мире одержать победу над зловещим змеем Апопом (28). Глаза кошки часто сравнивали с луной (29). Поэтому позднее в Греции египетская Бастет отождествлялась с богиней луны и охоты Артемидой. Считалось также, что кошку необыкновенно трудно убить; «она вновь и вновь воскресает», как гласит запись, сделанная во времена Древнего Египта. Также говорят, что у кошки семь или девять жизней. В другом мифологическом контексте кошка считается провидицей (30). Египетское слово «мау» означает как «кошка», так и «видеть». Тела кошек использовались в различных магических снадобьях для лечения глаз. По той же причине богиня правды также носила имя Бастет. Считалось, что кошка может снимать действие змеиных и любых других ядов, а так же исцелять слепоту. Её почитали как великую охотницу, которая могла убить мышь самого дьявола. Так как кошка всегда тщательно ухаживает за своей шерстью, она являлась так же и символом чистоты. Полагали, что она способна обнаружить и изгнать любое зло, поэтому в Китае для защиты жилищ изготовляли обереги с изображением кошек.

В своей тёмной ипостаси кошка — это животное ведьм и дьявола, связанное с чёрной магией. Как известно, наиболее часто эта роль отводится чёрным кошкам. И не в последнюю очередь она представлялась в облике музыканта; с ней ассоциировался систр, атрибут Исиды. Позднее, во времена христианства, в городе Экс-ан-Прованс на празднике Тела Христова провели ритуальное сожжение кошки, тем самым уподобив её Христу. Это представление основано на истории о том, что в той же самой пещере и в тот же самый миг, когда появился на свет Христос, кошка родила котят. Так появилась параллель между кошкой и самим Христом, и со временем кошка стала своего рода отражением Христа в животном мире (31).

Последним к компании присоединяется петух. Это также в высшей степени значимое существо в нашей истории. В германо-скандинавской мифологии петух чаще всего возвещает о начале битвы. Петух на Мировом Древе зовётся Видофнир, он «всех выше на ветках сидит». Это маленький «вдохновитель народов» и одновременно часовой, разведчик и вестник света. Так говорит Гамлет: «Я слышал, будто / Петух, трубач зари, своей высокой / И звонкой глоткой будит ото сна / Дневного бога, и при этом зове, / Будь то в воде, в огне, в земле иль в ветре, / Блуждающий на воле дух спешит / В свои пределы». При этом петух стоит на страже  рубежей преисподней, как например, коричневый петух богини Хель, а также является дозорным небес и бога Хеймдалля. В волшебной сказке «Госпожа Метелица» он стоит на границе с потусторонним, когда приветствует вернувшуюся в верхний мир девушку с золотом и высмеивает другую, вымазавшуюся в смоле. Поскольку петух возвещает наступление нового дня, а днём всё тайное становится явным, он также является провозвестником истины и символизирует голос совести. Так апостол Пётр осознал, что отрёкся от Иисуса, и заплакал, после того как петух прокричал три раза. Таким образом, петух (который к тому же ассоциировался с двуликим богом границ Янусом, имя которого произошло от латинского ianua — «дверь» и дало название месяцу январю) стал животным апостола Петра, охраняющего врата в рай. И да, разумеется, петух также аллегорически представлял собой Христа. Примером тому могут послужить слова Пруденция:

Петух, глашатай рассвета, своим криком

Громко возвещает о наступлении нового дня,

Доносит до наших сердец зов Христа

И направляет нас к жизни вечной.

Гимн св. Амвросия воспевает крик петуха как «...огонь маяка для всех странников. Он зажигает путеводную звезду, которая разгоняет тьму. Творящие зло оставляют свои порочные пути, к путешествующим по морю возвращается бодрость духа, …больные чувствуют облегчение страданий, ...грешники обретают веру». В средневековой живописи ребёнок Иисус часто изображался верхом на белом петухе как Бог, «несущий свет новой религии». Белый петух вообще считался добрым знаком. По этой причине его стали изображать на церковных башнях в качестве защиты от демонов.

