Четверг, 08 октября 2015 12:58

Эрих Нойманн Ребенок Глава 3 Нарушения первичной взаимосвязи и их последствия

Эрих Нойманн

Ребенок

Глава 3

НАРУШЕНИЯ ПЕРВИЧНОЙ ВЗАИМОСВЯЗИ И ИХ ПОСЛЕДСТВИЯ

Решающий шаг в развитии детской личности в рамках первичной взаимосвязи — формирование позитивного цельного эго, способного ассимилировать и интегрировать даже негативные, неприятные свойства внешнего и внутреннего мира — боль, лишения и т. д. Мать как компенсаторная самость следит — насколько ей позволяют жизненные обстоятель­ства — за тем, чтобы негативные факторы не преобладали и как можно быстрее перекрывались позитивными. Эта компенсация распространяется не только на такие объективные факторы, как холод, голод и фрустрация, которые младенец воспринимает как внешние влияния, но и на тот негативный опыт, который приходит изнутри ребёнка, хотя и ощущается поначалу как давление извне: страх, гнев и боль. C помощью материнской компенсации и умиротворения ребёнок вкладывает в собственное эго пози­тивную интегральную тенденцию, примером которой служит мать, воплощающая её снова и снова при контактах с ребёнком. Таким образом рождается позитивное целостное эго, способное к интеграции позитивных и негативных факторов так, чтобы личность оставалась единой и не распадалась на противобор­ствующие фрагменты. Если сформулировать вышеизложенное кратко, эго формирует терпимость к негативным факторам, основываясь на доверии к матери; оно способно принимать мир и себя благодаря постоянному позитивному опыту терпения и принятия, получаемому от матери.

В условиях нормальной первичной взаимосвязи и уверен­ности в материнской любви с развитием позитивного цельного эго и прочной оси «эго — самость» антропоцентрический опыт ребёнка постепенно входит в сознание; это значит, что ребёнок начинает воспринимать себя как центр не только своего мира, но и мира как такового. Этот антропоцентризм, не имеющий ничего общего с чувством магического всемогущества (оно появится позднее), — необходимая основа развития любого человека. Это выражение аутоморфизма с акцентом на важности личности для развития всего человечества.

Акцент на антропоцентризме — отличительный признак человека, выделяющий его среди остальных животных. Не только его господство над миром, но и способность к формированию культуры основывается на этом опыте самости, на вере в то, что он создан по образу и подобию Божьему — эта вера говорит не о патологическом нарциссизме, а о том, что человек отдаёт себя под опеку самости; она представляет реализацию оси «эго — самость», лежащей в основе любого психического развития.

Человеческое существование определяется не слепым повиновением инстинктам, а собственными интерпретациями человека, основанными на антропоцентрическом акценте на чело­веческой группе и индивиде. Там, где позитивный акцент дела­ется на отдельной личности, мы неизменно обнаруживаем связь между личным фактором (эго) и трансперсональным фактором (самостью). Эта трансперсональная самость часто воспринима­ется через проекцию, как самость предков или группы, и в этом случае связь между эго и группой формирует, с помощью риту­алов и обрядов посвящения, идентичность человека с транспер­сональной самостью. C древнейших времён и до наших дней эта взаимосвязанность аутоморфизма и отношений с «ты» отража­лась в связи отдельной личности с группой.

Антропоцентризм ребёнка не следует путать с эгоцен­тризмом. На этой фазе развития личности и самости ещё нет изолированного эго, способного взаимодействовать с само­стью, миром, людьми или бессознательным как с «ты». Антропоцентрическая констелляция встроена в первичную взаи­мосвязь, и даже на поздней стадии, когда самость возвращается из матери в ребёнка, эго всё ещё остаётся одним целым с само­стью. На этой стадии эго и самость уже не связаны как мать и ребёнок, однако, хотя ребёнок уже обладает собственными корнями, мать и самость — это почва, в которой прорастают эти корни, и ребёнок не может отличить, что здесь часть его самого, а что нет. С усилением эго и развитием личности между эго и «ты», между ребёнком и матерью могут возникать серьёзные и продолжительные конфликты, однако корни ребёнка при этом не «выкорчёвываются». Таким образом, фаза развития, во время которой личность ребёнка обретает сравнительную независи­мость, а эго начинает бодрствовать постоянно, а не просыпаться урывками, крайне важна, поскольку именно в это время эго начинает воспринимать аутоморфизм личности.

Однако сравнительная независимость эго в то же время становится основой растущего осознания ребёнком своей неза­висимости, и это основная проблема, влияющая на отношения ребёнка с матерью и с окружающим миром.

Уроборическое существование, охватывавшее внутренний и внешний мир, было райским и суверенным, поскольку, благо­даря идентификации ребёнка с матерью и миром, он не мог осознать свою зависимость от них. Это отсутствие опыта зави­симости — основа ситуации, которую интерпретируют как ощущение всевластия; но на самом деле это целостность без эго и, следовательно, без власти. Именно эта первоначальная гармония между свободой бытия и полностью принятой само­стью — та самая констелляция, которую взрослое эго восприни­мает как «Дао», но точно не как всемогущество.

Поскольку изначально самость привязана к матери, она, как источник чувства безопасности, становится первой моделью для детского опыта самости. Благодаря матери компенсиру­ются все сложности и кризисы развития ребёнка (если говорить о нормальной ситуации). Даже физическое отделение от матери (отнятие от груди), необходимое для дальнейшего развития, и психическая сепарация при формировании детского эго компенсируются любовью и неизменным признанием матери, которая отдаляется от ребёнка (или от которой отдаляется сам ребёнок). На самом деле эта сепарация попросту увеличивает поле любви между матерью и ребёнком; это необходимый шаг, никак не нарушающий их связь.

Хасидский текст, в котором роль матери, конечно же, играет Бог (Отец), даёт следующее толкование слов из Ветхого Завета «Ной ходил пред Богом»:

«Ной был столь предан богу, что ему казалось, будто Бог направляет каждый его шаг, будто он идёт рядом и указывает, куда ставить ногу, как отец учит маленького сына ходить. И когда Отец оставил Ноя, тот понял: это для того, чтобы я научился ходить сам»[1].

Этот отрывок описывает не просто наивную детскую веру в Бога, как может показаться на первый взгляд. Тогда эта фраза звучала бы как «Бог ходил пред Ноем». Но мы видим акцент именно на нерушимой любви Ноя к Богу. Здесь не может быть никаких сомнений, поскольку всеобъемлющая вера Ноя не зависела от присутствия или отсутствия Бога. Ной принимает даже те моменты, когда Бог полностью отворачи­вается от него. Он продолжает идти в одиночку, он независим и не нуждается в опеке, для него даже одиночество и забвение содержат скрытое божественное руководство — и потому ему удаётся преодолеть кромешную тьму божественного забвения. Его самость, сформированная связью с Богом, служит ему неугасимым светильником.

Вот ещё одна хасидская история. Молодой раввин пожало­вался цадику: «В те часы, что я посвящаю занятиям, я ощущаю свет и жизнь, но когда я закрываю книгу, это чувство пропадает. Что мне делать?». Цадик ответил: «Представь, что человек идёт тёмной ночью через лес. На какое-то время к нему присое­диняется ещё один человек, с фонарём, но затем они расходятся в разные стороны, и первый человек вынужден снова нащупы­вать свой путь во тьме. Но если бы у него был собственный светильник, ему не пришлось бы больше бояться темноты»[2].

Религиозная ситуация, описанная в этой притче, это очевидная констелляция первичной взаимосвязи, перенесённая на Бога. Религиозная позиция Ноя находится на высшем уровне, это позиция целостного эго, установившего, в рамках безопасной первичной взаимосвязи, прочную связь с самостью.

Мать, которая обычно и учит ребёнка ходить, в патриархальной еврейской культуре заменена Богом.

Чувство безопасности, приобретённое в успешной первичной взаимосвязи, позволят эго интегрировать кризисы естественных фаз трансперсонального развития, а также индивидуальные расстройства, угрожающие естественному ходу развития. В среднем это происходит независимо от источника проблем: идут ли они из сферы матери или самого ребёнка, или же речь о внешних событиях. В любом случае положительная первичная взаимосвязь обеспечивает почти большую вероятность того, что ребёнок справится с неприятностями.

И это приводит нас к теме избалованных детей, которую некоторые исследователи детской психологии считают не менее важной, чем тема страхов, возникающих в ходе первичной взаи­мосвязи. На самом деле избыток материнской любви — куда меньшая проблема, нежели негативная связь с матерью и недо­статок или отсутствие этой любви.

Нелюбящая или Ужасная мать может разрушить или серьёзно повредить сами основы существования ребёнка. С другой стороны, избалованность не вызывает серьёзных расстройств до тех пор, пока не придёт пора ослабить узы связи с матерью — вот тогда излишняя избалованность ребёнка может помешать этому процессу. Она может стать причиной всевозможных невротических расстройств, вызванных чрезмерной привязанно­стью ребёнка к матери. Но, как правило, нормальная первичная взаимосвязь способствует формированию здоровой личности, имеющей все шансы справиться с подобными расстройствами. Здоровая личность = нормальная ось «эго — самость»; она гарантирует, что компенсаторная взаимосвязь между сознанием и бессознательным, которая при серьёзных расстройствах резко ухудшается, всё же продолжит хоть как-то функционировать.