Согласно исламской легенде, пророк Мухаммед, когда попал на небеса, увидел стоящих перед троном Господним четырёх ангелов: они имели вид петуха, человека, льва и стервятника. Лев молился за всех четвероногих, стервятник за птиц, человек за всех детей Адама; петух же был столь огромен, что его гребешок достигал седьмых небес. О нём сказано: «Бог дал этому ангелу облик петуха, потому что без него мы бы не знали часов молитвы, ибо он поёт во славу Господа в каждый из этих часов, одновременно обращаясь к нам: вспомните о Боге, о вы, неразумные! И все петухи на земле слышат его, и тоже кричат; стоит ему перестать, замолкают и они» (32).

Во времена античности петух был посвящён Афине. Греческое слово aletryon, обозначающее петуха,  имеет также значения «блистательный», «боеспособный» и «воинственный». Соответственно, он считался символом воинственности, равно как и мужской сексуальности. Из-за заносчивого вида петуху стали приписывать браваду и эмоциональную несдержанность;  вот почему в драме Эдмонда Ростана «Шантеклер» он появляется в образе донкихотствующего рыцаря. В китайском тексте «И Цзин», который используется для предсказаний, в главе 61 под названием «Внутренняя правда», написано следующее: «Петух надёжен. Он поёт на рассвете. Но он не может сам взлететь на небеса. Он только поёт. Можно рассчитывать на то, что одни лишь слова помогут пробудить веру. Это может сработать сейчас и в будущем, но если прибегать к этому постоянно, будет иметь неприятные последствия» (33). Здесь петух становится символом страстного воодушевления. В истории о бременских музыкантах он тоже только кричит вслед, а не участвует в борьбе, как три остальных зверя. Но своим криком «Поделом ему!» в сказке «Сброд оборванцев», равно как и в «Госпоже Метелице», он высказывает то, что можно считать моралью всей истории.

Если мы попробуем соотнести четырёх зверей с основными функциями сознания человека, то осёл будет соответствовать мышлению, так как он составляет план по спасению всех остальных. Пёс и его чуткое обоняние представляют интуицию, кошка со своим реалистичным подходом — ощущение, а петух — чувство. Их согласие и гармоничные слаженные действия, будь то игра на инструментах или борьба с общим врагом, отражают целостность.

Разумеется, идея стать уличными музыкантами, которая пришла в голову четырём животным — это, конечно же, шутка, стоит только вообразить себе их вокальные данные. Но за ней скрывается нечто более глубокое. Музыка всегда была для человека религиозным средством, позволяющим избавиться от дурных мыслей и изгнать злых духов. Меланхолия, одолевающая Саула, и злой дух, овладевший им, отступают, стоит Давиду заиграть на арфе. Ещё в Средние века музыку рекомендовали в качестве средства, излечивающего печаль. Нечто похожее обнаруживается в вышеупомянутой книге «И Цзин» (глава 59): «Религиозная жизнь необходима, чтобы преодолеть бездну самомнения, разделяющую людей... Великие правители... всегда отмечали религиозные праздники, устраивая пиры и жертвоприношения, чтобы народ чувствовал себя единым. Священная музыка и блеск церемоний вызывали сильнейшую эмоциональную волну, разделяемую всеми и заставляющую сердца биться в унисон, пробуждающую в людях осознание общности происхождения всех живых существ. Таким образом преодолевалась разделённость и закреплялось единство» (34). (Здесь стоит вспомнить, что именно эгоистичность была тем грехом человечества, который навлёк на зверей в нашей истории угрозу гибели). В главе 16 той же книги, под названием «Воодушевление», читаем: «Когда в начале лета... на земле вновь бушует гроза, первый же раскат грома освежает природу, и долгое напряжение наконец спадает. Чувствуются облегчение и радость. Подобным же образом и музыка может снимать душевное напряжение и освобождать от овладевших человеком мрачных переживаний. Восторг души непроизвольно выражается в  безудержных песнях, танцах или ритмичных телодвижениях. С незапамятных времён воодушевляющий эффект неразличимых для глаза звуков, которые тем не менее волнуют и сплачивают воедино все сердца, интриговал человечество своей непостижимой тайной... Музыку воспринимали как нечто серьёзное и священное, призванное возвышать чувства людей. На долю музыки выпала миссия... построить мост в невидимый мир» (35).