Более того, само понятие избалованности сильно зависит от культурного контекста. Если мать проявляет сильную привя­занность к сыну в соответствии с материнским архетипом, в пури­танском обществе будет считаться, что она его слишком балует, а там, где преобладает патриархальная тенденция «закалять» ребёнка с малолетства всевозможными садистскими методами, её даже обвинят в том, что она «сделает из него бабу». Отклонения от нормальной первичной взаимосвязи, обусловленные куль­турной средой, нельзя не учитывать, так что «нормальная» первичная взаимосвязь — это некий идеал из области фанта­стики. Следовательно, говоря о подлинной избалованности, мы подразумеваем отклонение не только от культурно обусловлен­ного стандарта, но и от того, что условно считаем нормальной первичной взаимосвязью.

Причину таких отношений с ребёнком обычно следует искать в индивидуальной констелляции или ситуации матери. К примеру, мать единственного ребёнка, вдова, нелюбимая мужем или сама его не любящая женщина, женщина, вышедшая замуж за мужчину намного старше себя, — всё это зачастую не совсем нормальные случаи. Лишённая других отдушин, такая женщина просто затапливает ребёнка своей любовью; в итоге мы имеем подлинную избалованность, причиной которой стала чрезмерная привязанность. Она может затормозить или вовсе остановить развитие ребёнка, но совсем не обязательно так и произойдёт. Подобную констелляцию мы обнаруживаем у немалого числа творческих личностей: сильная материнская любовь, ощущение себя любимым ребёнком, напротив, привели к росту уверенности и усилению ощущения жизни. В даль­нейшем — хорошим примером стал Гёте — такой ребёнок неиз­менно чувствует себя одарённым, «рождённым в воскресенье» из старинной потешки, он уверен в себе и во внешнем мире, что приводит к общей творческой открытости.

Но даже подобная позитивная ситуация таит в себе опасность того, что мать накрепко «вцепится» в ребёнка. Здесь решающим фактором будет индивидуальная констелляция и зрелость её личности (вне зависимости от биологического возраста). Сможет ли она отпустить своего драгоценного ребёнка или предпочтёт «поглотить» его — зависит от конкретной личности. Обычно считается (и порой это действительно так), что мать, которая ни в чём не могла отказать ребёнку, сильно усложняет его взро­сление. Он оказывается не подготовленным к жизненным труд­ностям, которые неизбежно становятся перед ним, и эта слабость может стать причиной провала. Однако опасность подлинной избалованности сильно преувеличена, поскольку положительная первичная взаимосвязь сама по себе формирует целостное эго, способное бороться с трудностями благодаря доверию к мате­ри-самости и, позднее, к собственной самости.

Усиленный аутоморфизм, результат слишком позитивной первичной взаимосвязи, приводит к конфликту с «ты», вопло­щенным в обществе, но в итоге творческая открытость миру становится полезной коллективу, поскольку своими творческими достижениями такой человек привносит в коллектив нечто, чего этому коллективу недоставало.

Но когда мать проявляет бурную привязанность к ребёнку, за её излишней любовью скрывается и нечто другое. Такая «ложная» привязанность подобна ведьме, которая заманивает ребёнка в леденцовый домик, а когда тот войдёт, превращается в Ужасную мать и «пожирает» его. Однако в этом случае мотив такой матери — отнюдь не избыток любви при отсутствии других объектов; дело в её стремлении властвовать, которое подменяет собой любовь и выдаёт себя за чрезмерную заботу.

Бывают матери, у которых способность любить неразвита, атрофирована или изуродована — в попытке компенсировать свою неполноценность такая мать набрасывается на ребёнка, но не с целью излить на него излишки любви, а для того, чтобы заполнить им собственную пустоту. Это не настоящее, а ложное балование. Такая мать не может отпустить «обожае­мого» ребёнка, поскольку в этом случае она останется не с пере­полненным, как в случае истинного балования, а с жаждущим сердцем. Такая собственническая любовь матери всегда предъ­являет требования к ребёнку. Она преподносит свою любовь как подарок и ждёт за это благодарности, её любовь требует платы и служит средством давления. Часто она подталкивает ребёнка в сторону собственных неудовлетворённых желаний, которые тот должен исполнить из любви к матери. То, что под личиной такой любви скрывается «ужасная» мать, доказывает тот факт, что в результате вред наносится аутоморфизму ребёнка, и формиру­ется не просто нетворческая, но и слабая, фригидная личность.

Сталкиваясь с избалованными детьми, неспособными любить, мы можем с уверенностью заключить, что тут постара­лась Ужасная мать, оправдывающая свои действия беззаветной любовью к чаду. Это ещё одно доказательство того, о чём мы уже говорили и будем говорить: отношения ребёнка с «ты» почти полностью определяются, хорошо это или плохо, первичной взаимосвязью с матерью.

Как и степень балования, запреты, неизбежно налагаемые на ребёнка в первичной взаимосвязи, обусловлены культурной средой; они являются частью всевозможных жизненных непри­ятностей, которые начинаются с самой ранней фазы развития.

«Ребёнок, — пишет Карл Меннингер, — как и любое четве - роногое, рождается примитивным асоциальным несдержанным каннибалом»[3]. Хотя этой точки зрения придерживаются многие психологи, она однобока и абсолютно неверна. Челове­ческий детёныш — не четвероногое, не каннибал, и он никоим образом не асоциален. Он живёт в первичной взаимосвязи, а она в высшей степени социальна. Да, действительно, ребёнок во многом «поливалентен»; он изначально способен выучить любой существующий язык и стать полноценным членом любого человеческого сообщества. В отличие от животного, полностью подчинённого инстинктам, унаследованным реак­циям и поведенческим шаблонам, ребёнок способен принять любой групповой шаблон поведения. Вопреки утверждениям Мелани Кляйн, ребёнок — не больше каннибал, чем перво­бытный человек. Насколько нам известно сегодня, все прак­тики каннибализма у первобытных людей происходили в рамках ритуалов, то есть были социально обусловлены, и никогда не были следствием естественных устремлений человека. Действительно, ребёнок примитивен настолько, что онтогене­тически и филогенетически он доисторичен, в том смысле, что ему ещё предстоит встроиться в историческое общество своей группы. Правда и то, — и это важный момент, — что он ничем не сдержан, поскольку любой запрет, налагаемый на него, исходит от группы, от общества, к которому принадлежит его мать. С другой стороны, мы можем с той же уверенностью сказать, что только человек предрасположен к тому, чтобы повиноваться запретам, придумывать их и даже нуждаться в них для своего развития.

Существует множество доказательств тому, что недостаток ограничений так же вреден для ребёнка, как и избыток. Склон­ность налагать запреты и подчиняться им — одна из базовых тенденций человеческой психе. Не существует ни одного человеческого общества, в котором запреты и формальности не играли бы важной роли в ритуалах и обычаях — в пример можно привести экзогамию, то есть запрет инцестов. Способ­ность и необходимость в выстраивании социальной культуры — важнейшее свойство человека; эти тенденции работают в любой человеческой группе. Культура предлагает одобрение или запрет определённых свойств личности. Тот факт, что только в крайних случаях люди неспособны принять культуру своей группы, дока­зывает, что изначально любой ребёнок рождается с чисто челове­ческой способностью подчиняться запретам и быть полноценным членом группы. Ограничительные тенденции, дающие возмож­ность устанавливать границы личности и аутоморфизма, форми­руют отношения между группой, в которой растёт ребёнок, и его собственной индивидуальностью. Эти запреты во многом опре­деляют формирование и развитие того, что мы называем психе.

С помощью приказов и запретов примитивное обще­ство с самого начала указывает индивиду его место и поло­жение: человек в таком-то возрасте должен вести себя так-то, у женщины есть такие-то обязанности, отношения между членами группы должны принимать такие-то формы. Благо­даря таким правилам личность отличается от других членов группы. Эта дифференциация необходима коллективу и встре­чается также у коллективных насекомых — например, у пчёл и муравьёв. У первобытных людей запреты, придающие форму изначальной поливалентности ребёнка, до некоторой степени компенсировались тем, что существование первых людей было более многосторонним, чем у современного человека, часто огра­ниченного одной специализацией. Первобытный человек был одновременно воином, художником, поэтом, певцом, танцором и членом совета племени. Он имел все возможности для выра­жения своей индивидуальности в рамках коллектива.

Ограничения, налагаемые любой культурой на личность и поливалентность ребёнка, обычно начинают ощущаться уже в первичной взаимосвязи, с первых лет после рождения. Однако здесь крайне важно, происходит ли это ограничение плавно и незаметно, или же ребёнка грубо «втискивают в рамки», так, что он осознаёт это.

Если в условиях положительной первичной взаимос­вязи развилось цельное эго, ребёнок способен терпеть любые ограничения без сильного сопротивления — или, по крайней мере, без длительных переживаний — и может адаптиро­ваться к требованиям, которые предъявляет к нему общество. Нормальная ситуация для человека — когда некоторое психи­ческое содержание остаётся в бессознательном, чтобы не влиять на развитие личности; иными словами, сама по себе бессозна­тельность некоего содержания не сделает ребёнка или взрослого невротиком. Сегодня, когда нам доступны для изучения всевоз­можные варианты культур и ограничений, мы можем утвер­ждать, что ребёнок способен переносить некоторые ограничения без всякого вреда: они не помешают ему вести полноценную жизнь не только внутри собственной группы, но даже и в сильно отличающемся от неё окружении.

Большая часть идей о том, что считать невротическим, также обусловлены культурной средой. То, что мы зовём неврозом, может состоять из слишком сильного или слишком слабого акцента на тех чертах, которые в другой культуре могут сойти за норму или даже возвысить человека над другими. Даже внутри нашей культуры эти границы колеблются: черты харак­тера, необходимые во время войны, в мирное время могут расце­ниваться как преступные.

Наша западная культура выделяется среди других частотой (а то и самим существованием) психических расстройств, которые мы называем неврозами и психозами. Мы не будем углубляться в вопрос о том, существовали ли подобные расстройства у перво­бытных народов, однако, по-видимому, можно с уверенностью сказать, что в нашей культуре напряжение между сознанием и бессознательным выражено особенно заметно, и все психи­ческие расстройства, характерные для нашей культуры, проис­ходят от неспособности выдержать это напряжение.

Как мы уже говорили, способность ребёнка относительно легко подчиняться запретам зависит от его способности к инте­грированию, от того, как развивалось эго и ось «эго — самость».

Это развитие начинается с позитивной первичной взаимос­вязи и затем расширяется; другими словами, на протяжении первичной взаимосвязи можно наложить множество запретов и ограничений, не нанеся критического вреда детской психе. Но, с другой стороны, в условиях негативной первичной взаи­мосвязи самые благоприятные внешние условия не смогут предотвратить психические расстройства. В этом случае обще­ственные запреты могут привести к опасным психическим забо­леваниям. И сейчас настало время немного поговорить о том, когда расстройство становится смертельно опасным.

Любая культурная адаптация — это адаптация к набору внешних и внутренних требований, которые должны обязательно вступить в конфликт с определёнными индивидуальными склон­ностями. Важно налагать ограничения именно там, где индиви­дуальная склонность не вписывается в требования культуры. Напряжение между аутоморфизмом и культурной адаптацией существует с самого начала. Если мы считаем, что воображение означает внутреннюю реальность, а требования общества — внешнюю, то индивид вынужден распознавать эти реальности и учиться их уравновешивать. Это относится как к экстраверту, ориентированному на внешнюю реальность, так и к интроверту с его ориентированностью на субъективный и объективный внутренние аспекты психе.

Опасность затопления психе снаружи или изнутри пред­упреждает центроверсия, то есть тенденция к установлению центров или авторитетов, обеспечивающих существование дифференцированной личности. Она служит целостности личности и является важным компонентом аутоморфизма. Центроверсия — универсальная тенденция, присутствующая в любой психе; она ведёт к формированию эго и оси «эго — самость», к акцентуации эго-центра в первой половине жизни и к изменению направления во второй половине. Под аутомор­физмом, с другой стороны, мы понимаем особую и уникальную склонность любой личности к реализации своего потенциала. Чем более строгие и однобокие требования предъявляет обще­ство к ребёнку, тем больше на него будет налагаться запретов и тем больше будет напряжение между его сознанием и бессоз­нательным. Это напряжение, несомненно, благоприятствует культурной адаптации, однако не способствует творческим достижениям, которые могли бы принести пользу культуре, поскольку творчество всегда зависит от признания личности, от аутоморфизма, для которого опасна излишняя адаптация к культурному контексту.

В нормальных условиях воспитание ребёнка всегда вызывает конфликт между его естественным аутоморфизмом и необходи­мостью адаптации. Этот конфликт становится опасным, а часто и критическим, если первичная взаимосвязь нарушает способность ребёнка к интеграции. Способность действовать аутоморфно охраняет уверенность человека в себе перед лицом требований мира и ударов судьбы, которым он неизбежно подвергается. Мелкие неудачи и разочарования и крупные несчастья, болезни, смерти — это испытания, которыми проверяется не связь с другим, а связь с самостью, способность человека быть собой и быть самостью. Способность человека преодолевать крити­ческие ситуации предполагает неповреждённый аутоморфизм, способность к интеграции и прочную ось «эго — самость».

Антропоцентрическая позиция ребёнка в мире тесно связана с преобладанием цельного эго, которое препятствует негатив­ному эго (той части эго, которая по своей природе или в ответ является агрессивной и разрушительной) захватить лидерство. Запреты, налагаемые негативной первичной взаимосвязью, становятся опасны, когда серьёзно нарушена связь эго с само­стью и с «ты»; в этом случае невозможна ни социокультурная адаптация, ни компенсаторное аутоморфное развитие.

Как мы уже знаем, связь эго с самостью и развитие связи с «ты» зависят от первичной взаимосвязи с матерью. Антропо­центрический акцент на личности, основанный на отношениях эго с самостью и с внешним и внутренним «ты», — это основа творческого развития аутоморфизма и любого позитивного социального поведения. Только личность, серьёзно восприни­мающая себя как одну из целей творения, имеющая человече­ское достоинство, способна серьёзно воспринимать достоинство другого человека и считать его значимым центром мира. Любовь и терпение в первичной взаимосвязи делают возможной терпи­мость, позволяющую человеку любить и принимать себя и ближ­него со всеми достоинствами и недостатками.

Благодаря переплетению аутоморфизма с позитивной первичной взаимосвязью цельное эго всегда выражает пози­тивную, свободную и творческую ось «эго — самость», соот­ветствующую намерению ребёнка творчески относиться к «ты», к самости и к миру.

Эта «основа уверенности» всей личности, представленная цельным эго, даёт возможность формирования открытой психической системы, в которой не существует невыносимого напряжения между миром и эго или между бессознательным и эго. Эго открыто со всех сторон, оно воспринимает, наблю­дает, выражает себя[4]. На этой стадии преобладает «матри- архально воспринимающее» сознание и процессы, берущие начало в бессознательном. Господствует цельное эго, и опыт эго — всегда в то же время опыт всей личности, поскольку недавнее разделение сознания и бессознательного как чётко определённых систем ещё не влияет на отношения эго и самости. Поэтому реакции нормального эго, ещё не напуган­ного внешним вмешательством, необычайно сильны.

Наиболее ясно характеризует матриархальное сознание ребёнка роль фантазии и её близкой родственницы — игры. Фантазия ни в коем случае не идентична принципу желаемого внутреннего удовольствия. Скорее это внутренний орган чувств, воспринимающий и выражающий внутренние миры и законы так же, как внешние органы чувств воспринимают и выражают внешний мир с его законами. Мир игры крайне важен не только для детей, но и для взрослых в любой культуре; мы никогда не перерастаем его[5]. Но для детей он имеет совершенно особое значение. Только личность, встроенная в символическую реаль­ность игры, может стать полноценным человеческим существом. Одна из основных опасностей, скрытых в нашей современной западной патриархальной культуре с её перегибами в сторону рационального сознания и односторонней экстравертной адаптацией к реальности, состоит в том, что она стремится повре­дить, а то и вовсе уничтожить этот символический мир детства. Полная встроенность в этот магическо-мифический символи­ческий мир игры и фантазии — как минимум не менее важное выражение открытости личности ребёнка, чем его способность воспринимать впечатления от внешнего мира и общества. Эти две формы открытости идут рука об руку и в нормальной ситу­ации взаимно уравновешиваются. Для нормального развития процесс «врастания» в сознание и опыт объективной реаль­ности, характерный для культуры человека, не менее важен, чем процесс «врастания» в религию, искусство, законы и ритуалы, как бы они ни менялись в зависимости от группы.

Мы не будем здесь пытаться определить, при каких усло­виях нарушения развития оставляют долго заживающие раны, а при каких они проходят бесследно; достаточно отметить, что укоренение ребёнка в обществе всегда идёт под влиянием правил общества, в котором живут мать и семья ребёнка. Хотя ребёнок начинает осознавать это влияние лишь со временем, когда эго уже сравнительно развито, оно оказывает решающее воздей­ствие на первичную взаимосвязь и на формирование эго и оси «эго — самость».

К примеру, очень важно, каким считается пол ребёнка в данном обществе — желанным или нежеланным — и какие права и обязанности он даёт. Подавление и обесценивание женщины в патриархальном обществе может сказаться на чувстве собственного достоинства матери и ослабить её ось «эго — самость» — в этом случае она может не справиться с выпол­нением своей функции в первичной взаимосвязи. Или же она может испытывать сознательный или бессознательный протест против патриархального обесценивания. Любая из этих констел­ляций скажется на первичной взаимосвязи и с самого начала повлияет на отношение матери к полу ребёнка. Мать, чья самоо­ценка изуродована патриархатом, по-разному будет относиться к сыну и к дочери. Она может предпочитать сына и отвергать дочь; или, напротив, из чувства протеста выражать свою соли­дарность с дочерью и позитивно или негативно идентифициро­вать сына с его отцом. Такие отношения могут принимать самые различные формы, всё зависит от конкретного случая.

Однако, по сути, эти конкретные случаи — лишь разные вари­анты констелляций, подчинённые общим законам; и поскольку они в основном типичны для определённых культурных ситу­аций, можно сказать, что они обусловлены трансперсонально. Основное различие между патриархальным и матриархальным, между ориентацией на сознание и на бессознательное, подводит базу не только для понимания взаимосвязи матери с ребёнком, но и для постановки диагноза нашей культуре и разработки плана лечения.

Разъяснение положения женщины в рамках данного куль­турного канона и последствий этого положения для первичной взаимосвязи имеет первостепенное значение для развития западной цивилизации. Однако прежде чем мы обратимся к влиянию культурного канона на ход первичной взаимосвязи, следует попытаться обрисовать последствия её нарушения.

Как мы уже говорили, при нормальной, позитивной первичной взаимосвязи мать, воплощающая в себе мир и самость, компенсирует все негативные ощущения, неизбежно сопровождающие развитие ребёнка. Поскольку позитивный опыт включает отторжение со стороны эго, позиции эго, соот­ветствующие этому опыту, постепенно становятся привыч­ными, то есть развиваются отдельные структуры внутри эго. При нормальном развитии, как мы видели, формируется выше­стоящая часть, цельное эго, способное принимать и синтезиро­вать позитивный и негативный опыт.