В нашей культуре музыка ассоциировалась одновременно с Аполлоном и Дионисом, и, согласно мифу, лира Орфея однажды вернула мир между животными и людьми, подобно тому, как это было в раю. Таким образом, наши четверо музыкантов стоят в одном ряду с великими богами-миротворцами, и это проливает новый свет на целительную, восстанавливающую силу зверей, даже если всё сводится к протяжному мяуканью мартовского кота в ночи, тявканью собаки, странному и пугающему ржанию осла или пронзительному крику петуха. Это тёмные, но благосклонные к человеку боги психических глубин; только они могут разрешить проблему зла. Как видим, любая мораль в волшебной сказке имеет свою обратную сторону, кроме одной: тот, кто заключает союз с дружественными животными и не предаёт их, всегда выходит победителем. Это единственное правило, которое действует без исключений (36).

Теперь обратимся к нашему ночному происшествию с бременскими музыкантами. Разбойники проецируют собственную злобную природу на невидимого противника и, по сути, убегают от проекций собственных злых побуждений. Разбойники воображают себе злых людей, и впадают в такую панику, что не могут узнать в них совершенно безобидных домашних животных. Существует множество версий сказки, в которых добрые звери сами впадают в панику. Когда капля дождя падает на капустный лист или раздаётся скрип кресла, кошка кричит: «Небо падает!» (37), и все удирают. «Так с тех пор они с кошкой помириться и не могут», — говорится далее в сказке. Так что тут невозможно сказать однозначно, кто кого напугал. Тем не менее, в версии с бременскими музыкантами всё заканчивается хорошо, и в бегство обращаются злодеи. Тот факт, что исход столкновения определяют мелочи, особенно подчёркивается в том варианте сказки, где звери едут в бумажной повозке, запряжённой мышами и блохами, в результате чего мы поневоле представляем себе друзей очень маленькими. Даже если их сопровождают неодушевленные предметы, в большинстве случаев  это яйцо и иголка, а единственный крупный предмет — жёрнов; и такие маленькие существа обращают злодеев в бегство или даже преследуют их, пока те не умрут.

Мы можем вполне буквально говорить о «злом умысле предметов», о тех мелких каверзах с их стороны, которые вскрывают наше невротизированное отношение к реальности. Как будто наши бессознательные комплексы вырываются во внешний мир и направляют неодушевлённую материю, чтобы наказать нас. Выглядит это так, словно предметы обладают собственной волей и демонстрируют недобрые намерения. Пуговица от воротника закатывается под буфет, ключ от машины проваливается в дырку в кармане и застревает в подкладке, внезапно садится аккумулятор, и тому подобное. В худшем случае это может даже привести к смерти, например, если оса кусает в лицо водителя за рулём движущегося автомобиля. Юнг называл такое поведение неодушевлённых предметов — как будто они выступают частью нашего внутреннего мира, играя в нём свою осмысленную роль — феноменом синхронистичности. Это сложный вопрос, который может увести далеко от темы, поэтому здесь я не стану рассматривать его подробно. Но стоит сказать, что подобные вещи всегда были близки людям с магической картиной мира. В таких случаях говорят: «Конечно же, это не может быть простым совпадением, что ...!» - и именно потому, что подобные случаи слишком хорошо вписываются во внутреннюю психологическую жизненную ситуацию того, с кем это происходит.

Блохи чаще всего служат символом демонизированных, автономных мыслей, которые населяют наш разум. Мыши в свою очередь символизируют сексуальные и другие навязчивые фантазии, которые не дают нам спать по ночам; чувство вины, навязчивые страхи и тому подобное. Во многих вариантах сказки четверо музыкантов путешествуют в компании этих крошечных, но могущественных существ, запрягая их в свою повозку. В таких версиях, как впрочем, и в некоторых других, зверей иногда бывает больше четырёх. В этом случае ночное столкновение превращается в длинную цепочку забавных событий. Собственно, количество зверей и предметов увеличивается как раз для того, чтобы продлить эту цепочку. Здесь уже акцент смещается с четвёрки и восьмёрки как символов целостности на то, что вследствие нескончаемой череды мелких происшествий зло оказывается поверженным. Впрочем, похоже, что эти версии имеют более позднее происхождение, и поэтому не настолько значимы, как первоначальные варианты с четырьмя и восемью зверьми.