Возможно, такие позиции и структуры являются врождён­ными, а не просто возникают как реакции; пока мы не можем провести чёткую границу между структурами врождён­ными и появляющимися в ходе индивидуального развития. Как позитивные, так и негативные реакции выглядят беспоря­дочными. Один ребёнок обладает необыкновенной способно­стью интегрировать любой опыт, а другой не справляется даже с относительно мелкими неприятностями — это снова и снова заставляет нас говорить о врождённых факторах, потому что других объяснений в голову не приходит. Но если оставить в стороне явно пограничные случаи, влияние первичной взаи­мосвязи на развитие ребёнка, на его психическое состояние, невозможно переоценить.

Оценив позитивный эффект первичной взаимосвязи, мы не увидим ничего удивительного в поистине катастрофических последствиях её нарушения или полного разрушения. Однако негативное развитие первичной взаимосвязи на самой ранней и критически важной стадии существования ребёнка далеко не всегда происходит по вине его матери как личности. Здесь очевидна решающая роль материнского архетипа в уробориче­ской фазе.

Негативная констелляция первичной взаимосвязи склады­вается не только тогда, когда мать недостаточно эмоционально привязана к ребёнку, но и если ребёнок «теряет» мать, основу своего существования. Такая потеря обычно происходит из-за психической неадекватности матери или её физической смерти, болезни или разлуки с ребёнком; но дело может также быть в крайне негативном переживании ребёнка, не имеющем ничего общего с его матерью. Это может быть недостаток пищи или любой другой негативный фактор на телесном уровне, и прямой вины матери здесь может и не быть. Но поскольку на такой ранней стадии не только мир и «ты», но и собственное тело и самость ребёнка располагаются в матери, поскольку она вопло­щает всё это, любой подобный негативный опыт сказывается на первичной взаимосвязи. Таким образом, то, как «склады­вается судьба», на мифологическом плане относится к области материнского архетипа.

«Хорошая» настоящая мать для ребёнка может стать «Ужасной» матерью из-за преобладания негативных трансперсо­нальных факторов — например, при болезни ребёнка. И наоборот, врождённая прочная, гибкая психика в какой-то степени «заме­няет» счастливую судьбу, хорошую мать и позитивную первичную взаимосвязь и соответственно влияет на развитие ребёнка. Поэтому анамнез, ограниченный только личностными факторами, никогда не даст полного понимания здорового или нарушенного развития. Главный фактор — архетипический опыт ребёнка, а не объективные данные, и в этом и есть важность мифологи­ческого восприятия ребёнка и архетипической интерпретации, характерной для аналитической психологии.

Между личной человеческой реальностью и миром архе- типических детерминантов существует постоянный раскол.

Пока человеческая среда архетипически управляется инстинктом и работает нормально, она выполняет свою функцию. Архетипи- ческие компоненты, воспринимаемые через образы «Хорошей», «Великой» или «Ужасной» матери, остаются высшей реально­стью. В мифологической апперцепции этой фазы истинными источниками благ или невзгод являются трансперсональные силы. Земное же воплощение этих образов, то есть мать ребёнка, идентично высшему божеству.

Находясь в материнском «сосуде», ребёнок зависим и безза­щитен, он существует пока лишь частично; мать — это жизнь, пища, кров, безопасность и компенсация негативных ощущений. Поскольку целостная реакция у ребёнка перевешивает эго-ре­акцию, его опыт, с нашей точки зрения, не имеет границ. Поэтому преобладание позитивных факторов создаёт образ позитивной матери, и наоборот, избыток негативных переживаний порож­дает негативный материнский образ. Избыток негативного опыта затапливает ядро эго и растворяет его или сообщает ему негативный заряд. Мы называем отмеченное таким образом эго «страдающим эго», поскольку его опыт мира, «ты» и самости несёт отпечаток страдания, обречённости. Таким образом, в мифологической апперцепции ребёнка позитивная первичная взаимосвязь отражается в архетипическом образе рая, а нега­тивная — в образе ада.

Для переворота райской ситуации характерен частичный или полный переворот естественной ситуации первичной взаимос­вязи. В неё вторгаются голод, боль, пустота, холод, беспомощ­ность, полное одиночество, утеря безопасности и защищённости; это стремительное падение в бездну забытья и пустоты.

Центральный символ такого состояния — голод. В символизме пищеварительной стадии голод и боль «грызут» и «пожирают». Когда первичная взаимосвязь так или иначе нарушается, беспомощ­ность и беззащитность констеллируют ужасную негативную мать, которой и в мифах сопутствуют те же символы и атрибуты, что и в данной ситуации ребёнка. Она превращается в ведьму, дьяволь­скую мать боли и страданий. Она отвергает ребёнка, обрекая на одиночество и болезнь, пытает несчастное создание, которое хорошая мать бросила ей на растерзание, голодом и жаждой, жарой и холодом. Если такая констелляция устанавливается слишком рано, до появления эго, она приводит к апатии и упадку. Если же она проявляется, когда эго уже достигло определённой стабиль­ности, она усиливает негативное эго и приводит к развитию страда­ющего, негативизированного эго.

Если эта фаза оказалась негативной, то есть целостное эго не сформировалось или было «придушено» в зародыше, пода­вление детского эго усугубляет тяжесть ситуации. Затем появ­ляется агрессия; она может принимать форму самозащиты или тревожного сигнала, когда голод, боль или страх нару­шают благополучие ребёнка. Или же она может проявляться как неизбежная реакция на новые, хотя и предопределённые фазы психического развития — например, частичный и посте­пенно растущий разрыв первичной взаимосвязи или конфликт, возникающий, когда начинает определяться пол ребёнка. Когда ребёнок интегрирован с Великой матерью или, позднее, со своей человеческой матерью, он справляется и с интеграцией своей агрессии. Чувствуя, что мать принимает его агрессию и в то же время ограничивает и направляет её, он учится принимать, огра­ничивать и направлять собственную агрессию, то есть подчинять её целостному эго.

Один из важнейших факторов в интеграции ребёнка — встраивание детской агрессии в психическую структуру; таким образом агрессия превращается в положительный компонент психодинамического единства. Эмоциональная реакция на любые неприятности в виде крика и дрыгания конечностями — нормальное поведение любого ребёнка, и любая нормальная мать воспринимает его именно как естественное. Даже если по какой- либо причине (например, из воспитательных соображений) её ответ на эти действия не будет открыто позитивным, её реакция, как правильно, всё же позитивна по сути — она жалеет малыша и старается его успокоить.

В некоторых культурах — как примитивных, так и совре­менных — коллектив не одобряет эту естественную реакцию матери[6]. Этот случай как раз и представляет культурно обусловленное отклонение от нормы. В результате у выросших в подобном обществе людей неизменно обнаруживаются отклонения, и они остаются отклонениями, пусть и расцени­ваются как норма в обществах, где они преобладают. Беском­промиссное изучение некоторых культур и их понятия базовой личности (то есть той формы, которую они придают психи­ческой структуре ребёнка) невозможно, если только у нас не хватит смелости сравнить такое развитие с идеальным типом человеческого развития. Мать, отвергающая своего ребёнка до такой степени, что оставляет незаживающую рану на всю жизнь, должна считаться ненормальной, даже если в её культуре это вариант нормы, поскольку она не выполняет свою архетипическую роль: не способствует развитию специфически человеческих качеств ребёнка.

Конкретные фазы и формы динамического распределения агрессии между цельным эго, суперэго, тенью и самостью мы рассмотрим позднее. Агрессия, доступная цельному эго, необхо­дима, поскольку она обеспечивает утверждение эго во внешнем мире, а внутри проявляется в виде самокритики и самоконтроля. Динамическое взаимодействие самости, суперэго и бессозна­тельного меняется с каждой новой констелляцией. Агрессия, направляемая самостью, так же полезна для развития ауто­морфизма или личности в противопоставлении внешней среде и культуре, как доступная суперэго агрессия, которая, напротив, ограничивает адаптацию личности к культуре и окружению.

В естественном процессе дифференциации ребёнка от матери встаёт конфликт между личным аутоморфизмом и первичной взаимосвязью — и здесь возникают ненависть и агрессия, как необходимое оружие в начинающейся борьбе за независимость. Эти вторичные негативные реакции естественным образом компенсируются и интегрируются в первичной взаимосвязи. Лишь нарушение первичной взаимосвязи и сопровождающее его более или менее выраженное нарушение аутоморфного развития способно повлечь за собой неправильное развитие эго.

Если в результате негативной первичной взаимосвязи сфор­мировалось негативизированное эго, эта агрессия не интегриру­ется, и мы получаем явление, к которому полностью применим термин «нарциссизм».

Для детского страдающего эго характерны бессилие и ярость, чередование беспомощности и тревожных сигналов — то есть реакции на стресс, угрожающий жизни. Если ребёнок не впадает в апатию, его эго, находящееся во власти нуминозных сил Ужасной матери, беспокоится, и эта тревога вызывает компенсаторные реакции. Патологическая ситуация ребёнка, брошенного один на один со своей зависимостью и беспомощностью, заставляет его буквально взрываться яростью и агрессией, или, в терминах пищеварительного символизма, пробуждает в нём в садистское, каннибалистическое желание пожрать собственную мать.

Здесь, как и во многих других случаях, психоанализ впадает в заблуждение из-за излишней озабоченности психическими болезнями. Неверно, что «ненависть предшествует любви»[7] или что младенец — садист и людоед с самого рождения. Точно так же и недоверие ребёнка[8] — не врождённое свойство, а реакция на страдания. Такие вот неверные толкования засло­няют позитивную, творческую сторону бессознательного и есте­ственного развития человека, которую аналитическая психология ставит на первый план психической реальности. Патриархальное следствие такого невротического мышления — тайный или открыто признаваемый культурный пессимизм.