И наконец, что касается города Бремена как конечной цели путешествия божественных животных, то в других версиях той же чести были удостоены Амстердам, Брюссель и Рим. Но только жители Бремена осознали всю значимость этой истории и объявили четвёрку зверей покровителями своего города. В наиболее старых версиях истории, однако, в качестве места назначения выступает Рим, где петух хочет стать папой римским, а кошка — позолотить себе хвост. Тот факт, что звери направляются в главный центр средневекового христианства, ясно указывает на глубокое религиозное значение вроде бы заурядной волшебной сказки о животных.

 

Примечания

 

1. См. Laurens van der Post, The Heart of the Hunter (London, 1961).

2. Там же.

3. См. К. Г. Юнг, К.К. Кереньи, П. Радин «О психологии образа трикстера».

4. Приводятся в J. Bolte, G. Polivka, Anmerkungen zu den Kinder- und Hausm?rchen der Br?der Grimm (Leipzig, 1913-1932).

5. Там же.

6. В ганноверской, зауэрландской и трансильванской версиях; там же.

7. См. K. Salzle, Tier und Mensch, Gottheit und D?mon (Munich, Basel, Vienna, 1964).

8. См. Martin Ninck, Wodan und germanischer Schicksalsglaube, (Jena, 1933).

9. См. J. Bolte, G. Polivka, Anmerkungen zu den Kinder- und Hausm?rchen der Br?der Grimm (Leipzig, 1913-1932).

10. Там же.

11. См. то же К. Г. Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления».

12. См. Hans Sachs, Fabeln und Schw?nke, Goetze and Drescher, цитируется в J. Bolte, G. Polivka, Anmerkungen zu den Kinder- und Hausm?rchen der Br?der Grimm (Leipzig, 1913-1932). Здесь присутствуют кошка, бык, лошадь и петух.

13. См. К. Г. Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления».

14. Там же.

15. Там же.

16. Там же.

17. J. Bolte, G. Polivka, Anmerkungen zu den Kinder- und Hausmсrchen der Br?der Grimm (Leipzig, 1913-1932).

18. См. C. G. Jung, Symbolik des Geistes (Zurich, Rascher, 1948).

19. Такое изображение есть на языческом распятии, обнаруженном на Палатинском холме.

20. Цитируется по D. Forstner, Die Welt der christlichen Symbole (Tryolia Verlag, 1961).

21. См. К. Г. Юнг, К.К. Керенья, П. Радин «О психологии образа трикстера».

22. D. Forstner, Die Welt der christlichen Symbole (Tryolia Verlag, 1961).

23. В Средние века дикий осёл символизировал как дьявола, так и религиозного подвижника, ведущего жизнь в уединении (см. там же). Так же, поскольку Валаамова ослица, в отличие от своего хозяина, видела ангела Господня, преградившего им путь, осёл считается символом духовного провидения.

24. См. К. Лоренц «Человек находит друга».

25. Cм. D. Forstner, Die Welt der christlichen Symbole (Tryolia Verlag, 1961).

26. См. также австрийскую сказку «Die weissen K?tzern (Белые кошечки)» из главы M?rchen aus dem Donaulande в сборнике Die M?rchen der Weltliteratur.

27. См. Patricia Dale Green, Cult of the Cat (London, Heinemann, 1963).

28. Там же.

29. Там же.

30. Там же.

31. Там же.

32. См. M. Gr?nbaum, Neue Beitrage zur semitischen Sagenkunde (Leiden, 1893).

33. Перевод на англ. C. F. Baynes (Princeton: Bollingen Foundation, Princeton University Press, 1967).

34. Там же.

35. Там же.

36. См. Marie-Louise von Franz, The Problem of Evil in Fairy Tales.

37. См. J. Bolte, G. Polivka, Anmerkungen zu den Kinder- und Hausm?rchen der Br?der Grimm (Leipzig, 1913-1932).

 

Пер Нармэ