Когда эго оборачивается страдающим эго, чей опыт мира, самости и «ты» характеризуется голодом, незащищённостью, беспомощностью, Хорошая мать превращается в негативную Ужасную мать. Если на этой стадии эго уже обрело некоторую стабильность и независимость, в качестве компенсации за эту ситуацию заброшенности и несчастья ему преждевременно пере­даются полномочия. В нормальной ситуации эго развивается под защитой первичной взаимосвязи и может спокойно положиться на заботу Хорошей матери. Но при нарушении первичной взаи­мосвязи страдающее эго вынуждено преждевременно полагаться на себя; оно пробуждается слишком рано, и вся эта ситуация голода и тревоги принудительно тащит его к независимости.

Естественно, что сильно нарушенная первичная взаимос­вязь — как во многих неврозах и психозах — выражается в основном в ощущении «меня никто не любит». Часто его сопровождает почти невыносимое желание (нередко ложа­щееся в основу невроза) компенсировать этот недостаток любви в первичной взаимосвязи интенсивным опытом другой любви.

Райской ситуации первичной взаимосвязи по природе недо­стаёт чётких контуров, и потому её нельзя воспринимать в кате­гориях взрослого сознания. Поэтому её космический характер легко принять за неумеренность, а её открытость — за бесцель­ность. Однако нормальное развитие приводит к формированию аутоморфизма, коммуникабельности, цельного эго и адаптации к окружающей среде. Это развитие не подгоняется принуди­тельно негативным изъятием любви, а, напротив, направляется любовью и доверием. Только страдающее эго, лишённое опыта защищённости — основы любой веры и доверия, — из-за своего недоверия и тревоги вынуждено развивать нарциссизм — выра­жение эго, ограниченного лишь собственными ресурсами.

Именно заброшенность приводит к образованию ожесто­чённого эго — эгоистичного, эгоцентричного и нарциссического. И хотя такая реакция понятна и необходима, она всё же является патологией, поскольку контакт такого эго с «ты», миром и самостью нарушается, а в крайних случаях даже полностью разрывается.

Нарушения первичной взаимосвязи на ранней стадии, когда эго ещё не сформировало свою независимую структуру, приводит к ослаблению эго, и здесь возникает опасность затопления бессознательным и растворения сознания. Однако с негативи- зированным эго ситуация другая. Оно отражает более позднее нарушение, когда консолидированное эго и систематизированное сознание вокруг эго выставляют защиту по всем фронтам, засты­вают и отгораживаются от мира и самости. Эта тенденция негати- визированного эго закрыться от мира усиливает у ребёнка чувство заброшенности и беззащитности. Возникает порочный круг: агрессия, негативизм, ригидность эго сменяются ощущениями заброшенности, недостатка любви, унижения — и эти наборы чувств усиливают друг друга. Это одна из основных причин садо­мазохистских реакций и часто им сопутствующей патологической нарциссической ригидности эго.

Негативизированное эго нарциссично, но не антропо- центрично, поскольку основа антропоцентризма у ребёнка и у взрослого — прочная ось «эго — самость» и, как след­ствие, укоренение личного эго в безличном элементе, универ­сальной для человечества самости. В отличие от нарциссизма, антропоцентрическая позиция отражает успешную первичную взаимосвязь. Именно на её основе у человека развивается антро­поцентрическое чувство защищённости, которое позволяет ему не только считать свою жизнь осмысленной, но и формировать связи с другими людьми.

Стабильность эго при нормальном развитии позволяет личности идентифицироваться с эго-комплексом и центром сознания. Это продолжение цельного детского эго, способное соединять положительное и отрицательное содержание в продуктивное и прогрессивное целое. Задача эго — быть представителем всей личности при столкновениях с внутренним и внешним миром, действовать — по крайней мере, в первой половине жизни — как исполнительный орган центроверсии. Оно выполняет две функции, на первый взгляд взаимоисклю­чающие. С одной стороны, эго с помощью систематизации и интеграции должно создать единство сознания и сохранять его при помощи защитных механизмов. Оно должно предот­вращать затопление и растворение сознания. Эта функция подразумевает усиление эго и защиту от бессознательного — и потому относится к фазе патриархата и патриархального развития эго. Но, с другой стороны, эго и сознание должны всегда оставаться открытыми к потоку изменчивых впечат­лений и влияний, льющемуся из бессознательного и из мира. Только такая открытость позволяет быть в курсе окружающей ситуации и адаптировать к ней личность. Эта позиция эго соот­ветствует матриархальному сознанию; и без живого, гибкого взаимодействия двух этих позиций эго и сознание не могут

О

эффективно функционировать .

Живое функционирование эго снаружи и извне, в патри­архальном и матриархальном аспектах, — это необходимая основа продуктивной интеграции сознания и открытой личности, способной к прогрессивной трансформации и росту. В отличие от стабильного эго с его способностью к интеграции, негати- визированное эго чрезмерно развивает защитные механизмы, становится ригидным. Но поскольку эта ригидность затруд­няет развитие личности, вытесненное содержимое и влечения бессознательного накапливаются и в конце концов прорывают защитный барьер, затопляя сознание. В этом случае колеблю­щаяся двойственная ориентация цельной личности сменяется чередованием ригидности и хаоса, типичным для некоторых психических расстройств.

Даже у среднего взрослого это содержание остаётся бессоз­нательным. Однако анализ здоровых и не очень здоровых людей неизменно выявляет важные связи между (1) нормальной первичной взаимосвязью и стабильностью оси «эго — самость», (2) открытостью для мира и бессознательного и (3) коммуника­бельностью. Также анализ показывает, что нарушение первичной взаимосвязи угрожает всем этим качествам, формируя незащи­щённую, замкнутую, необщительную, асоциальную личность[9].

Однако само по себе нарушение первичной взаимосвязи и то, что ребёнок голоден, одинок и несчастен, ещё не даёт доста­точных оснований для прогноза. Необходимо оценить масштаб нанесённого ущерба, продолжительность негативной ситуации, то, как это нарушение было компенсировано окружающим миром, и — последними, но не в последнюю очередь, — врож­дённые факторы. Если катастрофа произошла не слишком рано и в ранней фазе жизни первичная взаимосвязь была позитивной, вполне возможен компенсаторный опыт Хорошей матери как безличного архетипа природы или как дерева, леса, сада, дома или неба. Здесь следует помнить, что ребёнок живёт в симво­лическом мире мифологической апперцепции. Его мир или, по крайней мере, части этого мира близки унитарной реальности, и сад перед домом, ближайший лес или какое-то дерево могут стать для него воплощением укрытия, где он может спрятаться. Здесь вступает в свои права первичный, архетипический опыт мира, и лес, сад или дерево, символизировавшие Великую мать, в самом деле становятся Великой матерью, готовой принять ребёнка в свои объятия.

Подобные мифологические миры живут в детстве каждого человека. Будучи центрами детских снов и фантазий, они полны тайн. Это таинственный источник жизни; ребёнок окружает его секретными ритуалами и обычно скрывает его существование от взрослых, если только они не вступают в этот мир в качестве его товарищей по играм. Почти навяз­чивое желание слушать истории, рассказываемые в точности теми же словами, что и в прошлый раз, показывает необходи­мость ритуала, позволяющего ребёнку вступить в другой мир, который он также воспринимает как реальность. Вот почему вечер, время, когда ребёнок идёт в кроватку, — это время матери. Мать с её сказками, колыбельными, нежностью и защитой превращается в Великую мать первичной взаимос­вязи. Она приносит чувство безопасности, защищённости, воплощая Мать ночи и богиню Внутреннего мира, в который входит ребёнок. В нашей культуре Бог-отец (и ежевечерняя молитва ему) присвоил себе роль, прежде безраздельно принадлежавшую матери.

Иногда уже подросший ребёнок возвращается к мате­ринскому архетипу, воплощённому в природе. Это может оказаться полезным и в некоторых случаях даже стать для ребёнка спасением, и частично это совместимо со здоровым развитием. Когда отношения с «ты» не переживаются через реальную мать, а становятся зависимыми от материн­ского архетипа, эта связь с человеческим «ты» может быть нарушена. (Разумеется, это относится лишь к тем случаям, когда опыт природы полностью замещает связь с матерью, а не существует параллельно с ней.)

Интенсивная ранняя активация материнского архетипа возможна также при творческой предрасположенности, для которой характерен активный мир архетипических образов. Как мир детства остаётся миром творческой одержимости — мы помним его как символический мир и как опыт унитарной реальности, — так и внутренний образ материнского архе­типа занимает значительное место в психическом мире ребёнка и взрослого человека. Однако при неблагоприятных условиях активация коллективного бессознательного, компенсирующая потерю реальной матери, может быть чревата психозом. Это происходит, в частности, если отсутствует возможность творче­ского выражения этого мира внутренних образов.

Негативное страдающее эго ребёнка — это выражение пато­логически усиленного эго; оно принудительно было введено в это состояние и теперь должно держаться в нём на собственных ресурсах, хотя на данной стадии развития природа ещё не снаб­дила его необходимыми силами. За таким насильственным самоутверждением всегда прячется страх, заброшенность и недо­статок доверия ко всему, что в нормальном случае заключено в первичной взаимосвязи, то есть по отношению к «ты», к миру, самости и бессознательному. Особенность этой опасности в том, что компенсаторное действие психе, которое в нормальной ситу­ации (с помощью оси «эго — самость») создаёт равновесие между отклоняющимися тенденциями эго и его способностью к адаптации, более или менее теряет свою силу.

Негативизированное эго — это эго, основы кото­рого подорваны. Так что его страдания вполне понятны. Его тревожность и фундаментальная неуверенность — это выражение изоляции, потрясающей основы аутоморфного развития и расшатывающей корни эго в самости, то есть в его собственной природе.

Целостная самость рождается в тот момент, когда самость, ранее воплощённая в матери, возвращается в ребёнка и создаёт связь между природной и социальной функцией, уже активизи­рованной в первичной взаимосвязи.

Последствия нарушенной первичной взаимосвязи пока­зывают, что архетип (к примеру, архетип самости) не стоит воспринимать как естественный механизм, функциониру­ющий автоматически. Психическая активация архетипов или, по крайней мере, какой-то их группы — например, Матери, Отца, Мудрого старца — предполагает первичную эвокацию архетипа, соответствующую текущей стадии развития ребёнка, через опыт во внешнем мире.

Эвокация архетипов и связанное с ней высвобождение скрытых психических разработок — не чисто внутрипсихиче- ские процессы; они протекают в архетипическом поле, охватыва­ющем внутреннюю и внешнюю сферы и всегда предполагающем внешний стимул — мировой фактор.

«Дети-маугли», воспитанные животными, развиваются совсем иначе, чем это характерно для рода человеческого; материнский архетип коллективного бессознательного у них не появляется, чтобы компенсировать потерю реальной матери — как следовало бы ожидать, если бы компенсация архетипом была природным, врождённым процессом. Также требует объяснения отсутствие бессознательной компен­сации, наблюдаемое при некоторых неврозах. Это довод против упрощённой гипотезы о том, что бессознательное или же личность в целом неизбежно оказывает компенсаторное воздействие. Однако случаи отсутствия компенсации стано­вятся понятны, если мы принимаем тот факт, что в критиче­ские моменты психического развития личный внешний фактор архетипа (то есть реальная мать или отец) должен быть правильно пробуждён и активирован. В некоторых случаях личный пробуждающий фактор отсутствует или искажается каким-либо образом, и потому функционирование архетипи- ческой структуры психе серьёзно нарушается.

Когда мы говорим, что у архетипа «две ноги», мы подразумеваем, что архетип включает не только внутрипси- хическую предрасположенность, но и мировой фактор. Когда мы говорим, что архетип включается эвокацией, мы подразу­меваем, что архетипическая способность психе должна быть

 

высвобождена с помощью соответствующего мирового фактора.

Мы оставим открытым вопрос о том, применима ли эта интерпретация ко всем архетипам, и на данный момент огра­ничим обсуждение теми архетипами, где в центре симво­лического канона стоит человеческая фигура, как в случае с архетипами отца, матери, старика, старухи, puer aeternus, анимы, анимуса и архетипа ребёнка. Все они присутствуют как латентные образы и связанные с ними символы. Мир, возни­кающий в связи с человеческими архетипами, — это во всех смыслах человеческий, социальный мир. Однако этот человече­ский социальный элемент не следует путать с личным, частным; он трансперсонален и архетипичен. К примеру, первичная взаи­мосвязь между матерью и ребёнком универсальна для всего человечества, она коренится в коллективном бессознательном. Это одно из важнейших условий человеческого существования. Действительно, для постнатального эмбрионального суще­ствования мать — первая межчеловеческая, социальная связь, но, как мы видели, этот социальный элемент, воплощённый в матери, впервые проявляется анонимно, через архетип. Как показывает символизм материнского архетипа, этот архетип первоначально имеет размытый, всеобъемлющий характер, в соответствии с характером первичной взаимосвязи. Лишь со временем, с развитием детского эго и личности материнский архетип приобретает общечеловеческие, а ещё позднее — уже индивидуально человеческие черты.

Но именно потому, что любой человеческий младенец влияет на собственное постнатальное эмбриональное развитие с помощью и через посредство матери (это условие не выпол­няется лишь в редких патологических случаях), понятно и само­очевидно, что врождённый психический образ материнского архетипа нужно высвободить с помощью мирового фактора — реальной матери.

Первичная взаимосвязь — это взаимосвязь двух живых существ, чья инстинктивная тенденция11 побуждает их искать полноты друг в друге; они ориентированы друг на друга; точно так же мужчина и женщина испытывают инстинктивное стрем­ление соединиться. Биологи обнаружили, что в животном мире один инстинкт дополняет другой, как ключ подходит к замку. Это утверждение подходит и к человеческой жизни, хотя и в несколько в другом смысле. Здесь важно не только подчеркнуть трансперсональный, универсальный для человече­ства характер этой связи, но и понять, что она является одной из основ архетипической реальности.

Именно в первичной взаимосвязи наиболее ясно прослежи­вается архетипический контекст, выходящий за пределы психе и личности. Поэтому именно здесь мы вероятнее всего сможем что-либо узнать о происхождении архетипов.

Мы не подвергаем сомнению ни автономию бессознательного, ни спонтанное возникновение архетипических образов. И никоим образом — чтобы предотвратить возможное недопонимание — мы не считаем, что архетип во взрослой, то есть полностью развитой психе, нужно пробуждать извне. Однако спонтанность психе и возникновение в бессознательном спонтанных архетипи- ческих образов ничего нам не говорят об архетипе как таковом. Изначально аналитическая психология толковала его как соот­ветствие внешнему опыту — как путешествие по ночному морю или путь солнца по небу — или как категорию опыта, первичный опыт, делающий возможным опыт вообще.

До настоящего момента большинство аналитических психо­логов довольствовались описанием компенсаторного воздей­ствия архетипа на психе.

Юнг неоднократно — и совершенно правильно — указывал, что в некоторых стрессовых ситуациях может пробуждаться архетипический образ, помогающий матери, вызывая таким образом реакцию во всей личности, а в самых благоприятных случаях даже формируя новую ориентацию. Иными словами, аналитические психологи говорили почти исключительно об архетипических образах и первичных образах психе и коллективного бессознательного. Пона­чалу мы ограничивались только человеческими архетипами и были далеки от того, чтобы предполагать, что мы сможем разрешить этот необычайно сложный комплекс проблем, но, по крайней мере, надеялись, что наш вклад позволит сформи­ровать основу для дискуссии.

Мы уже говорили, что архетип связан с миром и имеет «две ноги» — поскольку у любого психического образа должны быть свои мировые факторы. Это означает, что архетип как таковой — это живое, динамическое поле связанности в унитарной реаль­ности, от которого лишь значительно позже отделяется то, что мы называем психе. Если архетипический образ — представитель этой связи и освободитель всевозможных психических реакций, то архетип как таковой и есть сама связанность.

Подобная связанность — к примеру, в первичной взаи­мосвязи — это архетипическое поле, которое мать и ребёнок в нормальной ситуации заполняют своим физическим и психи­ческим поведением. Оно в равной степени присутствует в кормлении и согревании ребёнка матерью, в сосательном инстинкте младенца и в эмоциональной связи между ребёнком и матерью. Материнское молоко — такая же часть архе­типа (если мы можем вообще говорить здесь о частях), как и улыбка матери и её любящая забота. Для младенца молоко равно матери. И между всеми функциями материнства, которые наше сознание делит на психические и физические, существуют отношения соучастия, смешения, выраженные образами и мифологической апперцепцией психе как символи­ческий канон архетипа Великой матери.

Именно это архетипическое поле, выходящее за пределы психе, при нормальных условиях обеспечивает существо­вание почти парадоксального феномена — живого психо­физического симбиоза двух существ, соединившихся в этом поле, как это требуется для выживания и развития вида. В этом смысле архетипическое поле — и это верно для человеческих архетипов в общем, не только для первичной взаимосвязи, — выражает тот факт, что человечество есть психосоциальное единство[10]. Ни один человек не может существовать и развивать специфически человеческие свойства в изоляции. Существование человека возможно единственно в форме социального существования. Следова­тельно, человеческие архетипы — это выражение отношений между людьми. Этот социальный фактор допсихичен; посте­пенно отделяясь от унитарной реальности, психе начинает формировать образы, выражающие это допсихическое поло­жение вещей и делающие его понятным для сознания. Только когда унитарная реальность представлена в образах, психе может развиваться, дифференцируясь от тела; с появлением сознания унитарная реальность становится полярной, разде­ляясь на субъект и объект.

Когда два человеческих существа столь сильно связаны, их обоюдное влечение формирует двустороннюю связь между ними, высвобождая соответствующие архетипы в психе друг друга. Итак, для запуска этих трансперсональных факторов архетипов требуется два человека. Более того — таким образом они участвуют в унитарной реальности, превосхо­дящей не только индивидуальное, но и просто психическое (я говорю «просто», поскольку внешняя реальность архетипи- ческого влечения, существующая за пределами психического и физического, выходит за его пределы). Когда мы осознаем эту межчеловеческую реальность и «двуногость» архетипа, нам станет ясно, что архетип невозможно пробудить каким- либо спонтанным процессом в психе — иначе материнский архетип проявлялся бы и у детей, брошенных матерями, и они могли бы нормально развиваться, а не превращаться в идиотов или даже гибнуть.

Отношения матери и ребёнка — великолепный пример ситу­ации симбиотического поля, необходимого для высвобождения архетипического образа. После того, как архетип успешно пробудится и завершатся первые стадии первичной взаимос­вязи, архетип может стать автономным и функционировать как независимый орган. Тогда он проявляется через все транспер­сональные символы и свойства, характерные для него — а не только для высвободившей его реальной матери.

Центральный симптом нарушенной первичной взаимос­вязи — изначальное чувство вины. Оно характерно для психических расстройств западного человека. Как бы это странно ни звучало, необходимость нейтрализовать недостаток любви (результат нарушения первичной взаимосвязи) застав­ляет ребёнка не обвинять мир и людей, а чувствовать вину за собой. Этот тип чувства вины проявляется на ранней фазе развития; его не следует путать с более поздним ощущением вины, связанным с разделением Мировых родителей и прояв­ляющемся в эдиповом комплексе, — а тем более не стоит пытаться связать эти ощущения между собой. Очевидно, что изначальное чувство вины — не результат сознательной рефлексии, однако оно ведёт к убеждению, что ребёнок сам виноват в нелюбви к нему, он ненормальный, больной, «прока­жённый» и прежде всего «обречённый». Это убеждение будет в дальнейшем играть определяющую роль в существовании и развитии ребёнка.

«Мифологическая апперцепция» ребёнка, пока ещё не сопровождаемая эго-сознанием, не ощущает дезертирство реальной матери как несправедливость; напротив, мифиче­ский характер матери, составляющий суть архетипа, и форми­рует опыт отвержения. Поскольку мать — это «ты», мир и самость в одном лице, её отступничество погружает мир в хаос, в ничто, «ты» исчезает, оставляя ребёнка в полном одиночестве, или же превращается во врага и преследователя, тогда как собственная самость ребёнка становится воплоще­нием Ужасной матери. В этой мифологической ситуации сама жизнь, в образе Великой матери, отворачивается от ребёнка, и не остаётся ничего, кроме смерти. Как для опыта ребёнка «отсутствие» и «смерть» равнозначны, так и отсутствие матери означает для ребёнка его смерть. Великая мать первичной взаимосвязи — это богиня судьбы, от милости или немилости которой зависит жизнь или смерть, пози­тивное или негативное развитие; более того, её отношение к ребёнку — высший суд, и потому отвержение для ребёнка идентично неизвестной, но несомненной вине.

Ощущение первоначальной вины восходит к стадии до формирования эго. Поэтому взрослому эго кажется, что это чувство вины терзало его с самого рождения. Изначальная вина заставляет ребёнка связывать нарушение первичной взаи­мосвязи с его собственной виной или первородным грехом.

Поскольку самость ещё толком не сформировалась, независимой оси «эго — самость» ещё не существует, а мать, отвернувшаяся от ребёнка, столь величественна и божественна, что невоз­можно и помыслить об оспаривании её приговора, её осуждение воспринимается как высший суд. И на этой фазе ребёнок возла­гает вину за все несчастья на единственное существо — себя самого. Часто бывает, что дальнейшее развитие отношений ребёнка с отцом компенсирует ущерб. Иначе это чувство вины превращается в комплекс, всю жизнь медленно разруша­ющий личность, если позднее он не разрешается, поднявшись в сознание или ассимилировавшись.

Ощущение вины в матриархальной фазе, вырастающее из нарушенной первичной взаимосвязи, соответствует формуле: «Быть хорошим значит быть любимым своей матерью; ты плохой, потому что мать не любит тебя». Негативная первичная взаимосвязь в раннем детстве вызывает даже не частичное, а полное расстройство; ребёнок, исключённый из первичной взаимосвязи, исключён и из естественного миропорядка и начи­нает сомневаться, оправдано ли его существование.

В примитивной психологии у болезни или несчастья всегда должна найтись причина; однако не такая, которую мы назы­ваем естественной, а моральная либо логическая. Обвинить нужно какое-то зло — злого волшебника, злых духов или же проступок самого пострадавшего. И такое соответствие несча­стья, страдания и вины не ограничивается Книгой Иова; оно уходит глубоко в религиозное сознание человека, как древ­него, так и современного. Разумеется, позднее это первона­чальное ощущение вины рационализируется и включается в развитие негативизированного эго, а ещё позднее — эдипова комплекса. Однако анализ показывает, что это чувство вины, будучи неанализируемым элементом психе, сопротивляется всем попыткам объяснить его или поднять на уровень сознания. Похоже, что единственный способ избавиться от этого чувства вины и его последствий в первой половине жизни — создать ситуацию переноса, воспроизводящую первичную взаимос­вязь, и таким образом восстановить повреждённую ось «эго — самость». Если же структурные повреждения не так серьёзны, можно рассмотреть возможность внутрипсихического процесса, в котором появляется Великая хорошая мать и побеждает нега­тивный элемент, возникший в результате нарушения первичной взаимосвязи[11]. Но как правило, такой процесс может иметь место уже во второй половине жизни.

Последующее развитие эго или рационализации неспо­собны — или способны, но с огромным трудом, — заглушить первоначальное чувство вины. Так происходит потому, что нарушение первичной взаимосвязи наносит серьёзный ущерб личности и даёт толчок патологическому развитию, которое — несмотря на отсутствие объективной вины ребёнка — приводит к образованию негативизированного эго и включает неесте­ственно высокую эмоциональность, сильные неинтегриро­ванные агрессии, а также эгоцентричную, нарциссическую, асоциальную позицию, осознаваемую эго. Такое эго, лишённое любви и терпеливости первичной взаимосвязи и потому неспо­собное к интеграции, терпимо к себе не больше, чем к кому-либо другому. Там, где в нормальном случае развивается суперэго, здесь появляется агрессия, направленная на себя же, вдобавок ко всем прочим агрессиям, осаждающим эго.

Пытаясь достичь понимания психической структуры и её внутренней динамики с позиции аналитической психологии, мы сталкиваемся с проблемой одновременно структурной и генети­ческой. Сейчас мы должны попытаться пролить свет на отно­шения эго с самостью с одной стороны и эго с суперэго с другой, поскольку проблему тревожности и вины, столь часто занима­ющих центральное место в расстроенной психике, невозможно решить без понимания этих контекстов.

 

Суперэго рождается и становится важным, когда ребёнок выходит из первичной взаимосвязи или, иными словами, матри­архальной фазы психического развития и вступает в патриар­хальную фазу, в которой доминирует отцовский архетип. Тогда как матриархальной фазой управляет в основном природа, патриархальная фаза несёт с собой систематизацию сознания, разделение сознания и бессознательного и доминирующее влияние «Отцов», то есть преобладающего культурного канона, являющегося выражением отцовского архетипа, соответствую­щего текущему времени и культуре.

Мы выделяем два уровня вины, соответствующие двум этим фазам. Даже при нормальном развитии уже на сравни­тельно ранней стадии возникает патриархальное чувство вины. Однако это чувство вины, реакцию ребёнка на ту роль, которую культурный канон играет в его воспитании, следует считать вторичным; его причины и последствия определить сравнительно легко, как и нейтрализовать его. А вот изначальное чувство вины, предшествующее ему, матриархально; иррациональность, которую оно вызывает в эго на ранней стадии развития, трудно понять и излечить.

Фрейд пишет о «негативной терапевтической реакции» и о «чувстве вины, которое находит удовлетворение в болезни и не желает отказаться от наказания в виде страданий». «Приве­дённое описание, — продолжает он, — применимо к самым крайним случаям этой ситуации, но в большинстве случаев также

следует считаться с этим фактором, хотя и в меньшей мере —

14

например, во всех сравнительно сложных случаях неврозов»14. По-видимому, здесь он как раз описывает «изначальное» чувство вины.

Фрейд совершает ошибку, производя суперэго от эдипова комплекса и вообще от отца; он считает его авторитетом, источ­ником которого является интроекция. Как это часто случалось с Фрейдом, это заблуждение возникло из-за того, что он хотел одновременно подвести филогенетическую основу суперэго, которая — как предполагают его размышления о тотеме и отцеубийстве — предполагает наследование повторяюще­гося индивидуального опыта. Более того, Фрейд видел женщин в довольно странном свете, с его точки зрения они, строго говоря, не имеют ничего общего с зарождением морали[12]. (Ниже мы увидим, что открытия Фрейда приобретают новое значение, если их рассматривать не с личностной позиции.)

Если прослеживать мораль назад к истокам, к матри­архальной фазе, мы столкнёмся не только с изначальным чувством вины, родившимся из нарушения первичной взаи­мосвязи, но и с позитивным фактором, соотносящимся с этим негативным развитием. А именно: если первичная взаимосвязь успешна, первичный этический опыт матриархата соответствует филогенетическому этическому опыту матриархальной фазы развития человечества. Опыт самости через посредство матери в первичной взаимосвязи и формирование целостного эго застав­ляют ребёнка почувствовать не только собственную слабость, зависимость и беспомощность, но одновременно и защищён­ность, безопасность в упорядоченном мире. Тот факт, что опыт самости, продуктом которой является эго, мы получаем через мать, доверяясь ей в унитарной реальности, — это основа веры человека не только в себя и в «ты», но и в согласованность, упорядоченность мира. Гармония с этим естественным миро­порядком и есть первичный этический опыт матриархальной эпохи — и она же, что характерно, является этическим стан­дартом взрослой женщины.

Детская формула: «Каким тебя любит мать, таким ты и должен быть» — и, при успешной первичной взаимос­вязи, — «таким ты и являешься» — это основа опыта мира, в котором антропоцентрическое ощущение существования ещё не отделено от естественной встроенности во всеобъемлющую реальность. Внутренний закон инстинктивного порядка — это (бессознательно) направляющая мораль. Аутоморфизм форми­рования себя, направляемого бессознательным, основанный на успешной первичной взаимосвязи с её эротическим компо­нентом взаимной любви, находится в гармонии с внутренним и внешним этическим законом. Если применять формулировку Фрейда, религия, мораль и социальные чувства пока остаются одним целым, и их общий корень находится в первичной взаи­мосвязи; от её успешности зависит развитие этих основных составляющих высшей жизни человека. Филогенетически порядок и мораль Великой матери обусловлены опытом собственного тела ребёнка, а также мирового ритма дня, ночи и времён года. Этот ритм определяет жизнь всего органического мира, и основные ритуалы человечества состроены с ним; быть встроенным в этот ритм означает, на матриархальной стадии, быть, в общем и в частности, в порядке.

В нормальных обстоятельствах то же самое происходит и онтогенетически через связь ребёнка с матерью, при условии, что она не нарушает естественный ритм ребёнка, а подстраива­ется под него. С помощью гармонии между ритмами ребёнка и матери — а последний в первичной взаимосвязи воспринима­ется ребёнком как идентичный его собственному — образ матери становится представителем внутреннего и внешнего порядка. Пока мать чувствует нужды ребёнка и действует соответ­ственно, врождённый порядок ребёнка согласуется с порядком, претворяемым матерью. Опыт любви и гармонии с высшим порядком, который одновременно соответствует собственной природе ребёнка — это первая основа морали, не принужда­ющей человека, а позволяющей ему неспешно развиваться. И вновь мы видим основу мирового порядка, охватывающего внешний и внутренний мир, к которому ребёнок принадлежит, в котором он укрыт, как в матери, содержащей его.

Корень самой ранней и основной матриархальной морали следует, таким образом, искать в гармонии между ещё не раско­лотой целостной личностью ребёнка и самостью, находящейся в матери. Этот базовый опыт гармонии с самостью и есть основа аутоморфизма. Во второй половине жизни он появляется снова в виде моральной проблемы индивидуации. Стать и оставаться целостным возможно, лишь находясь в гармонии с мировым порядком, с тем, что китайцы называют Дао. Тот факт, что эта матриархальная мораль основана не на эго, а на целостной личности, отличает её от вторичной эго-морали патриархальной стадии сознания.

Этот первичный матриархальный опыт порядка форми­рует ребёнка и становится позитивной основой его социального чувства, которое Бриффолт первым сообразил производить от связи матери с ребёнком, поскольку оно существовало на протяжении всей истории человечества[13]. И здесь Фрейд был снова введён в заблуждение своими патриархальными пред­рассудками и излишним вниманием к отцовскому архетипу. «Даже сегодня, — пишет он, — социальные чувства появля­ются в индивиде как сверхструктура, выстроенная на импульсах ревности и соперничества с братьями и сёстрами»[14].

Действительно, часть социального сознания, основанная на сдерживании и подавлении негативных импульсов, появ­ляется именно таким образом, но «мораль совести», то есть адаптация эго к запретам общества, не имеющая ничего общего с социальным чувством, — это уже вторичное явление. Ей предшествует истинное социальное чувство, которое разви­вается в позитивной первичной взаимосвязи и служит основой всех отношений индивида с окружающими. Оно соответствует первичному опыту порядка и сверхструктурой не является.

Здесь может возникнуть вопрос, связан ли вообще опыт порядка матриархальной стадии каким-либо образом с моралью и не является ли он просто естественно гармоничным, но нахо­дящимся за пределами морали чувством бытия. Но поскольку искажение позитивного опыта порядка в первичной взаимосвязи неизбежно вызывает изначальное чувство вины, мы опреде­лённо можем говорить о моральном опыте.

По мере развития сознания и перехода от материнского архе­типа к отцовскому, от унитарной реальности к поляризованному

 

миру сознания, эго постепенно обретает независимость. Оно становится самостоятельным, выбираясь из безопасных объятий первичной взаимосвязи и самости. На первой стадии, под прикрытием первичной взаимосвязи, самость переместилась из матери в ребёнка, и сформировалось целостное эго. Теперь же начинается новый процесс развития, ведущий к постепен­ному разделению систем и противопоставлению эго самости.

Пока эго содержится внутри материнской самости, эта самость играет роль упорядочивающего принципа и един­ственного морального авторитета. Только с возникновением конфликтов между эго и самостью в процессе дифференциации возникает и конфликт между различными типами моральных авторитетов внутри личности. Эти конфликты играют крити­чески важную роль как при нормальном, так и при патологиче­ском развитии эго.

В «Происхождении и развитии сознания» доказывалось, что эго — не просто «представитель внешнего мира», делающий внешний мир доступным для бессознательного и Ид с его слепой ориентацией на принцип удовольствия, как считал Фрейд («Ид получает опыт внешнего мира только через посредство эго»18). С позиции аналитической психологии, целостная психическая система, частью которой является бессознательное, не отрезана от внешнего мира, но рождается в контакте с ним и развива­ется в этом мире и через его посредство. Как и у животных, наш инстинктивный мир бессознательного с его реакциями и прави­лами — «от мира сего». Он не ведёт уединённое, отдельное существование, которое следовало бы адаптировать к реальности при помощи эго и сознания. Постоянная адаптация инстинктов к миру — непременное условие и основа как человеческого, так и животного существования.

Роль эго-сознания заключается в том, чтобы привести коллективные реакции бессознательного с их ориентацией на внешний мир в гармонию с разнообразными требованиями, налагаемыми уникальной объективной и субъективной ситуа­цией индивида. Коллективное сознание культурного канона, то есть набора ценностей и требований, предъявляемых коллективом, следует также считать частью объективной ситуации. Чтобы выполнить свою синтезирующую функцию, эго должно добиться равновесия между конфликтующими внешними и внутренними запросами коллектива и личности соответственно.

Принимая свою роль в этом мире, эго попадает в конфликт, который будет оказывать на него глубокое влияние на протя­жении практически всего его существования. Если бы эго было всего лишь представителем оси «эго — самость» и исполнительным органом аутоморфизма, оно вступало бы в конфликт только и единственно с природой. Его существо­вание — по крайней мере, сознательное существование — как и у животных, не имело бы других целей, кроме самосохранения и самоутверждения перед лицом окружающего мира. Но наша ситуация существенно усложняется и обогащается социальной констелляцией человека.

Человеческое эго с самого начала растёт в человеческой среде, и даже бессознательные архетипические факторы, частично определяющие его развитие, также изначально специфичны для человека. Говоря о коллективном бессоз­нательном и об архетипах, формирующих и определяющих человеческие реакции, мы в значительной степени подразу­меваем факторы, характеризующие человеческий род как таковой, то есть отличающие человека от животных. Эго человека должно врастать в определяющую его коллек­тивную культуру, и это само по себе специфическая черта развития человека. Должны реализоваться некоторые пред­расположенности; личности родителей активируют и помо­гают сформировать архетипическую ситуацию, но не создают её с нуля. Человеческая природа сама определяет архетипи- чески обусловленное развитие на первой стадии жизни, когда доминирует материнский архетип; на второй стадии преоб­ладает архетип отца. Эту архетипическую ситуацию обычно воплощают и, как мы уже видели, частично формируют реальные родители; однако эти стадии развития включают не только семейную историю ребёнка, но и выходят далеко за её пределы, охватывая развитие человечества с существования


в природе до существования в природе и культуре. Покидая первичную взаимосвязь и входя в социальное окружение, каждый ребёнок сталкивается с необходимостью пройти тот же путь психического развития, что и всё человечество в целом, выйти из-под покровительства бессознательного и вступить в двойственную природу взрослой человеческой психе, одновременно сознательной и бессознательной.



[1] Martin Buber, Des Baal-Schem-Tow Unterweisung im Umgang mit Gott. Berlin, Schocken, 1935.

[2] Martin Buber, Die chassidischen Bucher, Hellerau, Jakob Hegner, 1928.

[3] Weiss, Edward and English, Oliver Spurgeon, «Psychosomatic Medicine», London, Philadelphia, Saunders, 1943, p.23.

[4] Сонди считает, что эго на этой стадии, не идентичное самости, «не занимает никакой позиции». Но, по нашему мнению, любая реакция и любое независимое выражение приравнивается к «заниманию позиции».

[5] Иохан Хёйзинга, «Homo Ludens» («Человек играющий»).

[6] Абрам Кардинер, «Индивид и его общество». Маргарет Мид, «Пол и темперамент».

[7] Мелани Кляйн, там же.

[8] Erik Erikson, «Wachstum und Krisen der gesunden Personlichkeit», Stuttgart, Klett, 1953.

[9] Самоочевидно, что асоциальные черты и негативизированное эго ещё не делают так называемое «социальное поведение» невозможным. Компенсация, социализация и сублимация могут помочь вернуть баланс. Более того, то, что сегодня сходит за социальное поведение, это вовсе не то же самое, что подразумевает под этим термином психология. К примеру, развитие агрессии с её стремлением к соревнованию и подавлением аутоморфизма во многих обществах считается социальным идеалом. В таких обществах ещё нет понимания того, что подобные тенденции воспитывают патологические формы личности, акцентуация которых ведёт к милитаристическим идеологиям или к прикрывающемуся философией нигилизму — выражениям изолированного негативизированного эго, потерявшего доступ к миру и самости.

[10] Вероятно, это верно и для нечеловеческих организмов, обитающих в архетипическом поле, с их инстинктивным, чуждым нам знанием.

[11] Здесь я лишь мимоходом упомяну ещё один, более удачный способ преодолеть негативную первичную взаимосвязь ещё в детстве — а именно усиленную компенсаторную связь с отцом. Это развитие характерно для героических мифов. Хороший пример — миф о Геракле, которого богиня, Ужасная мать, попыталась убить, послав к нему змей. Но благодаря тесной связи с отцом Зевсом Геракл побеждает: он душит змей и тем самым ещё в колыбели вступает в героическую борьбу с могущественной Ужасной матерью. Но из мифа ясно, что только вмешательство богов помогает освободить героического ребёнка из негативной сферы Ужасной матери.

[12] Там же: «По гипотезе, изложенной в «Тотем и табу», они (религия, мораль и социальное чувство) филогенетически приобретались в отцовском комплексе; религия и моральное ограничение — путем преодоления прямого эдипова комплекса; социальные же чувства вышли из необходимости побороть соперничество, оставшееся между членами молодого поколения. Во всех этих этических приобретениях мужской пол шел, по-видимому, впереди; но скрещенная наследственность сделала их и достоянием женщин».

[13] Бриффолт, «Матери».

[14] Фрейд, «Я и Оно».

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики