Четверг, 08 октября 2015 13:03

Эрих Нойманн Ребенок Глава 2 Первичная взаимосвязь и развитие взаимосвязи «Эго - Самость»

Эрих Нойманн

Ребенок

Глава 2

ПЕРВИЧНАЯ ВЗАИМОСВЯЗЬ И РАЗВИТИЕ ВЗАИМОСВЯЗИ «ЭГО - САМОСТЬ»

 

Как реальная мать вскармливает физическое тело ребёнка, так и развитие его психики, взаимосвязи между эго и само­стью, зависит от психической пищи, предоставляемой материн­ской фигурой. В этом контексте первичная взаимосвязь с матерью позволяет ребёнку получить четыре базовых вида опыта.

В то время, когда мать и ребёнок ещё составляют неразде­лимое единство, первичная взаимосвязь заменяет для малыша все другие связи: с его собственным телом, с самостью, с «ты» и с миром. Она выступает в качестве основы развития, в процессе которого ребёнок учится жить в своём теле, жить со своей само­стью, жить с кем-то и жить в этом мире.

Как мы заметили, при нормальной первичной взаимосвязи для постнатального эмбрионального периода (когда самость ребёнка ещё воплощена в матери) характерно отсутствие проти­воречий, полное единение с матерью. Малыш заключён в мягкий безопасный кокон, который одновременно представляет мать, мир, тело и самость. Он пребывает в безмятежной дремоте, почти как в первой, утробной фазе. Этой стадии соответствует символизм тепла, сытости, безопасности и заключения в мате­ринском сосуде.

Мать, представляющая самость, практически мгновенно компенсирует все неудобства и беспокойства, способные пробу­дить эго, — голод, жажду, боль, холод и так далее, — неиз­менно восстанавливая мирную сонную гармонию и единство мира-«ты» и тела-самости.

То, как мать взаимодействует (или не взаимодействует) с биопсихическим единством ребёнка, очень сильно влияет на формирование эго, поскольку независимое сознание ребёнка и позитивные и негативные реакции эго тесно связаны с его телесным опытом. Нежность, удовлетворённость, дремота дают чувство нужности и безопасности, то есть необходимую основу для нормального социального поведения и ощущения безопасности в мире, а также для первого и самого важного подтверждения независимого существования ребёнка. Инстинкт самосохранения, выражающийся в стремлении питаться, это самый основной инстинкт из всех; проявляется он, разумеется, через тело и представляет телесный опыт. У человека он неразрывно связан с матерью, и это формирует неразделимость аутоморфизма и отношений с «ты», харак­терную для ранних стадий развития.

Изначально на развитие независимой личности ребёнка направляется большой поток либидо — это заложено в самой природе аутоморфизма. Когда эго обретает независимость, оно также ориентируется на это развитие, и это не следует считать инфантильной, а уж тем более патологической тенденцией. Баланс, характерный для нормальной первичной взаимосвязи, до того, как ядро эго и его части соединятся в одно целое, уже содержит в себе, хотя и неявно, то продуктивное напряжение между «я» и «ты», из которого развивается здоровая личность.

Ранее[1] мы уже говорили о важности телесной самости и метаболического символизма уроборической фазы для прими­тивной психологии, для мифологии и обрядов, и отмечали, что эта филогенетическая фаза имеет онтогенетическое соответ­ствие в раннем детстве человека. Телесная самость, целостное биопсихическое единство, — это регулирующая власть, руко­водящая в соответствии с интересами целостности. Она отве­чает, практически в одиночку, за направление биопсихического развития ребёнка, включая прохождение им архетипически обусловленных фаз. Как мы уже знаем, на ранней стадии мать как воплощённая внешняя самость дополняет телесную самость ребёнка. В унитарной реальности первичной взаимосвязи они ещё не отделены друг от друга.

Одна из основных трудностей развития ребёнка состоит в том, что в уникальном, индивидуальном теле ребёнка эго должно постепенно занять своё место. Этот процесс, идущий рука об руку с развитием детского эго, объясняет, почему так важен любой телесный опыт на ранней стадии развития.

Параллельно с этим процессом происходит перемещение самости от матери к личности ребёнка — с окончанием этого развития ребёнок входит в первую стадию автономии; именно после этого образования унитарной самости можно считать ребёнка по-настоящему родившимся[2]. При первичной взаимос­вязи опыт детской личности в основном, хотя и не полностью, относится к уровню тела, а точнее, двух тел: матери и ребёнка. Поэтому средоточиями опыта являются основные функции тела: дыхание, крик, глотание, мочеиспускание и испражнение как активные действия, а также пассивные ощущения согревания, заботы, умывания, купания. Поверхность тела с его эрогенными зонами — это основной источник детского опыта себя и окру­жающих; младенец ощущает всё, так сказать, на собственной шкуре. Кожа, посредством которой ребёнок вступает в контакт с окружающим миром, — это поле его опыта мира, а пищевари­тельный тракт, от орального «входа» до анально-уретрального «выхода», является полем опыта внутреннего. Эти пограничные зоны, где происходит обмен между внешним и внутренним, крайне активны, и ребёнок начинает осознавать их в первую очередь. На фоне общего ощущения тела и удовольствия от поглощения пищи, которое удовлетворяет основное пищевое влечение и даёт ощущение наполненности, сравнимое с «пищевым оргазмом», постепенно выделяются отдельные зоны тела как точки концен­трации опыта.

Поскольку в первой фазе развития ребёнка преобладает инстинкт самосохранения и стремление к саморазвитию, акцент здесь смещён на символизм питания, поскольку еда не просто даёт телу полезные вещества для роста, но и означает жизнь, радость жизни, силу жизни. Материнское молоко, таким образом, — это нечто намного большее, нежели просто пища. Это символ дружелюбного мира и архетипа Великой Хорошей матери (что для младенца одно и то же). Этот архетип воплощает сущность позитивного дуального единства; это питание, утоление жажды, безопасность, тепло, защита, удовольствие, спасение от одиночества, устранение боли и дискомфорта, возможность отдыха и сна, ощущение себя в мире и в жизни как дома.

Особенно выделяя оральную и анальную зоны, Фрейд отмечал важность пищеварительного тракта, его входного и выходного отверстий. Однако он ограничил эту теорию эрогенными зонами и считал желания, связанные с этими зонами, предварительной стадией сексуального развития; этот подход оказался ошибочным. Лишь при условии понимания связи между биопсихическим развитием человека и соответству­ющим символизмом можно разобраться в связях между архети- пически обусловленной фазой с одной стороны и развитием эго и самости — с другой.

«Молоко», конечно же, относится к оральной сфере, но здесь оральное символизирует вообще любой обмен с окружающим миром. Рот обладает космическим и социальным смыслом, выходящим за границы конкретного, материального значения эрогенной слизистой оболочки. Как и всё тело, а в особенности уже выделенные нами зоны, рот на этой стадии — и в большой степени на более поздних стадиях — составляет психологиче­ское единство. Это часть символического мира и символиче­ского восприятия мира. Не случайно поцелуй как выражение определённой ситуации между двумя людьми — нечто большее, нежели просто стимуляция слизистой рта. Решающим фактором здесь остаётся базовый символический опыт выхода наружу, в мир, к «ты» — и связь с «ты».

Принятие пищи, дыхание и речь также напрямую связаны со ртом. Оральные действия — это не только сосание и облизы­вание, но и разговор, пение. Следовательно, если нечто называют оральным, речь идёт не о выражении инфантильного состояния либидо, как привыкли считать психоаналитики, а о проявлении важнейшего архетипического символического мира. Конечно, в младенце этот мир лишь начинает зарождаться и тесно связан с его существованием; однако на протяжении всего человеческого существования он сохраняет, как в духовной, так и в психиче­ской области, огромное символическое значение, которое нельзя свести просто к инфантильному состоянию.

Говоря о пищеварительном уроборосе, мы подразумеваем, что для младенца весь человеческий опыт проявляется на базовом уровне пищевого влечения и символизма. Ещё раз подчеркнём: пища, принятие пищи — как вновь и вновь показывает симво­лизм мифов, языка, снов и сказок, — означают способ интер­претации мира и интеграции в него человека.

Как мы уже знаем, ребёнок, лишённый первичной взаи­мосвязи с матерью, заболевает — не физически, а психически. Болезнь проявляется в постепенном угасании его интереса к жизни, и её нельзя вылечить просто кормлением — необ­ходимо восстановить первичную взаимосвязь, чтобы малыш получил полноценное «питание». Таким образом, когда мы говорим о символическом и всеобъемлющем «теле» первичной взаимосвязи, мы пытаемся, как можем, описать изначальное единство внутреннего и внешнего, ту реальность, в которой живёт человек на ранней стадии развития (как онтогенетиче­ской, так и филогенетической). Именно наше поляризующее сознание впервые пытается — зачастую не совсем адекватно — разделить унитарную реальность на физическую и психическую, на реальные и абстрактные элементы.

Для эго ребёнка, которое поначалу просыпается лишь время от времени и, под действием мощных потоков либидо, медленно выходит из оцепенения, реальность поначалу существует лишь в виде отдельных фрагментов. Эти фрагменты реальности нуждаются в серьёзной «зарядке», поскольку именно этот заряд позволяет эго воспринимать их. На этой ранней стадии выделяются эрогенные зоны, открытые Фрейдом; их можно также назвать гносеогенными, поскольку они отвечают не только за удовольствие, но и за познание реальности[3]. Лишь рассматривая этот феномен в свете человеческой ситуации как целого, мы можем прийти к правильному пониманию развития ребёнка. В мифах, ритуалах и языке, который сохранил свой символический характер до наших дней, самое раннее познание мира выражается через символизм тела. Воспринять = съесть, принять в себя; понять = переварить, ассимилировать; отвер­гнуть = исторгнуть. Можно привести ещё множество примеров телесного символизма, описывающих первоначальное познание мира человеком[4].

Самое первое познание мира и начало развития эго, в теле и его посредством, происходит в условиях неразрывного единения с матерью — не только с её телом, обеспечивающим тепло, питание и защиту, но и с бессознательной любовью ребёнка к матери и с сознательной и бессознательной любовью матери к ребёнку и его телу. Поскольку на ранней стадии чело­веческого развития любовь и знание, развитие эго и отношения с «ты» тесно переплетены, первичная связь с матерью и в этом отношении имеет решающее значение. Резкий разрыв этой связи может привести к идиотии ребёнка[5], тогда как нормальная, позитивная связь обеспечивает основу — не единственную, конечно, — открытости миру, необходимой для последующего интеллектуального развития ребёнка. Вот ещё одна причина того, почему «Великая мать» в позитивном аспекте — не только та, кто дарит жизнь и любовь; в высшем проявлении это София, богиня знания и мудрости[6].

На этой стадии весь психологический процесс протекает в пределах первичной взаимосвязи и стимулируется матерью как самостью. При нормальном развитии на этом этапе ещё не существует разделения на позитивный полюс головы и нега­тивный, подозрительный и порой даже отвергаемый нижний полюс, включающий анальные, уретральные и позднее гени­тальные процессы. Пока что все биопсихические процессы, как приятное сосание, так и опорожнение кишечника, — всё это «любовь»; вся телесная самость с её эрогенными и гносе- огенными функциями служит для ребёнка живым источником удовольствия и развития.

В этой уроборической фазе опыт тела обладает полнотой, которая позднее будет утеряна безвозвратно, поскольку восприимчивость, продуктивность и пассивность, мужествен­ность и женственность переживаются на обоих полюсах тела и связаны с систолой и диастолой, с поглощением и выделением. Здесь главную роль играет оральный полюс — голова, хотя анальный полюс для ребёнка ничуть не менее важен. Унитарная реальность управляется дыханием как связующим звеном между внутренним и внешним, а также первым самоочевидным движением интроверсии и экстраверсии. Второй фактор — крик, подготовка к речи, поскольку именно с помощью крика эго получает опыт окружения, облегчающий дискомфорт. При всасывании и глотании пищи внутренний мир — который, однако, не считается чем-то отдельным, — становится тёплым, приятным, наполненным, так что здесь экстраверсия снова связана с интроверсией, которую в самом полном смысле слова можно назвать удовлетворением.

Как нам стало известно после теории Фрейда, противо­положный, анальный полюс также имеет огромное значение. Однако здесь напряжение и расслабление переживаются не только как дискомфорт и удовольствие. Первые ощущения усилия, завершения, создания для ребёнка связаны с актом дефекации, которому матери в нашей культуре уделяют большое внимание, что даёт позитивный источник стимуляции. Хотя матери не так давно начали придавать столь большое значение естественным отправлениям младенцев — и это в большой степени заслуга наших современных познаний в области детского метаболизма, — нежная забота о малыше и, как след­ствие, усиление анальной стимуляции, несомненно, существо­вали с начала появления человечества.

Однако анальный полюс также отвечает за созидание. «Выразить свой внутренний мир» на телесном уровне — значит что-то выпустить из себя, создать нечто материальное, кусочек мира. Далее мы ещё поговорим о связи между самовыражением и рождением ребёнка. Связь между творцом и его творением на этой стадии присутствует точно так же, как и позднее, когда связь между выражением и телесной совокупностью будет отра­жена и на других уровнях.

Эрнст Кассирер объяснил, как примитивный человек получает опыт времени и пространства с помощью положения тела, и поместил развитие речи — у человечества в целом и у ребёнка — в тот же контекст, то есть в зависимость от основ­ного опыта тела, или от того, что мы называем телесной само­стью. Кассирер пишет:

«Словно все мысленные и идеальные отношения постижимы для языкового сознания лишь через проекцию на пространство, через аналогическое „отображение** на нем этих отношений. <...> Уже в первых словах детской речи, в детском лепете четко различаются соче­тания звуков с „центрипетальной“ тенденцией и звуков с „центрифугальной“ тенденцией. Звуки m и так же ясно обнаруживают указание на движение внутрь, как разря­жающие свою энергию вовне взрывные звуки p и b, t и d свидетельствуют об обратном устремлении. В одном случае звук выражает стремление указать возвратным движением на сам субъект, в то время в другом звук содержит соотнесенность с „внешним миром“, указание на нечто внешнее, дальнее, на движение прочь от себя. Если в одном случае звук соответствует жестам, отра­жающим желание схватить, охватить, привлечь к себе, то во втором — жестам указания и отталкивания. Это изначальное различие объясняет удивительное одно­образие первых „слов“ детского языка по всей земле.

И если попытаться проследить истоки и наиболее ранний звуковой облик указательных частиц и местоимений различных языков, то одни и те же сочетания звуков обнаруживаются в одинаковой или сходной функции»[7].

Пиаже также указывает, что опыт мира для ребёнка начина­ется с тела и телесного символизма.

Нам очень тяжело понять мир ребёнка, а в особенности младенца, именно потому, что его первичная унитарная

реальность столь радикально отличается от нашего поляризован­ного мира сознания. Мы уже говорили о том, что примитивный

° 8 ° человек приравнивает окружающий мир к телу[8], и на этой

стадии женское тело, тело матери, является мировым телом.

Пребывание «в мире» изначально переживается как пребывание

«внутри чего-то», в лоне Великой матери — и до сих пор мы

пользуемся выражением «на лоне природы».

Первичная унитарная реальность не просто предшествует нашему опыту — она остаётся основой этого опыта даже после того, как наше сознание приобретает независимость и начинает формировать свою объективно-научную картину мира.

Мы часто подчеркивали необходимость развития сознания; но мы также указывали, что сознательный опыт, с его неиз­бежным делением на субъективное и объективное, — это опыт лишь ограниченного сегмента реальности. Другими словами, с помощью нашего ясного сознательного видения мы воспри­нимаем меньшую часть реальности, нежели та, что доступна психической целостности, которая получает опыт унитарной реальности[9]. Так называемому овеществлению сознания неиз­бежно сопутствует потеря эмоций и либидо, в результате чего мы можем воспринимать лишь мёртвые фрагменты, оторванные от живого целого[10].

Но ребёнок живёт в мире унитарной реальности, ещё не разделённом сознанием на противоположности. Даже после того, как он появился на свет и его самость переместилась из матери в его собственную телесную самость, он получает опыт мира в рамках и посредством первичной взаимосвязи с матерью. «Он чувствует, — пишет Пиаже, — что вся вселенная подчинена ему и находится „в общности“ с ним»[11]. Между самостью младенца и окружающим миром устанав­ливается поистине магическая идентичность, participation mystique. Самость ребёнка проявляется в форме телесной самости как биопсихической целостности, а мир ощущается как единое целое с самим ребёнком.

Для ребёнка, как и для первобытного человека, всё, что наше сознание рассматривает как свойство или функцию, является мате­риальным объектом, веществом, воплощением. Пиаже пишет, что ребёнок «оплодотворяет реальность, и мысль он восприни­мает так, как если бы она принадлежала к категории физических, материальных объектов». Только с пониманием этого равен­ства «тело-мир-природа» и его естественной связи с первичной взаимосвязью становится возможен истинный, а не упрощённый подход к психе ребёнка и примитивного человека.

Изначально мир — это всегда материнский мир, начиная с того момента, когда весь мир ребёнка — тело матери. Мелани Кляйн пишет о детском мире: «внутри материнского тела нахо­дится множество вещей»; и об отношении ребёнка к материнской утробе: «Эта часть становится воплощением всей личности как объекта и символизирует одновременно внешний мир и реаль- ность»[12]. Речь идёт опять же о равенстве «тело-сосуд-мир», о котором мы уже говорили.

Ошибка Мелани Кляйн, исказившая многие её открытия и заключения, состоит в том, что она принимает конкрети- стический взгляд на символически-мифологический мир ребёнка и раннего человечества. Конечно же, ребёнок считает свой мир реальным; и тем не менее это символический мир. Поэтому высказывания ребёнка следует всегда восприни­мать как символические, а не толковать рационалистически с позиции взрослого сознания[13]. Когда, к примеру, ребёнок выражает желание обладать чем-либо, интроецировать объект в свой внутренний мир, в форме желания съесть, проглотить этот объект, не стоит интерпретировать это как агрессивный садизм. Ребёнок не хочет съесть мать — даже если говорит именно так — он хочет «съесть», то есть принять

в себя, понять мир, который на этой стадии ещё не отделён 14

от матери .

Символизм первого опыта мира берёт начало в основном в пищевом влечении; он досексуален, догенитален. На этой стадии практически всё выражается при помощи пищеваритель­ного символизма, то есть в оральных и анальных терминах.

Мы уже говорили, что детская психе постигает мир мифо­логически, категориями, известными нам из мифов. Детский и мифологический взгляды на мир очень схожи, едва ли не иден- тичны[14], и это сходство особенно заметно в концепциях творения, создания, рождения.

В дальнейшем символизм пищевого влечения сексуализиру- ется; и вот тут-то появляются противоположности. Поскольку проникновение внутрь тела, исчезновение в нём расценива­ется как поедание, половой акт ребёнок может интерпретиро­вать следующим образом: отец кормит мать, мать поедает его пенис. Подобные толкования, характерные для языка пище­варительного уробороса и совершенно нормальные для этой ранней стадии развития, могут привести к неврозам и психозам: например, к тревожному неврозу, основанному на страхе того, что пенис пациента будет откушен вагиной. К тому же самому уровню пищевого символизма принадлежат и детские (и перво­бытные) представления о зачатии как о поедании и деторо - ждении как дефекации.

Мы ещё вернёмся к анальному символизму и его связи со смертью, а впоследствии ещё и с грехом. Акцент на тесной позитивной связи между анальной сферой и землёй с её плодо­родием — основа всех ритуалов перерождения и некоторых ритуалов плодородия. Здесь мы сталкиваемся с основным законом, согласно которому в психическом развитии личное почти всегда рождается из трансперсонального и понимается в терминах его символизма. «Земля не подражает женщине, — пишет Платон, — напротив, женщина подражает земле». Эти слова применимы и к первичной связи между фекалиями и почвой. Как показал Адольф Йенсен, в некоторых матриар­хальных сельскохозяйственных культах господствует вера в то, что самопожертвование и смерть бога обеспечивает плодородие растений[15]. Ядро связи между жизнью и смертью — симво­лизм тьмы, распада, земли, нижнего мира как источника жизни. Разлагаясь, тело «становится землёй», и из этой земли рожда­ются новые растения — источник пищи. Великолепный символ этой ситуации (изначально выраженный в образе женщи­ны-земли) — тело убитого Осириса, Зелёного бога, из тела которого прорастают колосья. Позднее, в особенности в патри­архальном мире, акцент смещается на хлеб, дающий жизнь, связанный с солнцем и золотой пшеницей, но изначально главен­ство принадлежало тьме, области плодородной земли и матери. В алхимии миф о плодородии снова повторяется в трансмутации через гниение к зелёному цвету и затем к золоту. Человеческое тело также нуминозно: для примитивного человека и малень­кого ребёнка испражнения, появляющиеся из внутренней тьмы, связаны с символизмом плодородия.

В психе ребёнка, при условии, что нижний полюс не подвер­гается негативной оценке, верхний и нижний полюс тела равно - ценны, и эта ситуация характерна для первой фазы первичной взаимосвязи. На этой стадии акцент смещён к хтонически-матри- архальным символам и мистериям, а не к небесному патриархаль­ному миру, соответствующему акцентуации (и даже чрезмерной) сознания, которое в следующей фазе будет преобладать.

Каждое ощущение уже само по себе составляет целый мир. Двигательная система выходит за рамки тела и создаёт целый мир технологии, который представляет собой не что иное, как продолжение первого изобретения — палки, с помощью которой обезьяна «удлинила» свою руку. Точно так же оральный и анальный миры — это точки концентрации всего телесного мира на самой ранней стадии развития. Удовольствие, получаемое на этой стадии, совершенно правильно называ­ется «пищеварительным оргазмом», поскольку это внутреннее удовольствие всего пищеварительного тракта — от рта до ануса. Из этого опыта выделяется сытость — удовлетворение как таковое, и голод — желание как таковое, поскольку постоянно работает связь с материнским архетипом с его эмоциональными, аутоморфными и социальными смыслами. Когда мы говорим о психическом или духовном голоде, мы возвращаемся к той ранней стадии, когда голод ещё един, поскольку тело, душа и дух ещё едины, и все стороны жизни, которые позднее разделятся, пока ещё скрыты в свёрнутых лепестках бутона пищеваритель­ного символа.

Не будет ни преувеличением, ни материалистической конкретизацией сказать, что «молоко» Великой матери вклю­чает в себя высший символ, «молоко Софии», пищу философов[16]; это утверждение просто выражает символическую реальность, истинную для всех уровней жизни: все живые существа пита­ются молоком Великой матери жизни, без изобилия которой всё живое обречено зачахнуть. Поскольку поглощение пищи, пере­варивание и испражнение — основные алхимические условия развития ребёнка и любой его трансформации, сосание и глотание на этой догенитальной стадии превращаются в зачатие, а дефе­кация — в рождение. Поэтому символизм пищеварительного уробороса лингвистически распространяется на высшие уровни духовной жизни. Понятия ассимиляции, переваривания и оттор­жения, роста и рождения, как и прочие бесчисленные символы этой зоны, являются неотъемлемой частью любого описания процесса творения и трансформации.

Эта функция тела, крайне важная для первичной взаимос­вязи и развития ребёнка, проходит через определённые фазы, характерные для человечества в целом. На самой ранней, уроборической, догенитальной стадии преобладает пищевое влечение и его символизм. Истинное сексуальное и генитальное развитие поначалу также включено в этот пищеварительный символизм. По этой причине мы не даём этой стадии имя детской сексуальности, поскольку здесь преобладает совершенно иной символизм, возникающий из другого влечения — пищевого. Как и все остальные, эта фаза всеобъемлюща: она выражает всё в терминах собственного символизма. Когда позднее на первый план выйдут половые органы и господство перейдёт к сексуаль­ному влечению, появится и сексуальный символизм, который, в свою очередь, начнёт воспринимать и истолковывать всё окру­жающее со своей точки зрения, то есть сексуализировать.

Эта более поздняя фаза не развивается из более ранней. Сексуальность — это не видоизменённое пищевое влечение, и пищевое влечение никоим образом не является первой стадией сексуальности. Для переходных состояний характерно следу­ющее явление: вторая, в данном случае сексуальная, фаза пона­чалу воспринимается через символизм первой, то есть, в нашем случае, пищеварительной фазы. Точно так же недопустимо толковать первую, оральную фазу как садистскую. Человек, откусывающий кусок пищи, садист не более, нежели этноло­гический каннибал. Это касается и того факта, что на поздней, сексуальной стадии развития ребёнка содержание и функции пищеварительной стадии сексуализируются. Еда как погло­щение, принятие в себя никак не связана с кастрацией, и образ плохой или хорошей матери, плохой или хорошей груди не возни­кает из проекции позитивных или агрессивных чувств ребёнка на мать, но является выражением объективной ситуации, не связанной с детской агрессией или садизмом; эти явления всегда имеют вторичное происхождение, являясь функциональным выражением страдающего эго.

Когда Мелани Кляйн пишет: «Таким образом, тело

матери — нечто вроде кладовой, где хранится исполнение всех

18

желаний и лекарство от всех страхов»[17], она описывает реально существующий элемент первичной ситуации, а не детскую проекцию. Точно так же образ негативной матери — вторичный тревожный образ опасной стрессовой ситуации, сложившейся в результате неудовлетворительной первичной взаимосвязи, а не проекция детской агрессии.

Только с пониманием того, как протекает развитие на разных стадиях и чем отличается их символизм, мы можем прийти к опре­делённому толкованию нормальных и ненормальных психических проявлений у ребёнка и у взрослого. В фазе унитарной реальности младенец уже постепенно начинает отличать себя от внешнего мира и принимать элементы космоса обратно в себя; естественно, что раннее осознание отдельной личности начинается с ощущения кожи, отделяющей тело от окружающей среды. Однако не только связь ребёнка с матерью, но и его растущая независимость модели­руются первичной взаимосвязью. Постоянно возобновляющийся контакт с телом матери постепенно заставляет эго-комплекс осоз­нать существование телесной самости.

Моторные функции человека развиваются постепенно, и так же постепенно полюс головы, обиталище всех чувств и, следова­тельно, обиталище эго, утверждает своё господство над телом. В нормальной ситуации, за исключением болей при недомога­ниях, ощущения от туловища слабее — именно поэтому малыши часто рисуют созданий, состоящих только из головы и ног — тогда как вход и выход пищеварительного тракта чётко ощуща­ются с самого начала.

Необходимое условие развития детского эго — фигура матери как архетипической Великой матери, дающей не только удовольствие, но и укрытие, ощущение безопасности. Пона­чалу эго дремлет, пробуждаясь лишь отдельными импульсами, которые постепенно становятся всё более частыми, активными и независимыми по мере отделения ребёнка от матери. В нём идёт процесс интеграции, возможность которого обеспечивает мать, и она же служит примером для нового эго.

Основной опыт этой фазы — ощущение безопасности. Эго абсолютно уверено в себе. Первый поляризующий опыт — например, внешнего и внутреннего или удовольствия и дискомфорта — компенсируется матерью. Таким образом, даже вызвавшие дискомфорт напряжения спокойно перено­сятся и интегрируются благодаря уверенности — конечно же, бессознательной, не воспринимаемой эго, — что страдания будут облегчены. Ибо только в редких случаях архетипическая мать не может или не желает успокоить ребёнка, устранить его напряжение и беспокойство.

Все активные и пассивные функции тела встроены в эту ситуацию защищённости, характерную для первичной взаимос­вязи, и находятся под присмотром матери. Они сопровождаются не только биопсихическим удовольствием напряжения и рассла­бления, но и, по крайней мере в нашей культуре (а только её мы здесь и рассматриваем), материнской нежностью: мать как мир и самость обеспечивает внешнюю и внутреннюю безопасность, тем самым закрепляя эти функции.

Однако преобладание чувства безопасности и уверенности проявляется не только в приятном ощущении тела, необхо­димом для нормального развития целостной личности; оно имеет и другие важные последствия. Например, спокойный и безбоязненный переход от бодрствования ко сну, при котором эго с естественным доверием, основой оси «эго — самость» как у детей, так и у взрослых, прекращает свою деятельность и передаёт управление самости. Даже в состоянии «небытия» эго «дремлет» в безопасной целостности самости и, хотя эго об этом не задумывается, это одно из необходимых условий его существования. Поэтому проблемы со сном (не только у детей) зачастую выражают глубоко спрятанную тревогу, происходящую из нарушения связи между эго и самостью, и недостаток бессознательного чувства безопасности — одного из важнейших условий здоровья.

Первичная взаимосвязь с матерью и нахождение ребёнка «внутри» матери — это основа взаимодействия ребёнка не только с собственным телом, но и с другими людьми. На этой стадии отношения с «ты» пока отсутствуют, поскольку в унитарной реальности ещё не проведена граница между матерью и ребёнком, и они существуют как два полюса единого целого. Итак, это изначальное чувство безопасности — основа эмоциональной связанности, необходимой для любых соци­альных контактов.

Значение тела в первичной взаимосвязи, как основа всех будущих социальных отношений, выходит далеко за рамки человеческой сферы. Адольф Портман указывает[18], что базовые функции тела у животных создают основу для социальных взаи­моотношений. Органы дыхания превращаются в голосовые органы, тёплая шкура или перья — а на более ранней стадии окраска у рыб — по совместительству выражает настроение животного; моча, испражнения и секреции сальных желез несут важную информацию другим животным. И это не говоря уже о специфических социальных органах, которые служат для направления перемещений группы.

Безопасность первичной взаимосвязи с матерью — первый и наиболее содержательный социальный контекст ребёнка. Он особенно важен на стадии, когда, с консолидацией эго, самость, до этого воплощённая в матери, начинает постепенно возвращаться в ребёнка. Теперь защищённость внутри матери уже не является защищённостью внутри самости, как это было в начале; появляется также «ты» и общество, представляемое этим «ты». Доверие к матери аналогично доверию к обществу, которое она представляет. Общество здесь — это материн­ский, безопасный мир, и адаптация к матери, к её воспитанию, её приказам и запретам протекает в эмоциональной сона- стройке с её любовью и чувством безопасности, которое она дарит. Эта базовая матриархальная ситуация является опре­деляющей, независимо от того, принимаем ли мы вместе с Брифолтом[19] гипотезу, согласно которой человек развился в особый вид (Homo sapiens) в матриархальной семейной группе матери и ребёнка (это не противоречит тому, что нам известно о первобытной семье).

Именно первичная взаимосвязь гораздо нагляднее, нежели любое дальнейшее развитие, демонстрирует, что существование человека неразрывно связано с обществом, поскольку на этой первой стадии общество для ребёнка воплощает мать. Портман пишет о животных: «Влечение к существам своего вида предшествует любой тенденции отвернуться от них; одиночное существование — разрыв естественных связей[20]. Несомненно, это верно и в случае человека. Ребёнок подготовлен к жизни в обществе, поскольку обладает основной способностью к эротиче­ским отношениям в самом широком смысле слова; и эта его подготовленность берёт начало в ощущении безопас­ности в первичной взаимосвязи, которое является основой ощущения себя «дома» внутри социальной группы.

Дальнейшие отношения ребёнка с матерью, основа всех последующих близких отношений и вообще любых взаимо­действий с людьми, полностью зависят от первичной взаимос­вязи. Только не вызывающее сомнений чувство безопасности под защитой материнской любви позволяет растущему ребёнку терпеть неприятное напряжение в процессе дифференциации и сокращение детского аутоморфизма, которое неизбежно происходит при вступлении в общество и в мир. Только имея опыт того, что дискомфорт компенсируется, умиротворяется вмешательством Хорошей матери, ребёнок получает столь необходимую человеку и столь характерную для него способ­ность: терпеть длительное неприятное напряжение и развивать эго так, чтобы оно выдерживало это напряжение, принимая условия общества. Руководствуясь одним лишь инстинктом, человек стремился бы избежать дискомфорта или, по крайней мере, максимально сократить его. Итак, ненависть не является основой развития человека как социального существа — как бы там ни полагали психоаналитики, которым не удалось увидеть позитивный характер первичной матриархальной взаимосвязи. Настоящая основа — это защищённость. Не тревога и потеря любви, а позитивная взаимосвязь с матерью, в которой господ­ствуют эмоциональная уверенность, чувство безопасности и любовь[21]. Только через опыт уверенности, безопасности ребёнок получает возможность выдерживать дискомфорт, когда того требуют социальные взаимодействия — другими словами, приносить эротико-социальные жертвы.

Негативная первичная взаимосвязь, для которой характерна потеря любви и соответствующая тревога, вызывает агрессию. Это наихудшая возможная основа для дальнейшего поведения в обществе. В подобных случаях сильный акцент на совести может помочь развить нравственное поведение, но более глубокий психологический анализ показывает, что любое развитие соци­ального поведения при помощи совести опасно. Ранний опыт искренней любви, напротив, создаёт психическую структуру, способную любить и, следовательно, развивать свои компо­ненты, отвечающие за отношения с обществом.

Первичная взаимосвязь определяет не только отношения ребёнка с «ты», с обществом, но и его отношения с самим собой. Поскольку в уроборической фазе самость воплощена в матери и, хорошо это или плохо, ребёнок полностью зависит от неё, позитивная жизненная ситуация находит отражение в бессозна­тельном, символическом и мифологическом восприятии ребёнка. Это выражается в любви и привязанности к Хорошей матери, тогда как негативная ситуация влечёт за собой осуждение, непри­ятие Ужасной матери. Мы уже подчёркивали этот момент, когда говорили об отношении матери к телу ребёнка. Но поскольку тело ребёнка идентично его телесной самости, принятие тела, которое на этой стадии является фактически единственной площадкой, где разыгрываются все события новой жизни, становится и принятием самого ребёнка.

Опыт этой фазы отражён в мифологических образах, которые всегда выражают цельную психе, а не отдельные аспекты сознания. На следующих фазах детского развития эта символическая реальность становится очевидной; в начале развития человека (и человечества) на её существование лишь намекают определённые признаки.

Самоутверждение, положительное отношение к себе, к своей личности, не является врождённым — хотя, по-видимому, опреде­лённые формирующие факторы, как позитивные, так и негативные, здесь имеют своё влияние, — а развивается в рамках первичной взаимосвязи, межличностной в самом глубоком смысле слова.

В старой терминологии все положительные чувства, направ­ленные на себя,— самоутверждение, уверенность в себе и так далее, — то есть все аутоморфные отношения, не зависящие напрямую от «ты», назывались нарциссическими. И, несмотря на все попытки смягчить это впечатление, этот термин неизменно несёт оттенок самолюбования, самообожания. Истинное пони­мание особенностей человеческого существования возможно только при осознании прочной диалектической связи между отношениями с «ты» и аутоморфизмом, которая делает личность уникальной и позволяет человеку ощущать рост своей индиви­дуальности как истинный смысл своего существования. Значи­мость творческого человека для общества в целом показывает, что существует диалектическая связь между необходимостью в собственном аутоморфном развитии и способностью играть

23 °

плодотворную роль в жизни коллектива[22]. С другой стороны, если человек адаптируется к коллективу, не считаясь с собствен­ными нуждами, это не только приводит к его кастрации, но и угрожает обществу. Такая безоговорочная адаптация к коллективу превращает человека в частичку общей массы и делает его добычей любого массового психоза, чему имеется

° 24

множество подтверждений в истории человечества[23].

Основа аутоморфного сознания — прочная ось «эго — самость», изначально бессознательный опыт гармонии индиви­дуального эго с совокупностью его природы, с его структурой или, в позднем анализе, с самостью. Но в первичной взаимосвязи этот опыт принимает форму гармонии с матерью. Самоуверен­ность, недостаток которой проявляется при всех невротических и многих психотических расстройствах, практически полно­стью зависит от первичной взаимосвязи с матерью — и здесь мы снова сталкиваемся с тесным переплетением аутоморфизма и социальных отношений.

Нормальная, позитивная первичная взаимосвязь, с одной стороны, даёт чувство уверенности, доверия к человеческому окружению и к собственному телу, а с другой — безусловное доверие к самости. Это доверие необходимо для стабильности оси «эго — самость», которая служит «спинным мозгом» индивидуального аутоморфизма, а позднее — стабильного эго и эго-сознания. Отметим, что стабильное, прочное эго не следует путать с жёстким, ригидным эго — это явление мы рассмотрим подробнее в дальнейшем. Уверенное в своей безо­пасности эго не боится довериться самости — например, во сне, в творческом процессе или при опасности. Жёсткое эго, с другой стороны — именно непрочное эго, которое в тревоге цепляется за своё место.

Развитие отношений между эго и «ты», между эго и телом и, наконец, между эго и самостью (в первичной взаимосвязи эти компоненты неразрывно связаны) — один из важнейших процессов, составляющих развитие ребёнка. Здоровье человека, его успехи и неудачи в дальнейшей жизни в большой степени зависят от этого процесса. Не только развитие эго, но и вообще жизнеспособность личности изначально зависят от взаимоотно­шений эго и самости.

Идентичность со своей самостью идёт рука об руку с крепкой связью со своим телом, которая формируется в самом начале психического развития. Соответственно, отсутствие чувства защищённости сопровождается и чувством отчуждения от тела и самости, зачастую с раннего детства. Способность устанавли­вать контакт проявляется в позитивной связи «эго — самость»; её нормальное развитие базируется на констелляции Эроса в первичной взаимосвязи. Здесь речь идёт о контакте в самом широком смысле слова — не только о контакте с людским окружением. Устанавливание контактов начинается с идентич­ности матери-мира-тела с собственным телом ребёнка. Из этого общего клубка постепенно выделяются контакт с матерью как с «ты» и контакт с собственным телом. Контакт с обществом и с миром в целом развивается на основе детского контакта с матерью, а контакт с телом и телесной самостью тесно связан с формированием прочной оси «эго — самость».

Итак, прочная связь с матерью позволяет личности ребёнка установить связь не только с той частью самости, которую мы называем телесной самостью, но и с той, которая поначалу нахо­дилась в матери. Как мы уже видели, формирование единой самости («истинное рождение» ребёнка) зависит от позитив­ного опыта первичной взаимосвязи в первый год жизни. Это нормальное человеческое, то есть архетипически обоснованное развитие поддерживается Хорошей матерью и доверием к ней, которое развивается постепенно, по мере того, как ребёнок выходит из первоначальной идентичности с ней.

Развитие здорового эго, здоровой единой самости и здоровых отношений между ними зависит от характера первичной взаи­мосвязи. Эго парадоксальным образом воспринимает самость как нечто собственное и одновременно как чуждое, другое, и этот парадокс развивается из отношений эго с телесной само-

25

стью и с матерью как воплощением самости .

От позитивного контакта, обусловленного первичной взаи­мосвязью, зависит не только безопасность эго, но и его способ­ность устанавливать контакт с самостью и бессознательным. Бессознательное также сталкивается с эго и сознанием как с «ты». Прочный контакт в первичной взаимосвязи обеспе­чивает возможность нормальных отношений с «ты» в любой форме (человеком, миром, телом, самостью и бессознательным). И, напротив, недостаток защищённости в первичной взаимос­вязи подрывает контакт с «ты», в том числе и с бессознательным, одновременно принадлежащим ребёнку и чужим, другим миром и психической противоположностью.

Психическое развитие отнюдь не представляет собой переход от безобъектной или нарциссической фазы любви к себе к фазе любви к объекту (которая считается показателем психического созревания), как это полагают психоаналитики. Вернее будет сказать, что на пути от первичной взаимосвязи к зрелой способ­ности любить аутоморфные процессы развития (с акцентом на независимое развитие индивидуальной личности) протекают параллельно с гетерономным развитием, где преобладает зави­симость от «ты».

По этой причине аутоморфное развитие не следует смеши­вать с психологией эго. Ось «эго — самость» является центром комплекса параллельных и противоположных процессов, которые протекают между направляющим центром (самостью) с одной стороны и сознанием (эго) с другой.

Психоаналитики недооценивают важность первичной взаи­мосвязи и вследствие этого не могут понять такой основной феномен человеческой психики, как любовь или творческий дух. Они отметают столь важную для развития связь ребёнка с матерью, пользуясь формулировками вроде «от заслужива­ющих доверия источников ожидается нарциссическое удовлет­ворение»[24] или, ещё одно упрощённое толкование, «внешние

27

аффекты или, скорее, нарциссическое удовлетворение»[25].

Психоаналитикам недоступно понимание такого критически важного для развития человеческой личности явления, как любовь, поскольку в этой области неприменимы любые противопоставления идентификации и субъектно-объектной связи или «нарциссических и сексуальных потребностей». Даже когда психоаналитик довольно напыщенно, хотя и с показной скромностью, заявляет: «Природа идентификации на высшем уровне, которая и составляет любовь, до сих пор не выяснена»[26], он продолжает рассматривать любовь, особенно любовь женщины, с упрощённой точки зрения.

Только осознав, что в первичной взаимосвязи отношения с «ты», аутоморф ная активность и приятное «пребывание вне себя» сплавлены воедино, можно понять, что есть любовь взрослого человека и почему идентификация её с материнской любовью, хотя и выглядит правдоподобно, является ошибочной. Именно потому, что уроборическая фаза развития ребёнка — идентификация, «растворение в океане», где нет границ между эго и не-эго, она и служит прототипом опыта любви.

Итак, возможность любви между полами берёт начало в первичной взаимосвязи или, если выразиться мифологически, Великая мать, матриархальный женский архетип, выступает в роли покровительницы всех влюблённых.

Ещё одна частая ошибка при рассмотрении этой ранней стадии развития — приписывать части дуального единства,

 

предшествующей появлению эго, чувство всевластия и считать его основой магического отношения детского эго к миру. На самом деле до появления эго отсутствует какая-либо дифференциация, что точно соответствует «Адуализму» Сонди[27]; в таких условиях говорить о какой-либо власти попросту невозможно. Понятие и ощущение власти может быть связано только с эго-комплексом и его производными, но ни в коем случае не относится к структуре личности, открытой опыту унитарной реальности.

О власти имеет смысл говорить лишь тогда, когда имеется эго, чей заряд либидо или воля достаточно сильны, чтобы желать власти и добиваться её. Эти условия отсутствуют в уробориче- ской фазе, где не существует ни эго, ни субъекта, ни объекта. Поскольку эта фаза расценивалась как аутоэротическая в смысле безобъектной любви к себе, было вроде бы логичным решением охарактеризовать её как период первичного нарцис­сизма. Но на самом деле её можно описать только парадоксом, поскольку, пока не образовалось эго, невозможно применять термины субъектно-объектных отношений. Точно так же, если мы говорим о безобъектной любви к себе, мы должны в то же время говорить о бессубъектной универсальной любви и безобъ­ектном и бессубъектном ощущении чьей-то любви. В благостном состоянии растворения до появления эго ребёнок не отличает друг от друга мир, мать и собственное тело.

Мы говорим об оси «эго — самость», поскольку психи - ческие процессы, протекающие между системами сознания и бессознательного и между соответствующими центрами эго и самости[28], таковы, что эти системы и центры то сближаются, то отдаляются друг от друга. Ось «эго — самость» возникает, когда эго выделяется как производная самости, когда оно отда­ляется от самости. Кульминация этого отдаления приходится на первую половину жизни, когда психе разделяется на сознание и бессознательное, а эго обретает выраженную независимость. В процессе индивидуации, характерном для второй половины жизни, эго и самость вновь сближаются. Однако в нормальной ситуации ось «эго — самость» постоянно находится в движении независимо от возрастных сдвигов психического центра тяжести, поскольку каждое изменение в сознании отражается на поло­жении этой оси. Не только сны и фантазии, но и любой психи­ческий процесс вносит изменения во взаимоотношения между сознанием и бессознательным, эго и самостью.

Однако, передавая управление самости, эго не прекращает существование; оно всего лишь отстраняется, временно пере­стаёт ощущать себя. Это не означает, что вся личность пере­стаёт быть субъектом опыта — теперь субъектом становится вся

31

совокупность личности, самость, а не производное от неё эго[29].

Говоря об эго как о производном самости, мы подразуме­ваем, что самость существовала раньше, чем эго, и существовала независимо от него. Она появляется прежде, чем развиваются эго и сознание, и продолжает функционировать, когда — как во сне, к примеру, — они приостанавливают свою деятель­ность. Однако даже после того, как эго становится незави­симым, а сознание стабилизируется и систематизируется, они не являются ни неизменными, ни абсолютно необходимыми для биопсихической целостности. Ребёнок спокойно живёт без них, как и спящий или «отсутствующий» в результате психи­ческого расстройства или состояния экстаза взрослый. Возвра­щаясь после такого отсутствия в просыпающееся сознание, эго — потенциально — способно вынести какой-либо опыт из состояния, в котором «дремало», то есть не существовало для постороннего наблюдателя.

Возвращаясь из бессознательного состояния в сознание, эго может и не сохранить никаких воспоминаний, как бывает после сна «без сновидений» или гипнотического внушения. Также оно может обладать некими разрозненными воспоминаниями — тогда человек внезапно или постепенно вспоминает отрывки сна. И, наконец, эго может постепенно или практически сразу вспомнить сон целиком, таким образом «поднимая» содержимое бессознательного на уровень сознания.

В любом случае, связь между эго и самостью, выраженная в понятии оси «эго — самость», позволяет эго через посредни­чество самости получать знания и опыт, оставившие отпечаток на целостной личности в то время, когда эго ещё не способно

к восприятию — как у ребёнка — или уже не способно, как

32

у спящего взрослого[30].

Каждое посещение архетипического поля[31] приводит к abaissement du niveau mental, понижению ментального уровня, усилению феномена мистического соучастия, когда границы между субъектом и объектом размываются и унитарная реаль­ность вытесняет нормальную реальность, установленную нашим сознанием. С каждым шагом эго по направлению к самости унитарная реальность проявляется всё сильнее; с каждым движением в обратном направлении она ослабевает.

Опыт унитарной реальности — не только детская первичная взаимосвязь с матерью, но и опыт религиозного экстаза — пока оставим в стороне «Великий опыт» искусства[32]. Этот феномен становится ещё заметнее в тех религиях, где, как в дзен-буд- дизме[33], нет unio mystica с образом Бога, но мистический опыт открывает путь в изменённую реальность. Такой индивиду­альный и коллективный опыт характерен не только для мисти­ческого, но и для творческого процесса, не говоря уже о том, что почти любой народ в истории человечества так или иначе пытался получить подобный опыт при помощи различных одур­манивающих веществ, применявшихся в ритуалах. Основа такой психической констелляции — сдвиг оси «эго — самость»: эго приближается к самости, и нормальное эгоцентрическое сознание «засыпает».

Здесь крайне важно нормальное развитие и стабильность оси «эго — самость» и то, не было ли нарушений в упомянутом выше

развитии единой самости в детстве. Если всё было нормально, то сдвиг от эго к самости происходит внутри интегрированной психе, а эго и сознание, каждую ночь погружаясь в бездну, которую мы зовём бессознательным, утром возвращаются невредимыми. Несмотря на то, то формально сны крайне схожи с психозом, они не являются патологией; они состоят в важной компенсаторной связи с личностью и сознанием и способствуют психической целостности. Но если ось «эго — самость» осла­блена или повреждена — как, например, в случае нарушенного развития объединённой самости в детстве, — результатом будет не только нарушение развития эго и сознания, но и проблемы в отношениях между эго и самостью. Нарушенная первичная взаимосвязь и связанная с ней нестабильность оси «эго — самость» выражаются в негативной фигуре самости и чересчур развитом механизме защиты эго. В этом случае смещение в сторону самости может привести к распаду личности со всеми сопутствующими явлениями, характерными для психоза. Вместо затопления водами бессознательного, нормального при смещении эго к самости, происходит распад личности, разрушение её цель­ности, выраженное в образе Ужасной матери. Самость здесь не в состоянии выполнить свою обычную компенсаторную функцию. Одно из последствий такой ситуации состоит в том, что сны зачастую теряют свой компенсаторный, ориентиро­ванный на целостность характер.

Мы уже упоминали, что первичная взаимосвязь — онтоге­нетическая основа «бытия в мире». Но только сейчас становится очевидным истинное значение этих слов. Эмоциональная связь с матерью, которая, как мы видели, изначально является не только «ты» и самостью, но и миром ребёнка, позволяет разви­вающейся личности почувствовать себя в ясном и активном мире.

Как нам известно, у каждого живого существа есть множе­ство окружений разных видов и размеров; то, что мы назы­ваем «мировой структурой», всегда зависит от констелляции психе, а в человеке в основном от констелляции оси «эго — самость». В зависимости от того, кто доминирует: эго или самость, поляризующая сила сознания или стремление самости к единству, на первый план выходят разные аспекты реаль­ности. Но сам факт того, что мы воспринимаем упорядоченную реальность — не застывшую композицию из несвязанных вещей, но ткань, в которой переплетаются нити субъективного и объективного, связанные межу собой, определяется эроти­ческим характером либидо, который впервые проявляет себя в первичной взаимосвязи.

В отличие от психоанализа, аналитическая психология зани­мает монистическую позицию. Её теория либидо не подразуме­вает противопоставления Эроса и Танатоса, а, напротив, считает либидо изначально единым, а его поляризацию — вторичным явлением. Либидо «охватывает» всё объективное и субъек­тивное содержание и привязывает его либо к эго-центру, либо к совокупности личности (самости). Как в первичной взаимос­вязи позитивная любовная привязка — это базовое явление, так и либидо служит основой любого жизненного опыта и любого расширения этого опыта. Лишь когда нарушение первичной взаимосвязи вызывает ослабление или полную потерю либидо, мы сталкиваемся с такими вторичными эффектами, как опыт страха и смерти, которые при позитивной первичной взаимос­вязи сдерживаются самостью, матерью и детским эго, которое следует за ней.

Сравнивая либидо с «психическим интересом», Юнг прояс­няет и его характер связанности, и его связь с первичной взаи­мосвязью. Именно интеграция ребёнка в живое архетипическое поле первичной взаимосвязи позволяет ему развить связанность, охватывающую его отношения с телом, с самим собой и со своим окружением. Рост интереса к жизни, к себе и к окружению, характерный для человеческих детёнышей, подпитывается инте­ресом к матери, чья любовь и нежная забота служат психиче­ским молоком, от которого зависит не только физическое, но и психическое и духовное существование ребёнка. Поэтому разру­шение первичной взаимосвязи ведёт к психическому и духовному упадку и разрушению личности ребёнка. Либидо, переливаю­щееся из матери в ребёнка, оживляет и активирует особые каналы и склонности, характерные именно для людей: через них ребёнок перенимает человеческую модель поведения в мире.

Как человеческий опыт начинается с бессознательного понятия о мире как о « Великом шаре », так и целостность первичной взаимосвязи и единства матери и мира — определяющий фактор жизни ребёнка. Как мы видели, мать для ребёнка воплощает не только мир, но и самость. Так ребёнок обнаруживает себя в упорядоченном мире, где можно жить и развиваться. Его ощущение защищённости, безопасности — это выражение существования в упорядоченном мире. С другой стороны, чувство беззащитности — всегда симптом того, что такой упорядоченный мир не существует или разрушился. Эта упоря­доченность — как мы подробнее рассмотрим дальше — обяза­тельно антропоцентрична и самоцентрична в самом истинном смысле слова; другими словами, ощущается она так, будто бы центр всего мирового порядка — сам ребёнок. На самой дальней периферии находится культурная структура той группы, которая через посредство матери с самого начала оказывает сильное влияние на жизнь ребёнка, устанавливая свои нормы пове­дения в области заботы о младенцах: кормление, часы сна и т. п. Но в основе этого первостепенного мирового порядка лежит мир чувственных интересов и структур, которые, оставаясь неведо­мыми как для ребёнка, так и для его матери, заставляют малыша воспринимать мир как упорядоченное, объединённое целое. Всё развитие ребёнка — от отсутствия эго к его появлению, от безмолвия к речи, от пассивного и беспомощного младенца до подвижного активного ребёнка, — протекает в рамках этой живой связи с матерью, интерес которой формирует и опреде­ляет интерес ребёнка и его направления.

«Мировой порядок» сохраняет свой чувственный характер, независимо от того, кто воспринимает его — современный или примитивный человек, ребёнок или взрослый. Даже совре­менный взрослый человек придерживается в основном антро­поцентрического взгляда на мир. Ощущение единства мира, полученное в унитарной реальности первичной взаимосвязи, предполагает свободный поток либидо между ребёнком (бессоз­нательным) и миром (матерью). Из сосуществования, содер­жания и зарождающейся дифференциации, характерной для первичной взаимосвязи ребёнка с матерью, развивается анало­гичная взаимосвязь с миром в целом. Несмотря на антропоцен­трический акцент, этот мир детского эго открыт для коллектива, поскольку при нормальном развитии оно характеризуется связанностью, мешающей развитию солипсизма и нарциссизма.

Эта связь между миром и матерью объясняет, почему в мифологии архетип Великой матери принимает образ паучихи, плетущей свою сеть (то есть разнообразную структуру мира и жизни). Осмысленная упорядоченность мира и отношения личности с этим миром зависят от чувственно-эротического интереса к миру, который формируется первичной взаимосвязью. Соответственно, и Великая мать изначально — не просто мать с ребёнком, но и мать любви и плодородия, поскольку именно через взаимоотношения полов взрослый человек наиболее ясно ощущает универсальный эротический характер человеческой и внечеловеческой психе.

Говоря об упорядоченности этой матриархальной стадии, нужно понимать, что этот порядок не схож с порядком более позднего патриархального Логоса, но принадлежит более раннему матриархальному принципу Эроса; это опыт порядка и смысла, определяемых в основном чувством. Если воспользоваться мифоло­гическими терминами, отец-солнце соответствует патриархальному духу логоса, а луна, представляющая другой духовный принцип, соответствует первоначальному матриархальному миру[34].

В греческой мифологии древний бог Эрос как космогониче­ский принцип считается духовным принципом матриархальной стадии. Древнегреческий писатель оставил нам следующее описание изначального положения вещей: Ночь была «птицей с чёрными крыльями». Древняя Ночь зачала от Ветра и снесла серебряное Яйцо на колени Тьмы. Из Яйца вылупился сын порывистого Ветра, бог с золотыми крыльями. Он зовётся Эрос, бог любви, но это лишь одно из его имён, прекраснейшее из всех имён, что он носит.

«Другие имена бога, те, что известны нам, звучат очень умно, но даже и они относятся лишь к отдельным деталям древней истории. Имя Протогонос (Перворождённый) означает всего-навсего то, что он был „первенцем“ среди богов. Имя Фанес в точности описывает, что он сделал, вылупившись из яйца: он открыл свету всё то, что прежде было спрятано в серебряном Яйце, — то есть весь мир»[35].

Серебряное яйцо Ночи — это Луна, и ей соответствует крылатый ночной бог, а фаллическому солнцу, в свою очередь, соответствует дневной бог. Лунный дух — Эрос — рождённый женским ночным аспектом, соответствует матриархальному сознанию[36].

Матриархальное сознание — не просто предшественник нашего патриархального сознания; это форма сознания, более близкая к бессознательному и эмоционально окрашенная, это «свет», рождающийся из сильной эмоции, из чувственно окра­шенных констелляций бессознательного. Этот переменчивый, непостоянный эмоциональный свет контрастирует с ровным сиянием логоса-солнца. Матриархальное сознание — это сознание близости, его высшая форма — мудрость, противо­положная объективной, абстрактной мудрости патриархального логоса, глядящего на вещи с расстояния. Она зовётся «мудро­стью бессознательного, инстинктом жизни и связанности». Именно поэтому высшая форма Великой матери — София, чья материнская мудрость охватывает все живые существа.

Эротический характер инстинктивной бессознательной мудрости всегда касается отношений между живыми суще­ствами. Он определяет первичную взаимосвязь и направляет, как Добрый дух и Хорошая мать, раннее развитие ребёнка, который с его помощью и через его посредство входит в мир и в жизнь. Интеграция ребёнка предполагает порядок, и мать — великий упорядочиватель жизни, сознательно и бессознательно направ­ляющий детское либидо и определяющий связи, в которые ему нужно вступать.

Хотя мы считаем этот «материнский» мировой порядок параллельным пищеварительной или телесной стадии, ребёнок воспринимает его как общий миропорядок, как первую форму окружающей Вселенной. Подчеркнём ещё раз, что это хтони- ческий, телесный мир; он символичен в своей воплощённости; все духовные и физические элементы воспринимаются как материальные, вещественные, осязаемые. Соответственно, на этой стадии дух — ещё не абстракция, поскольку даже взрослому нужен материальный образец для абстракции, — это живая и животворящая реальность. Без этой реальности дух вызывает ужас; на этой стадии неощутимый дух восприни­мается как «призрак».

Филогенетически для первых людей и онтогенетически для ребёнка матриархальный мир — это символический мир, который для матриархального сознания представляет собой истинно духовный мир. Внешняя реальность ещё не отдели­лась от внутренней реальности души и духа; пока они воспри­нимаются как одно целое, как нечто не просто существующее, но и значимое, то есть связанное с чем-то ещё. К примеру, символический опыт молока означает, что молоко сразу же воспринимается как комплекс важных взаимосвязей, чьё значение выходит далеко за пределы обычного смысла молока как внешней реальности, как пищи.

Когда в «Происхождении и развитии сознания» мы гово­рили о мифологической апперцепции примитивного человека и ребёнка, мы подразумевали этот же контекст. Опыт мира в символах — например, опыт матери как Великой матери — и есть мифологическая апперцепция. На этой стадии не суще­ствует объективного внешнего мира. Потоки либидо — или связанности — изливаются из центра, где находится ребёнок, на все объекты мира, которые представляют собой осмысленные символы. Так это содержание наполняется душой и духом, нуминозными частями мира взаимодействий. Схожесть аними­стического, магического взгляда на мир первобытного человека и ребёнка — известный феномен; я лишь хотел бы ещё раз подчеркнуть, что он основан на эротическом характере матри­архальной реальности.

Однако то, что существование на этой стадии подчинено мате­ринскому порядку, не означает, что ребёнок воспринимает весь мир только через образ Хорошей матери. Великая мать объемлет жизнь и смерть; но из ночной тьмы поднимается рассвет, и эта великая матриархальная сила неизменно заслуживает доверия. Даже пугающая и убивающая Великая мать — всё равно вечная мать, которая оживляет то, что было убито, и продолжает вечный круг жизни, подчинённый нерушимому порядку.

Страх, боль и отторжение встроены в первичную взаимосвязь, но их перевешивает «хороший» материнский аспект — поэтому, несмотря на негативные ощущения, ребёнок не утрачивает чувство защищённости, которое рождается из ощущения встро- енности в высший порядок.

Этот упорядоченный мир, способный интегрировать нега­тивные факторы, характерен для здоровых людей — как детей, так и взрослых. Его зависимость от нормальной первичной взаи­мосвязи заметна по тому, что случается, когда эта взаимосвязь нарушается. Нарушения или полное разрушение первичной взаимосвязи — по-видимому, одна из главных причин психоза, известного как шизофрения. Это расстройство часто начина­ется с явления, которое пациент воспринимает как конец света. В видениях и снах пациента, а позднее и в его сознательном восприятии единый мир разлетается на куски. Мир исчезает, отмирает, распадаясь на безжизненные отдельные фрагменты, а если часть его всё же остаётся, гибель мира проявляется в сражениях между враждебными силами и сущностями.

В нормальном случае мир состоит из динамических, упоря­доченных, живых связей, составляющих единство жизни, в котором, как в оптической перспективе, вещи располагаются рядом или одна за другой, то есть относительно друг друга. Они подчиняются определённой иерархии. Все эти связи и порядки оживляет либидо, полученное от психе, находящейся в бессознательной идентичности с миром. Но при нарушении первичной взаимосвязи, независимо от причин этого нарушения, у ребёнка констеллируется архетип Ужасной матери, и это ведёт к проблемам раскрытия (столь важного) связанности ребёнка с телом, самостью и другим во всех его аспектах.

Именно это разрушение мира-«ты» проявляется в шизоф­рении с её регрессией в мир Ужасной матери. Символическая унитарная реальность, которая при шизофрении населяется видениями и галлюцинациями, распадается, что влечёт за собой конец света. Он может наступить в виде хаоса — то есть раство­рения, превращения в бессмысленную мешанину аморфных, несвязанных фрагментов — или же в виде пустого принудитель­ного порядка, жёсткой мёртвой системы, сравнимой с системой координат без живого содержимого, которое, собственно, она и должна бы координировать.

Архетип Ужасной матери связан со смертью, обречённо­стью, засухой, голодом и бесплодием; он обретает господство над миром шизофреника там, где этот мир слишком резко отда­ляется от базовой плодородной материнской силы или даже настроен к ней враждебно. Этот распад мира и личности через переворот принципа Эроса противоположен естественному развитию личности ребёнка, при котором принцип Эроса прояв­ляется в превосходстве Хорошей матери над Ужасной, в инте­грации всех отношений между эго ребёнка и «ты» в виде тела, самости, другого человека или мира в целом.

Нормальное развитие ребёнка, обеспеченное прочной первичной взаимосвязью, завершается формированием цель­ного эго, которое постепенно проявляется, когда ребёнок живёт в идентичности с Хорошей матерью и обладает способностью ассимилировать негативный опыт или разряжать его. Посте - пенно образуется полюс эго, а на другом конце оси находится самость — почва, в которой коренится психе.

Вообще человеческая ситуация так уравновешивается и компенсируется взаимодействием естественного биопсихи- ческого поведения и социальных реакций, представленных матерью, что процесс взросления протекает нормально сам по себе — если только какие-либо необычные обстоятельства не нарушают эту констелляцию.

Развитие цельного эго начинается с первой уробориче- ской фазы первичной взаимосвязи, но лишь во второй, матри­архальной фазе, где главенствует материнский архетип, эго начинает занимать центральное положение. Другими словами, лишь спустя примерно год после физического рождения ребёнка (и уже после его «истинного рождения») развитие эго и антро­поцентрической позиции выходит на первый план.



[1] В «Происхождении и развитии сознания».

[2] Отметим, что проблемы с перемещением самости в тело ребёнка могут позднее стать причиной развития шизофрении.

[3] К. Г. Юнг, «Психические конфликты у ребёнка».

[4] См. «Происхождение и развитие сознания».

[5] Джон Боулби, «Материнская забота и психическое здоровье».

[6] Эрих Нойманн, «Великая мать».

[7] Эрнст Кассирер, «Философия символических форм».

[8] «Великая мать».

[9] Эрих Нойманн, «Психе и трансформация планов реальности».

[10] «Происхождение и развитие сознания».

[11] Жан Пиаже, «Детское представление о мире».

[12] Мелани Кляйн, «Детский психоанализ».

[13] Такая интерпретация верна лишь в том случае, если ребёнок не может завершить эту стадию в том возрасте, когда уже должен бы обладать рациональным сознанием.

[14] Graver, Gustav Hans, Zeugung, Geburt und Tod. Ein psychoanalytischer Vergleich. Bern, Humber, 1930.

[15] Адольф Иенсен (Adolf Jensen), «Hainuwele» и «Das Religiose Weltbild einer fruhen Kultur».

[16] «Великая мать».

[17] Мелани Кляйн, «Детский психоанализ»

[18] Portmann, Adolf, «Das Tier als soziales Wesen».

[19] Роберт Брифолт, «Матери».

[20] Portmann.

[21] Далее мы ещё рассмотрим социальные последствия нарушения первичной взаимосвязи и отклонений в развитии эго.

[22] Эрих Нойманн, «Искусство и время».

[23] «Происхождение и развитие сознания», Приложения 1 и 2.

[24] Отто Фенихель, «Психоаналитическая теория неврозов».

[25] Там же.

[26] Там же.

[27] Леопольд Сонди, «Experimentelle Triebdiagnostik».

[28] В данном случае тот факт, что самость — центр всей психе, а не бессознательного, не имеет значения.

[29] Важность этой констелляции в понимании деперсонализации и некоторых парапсихологических явлений очевидна, но мы не будем сейчас на этом останавливаться.

[30] То же касается впечатлений, которые раньше не достигали эго.

[31] Эрих Нойманн, «Психе и трансформация планов реальности».

[32] Эрих Нойманн, «Человек мистический».

[33] См. работы Дайсэцу Судзуки на эту тему.

[34] Вопрос о том, предшествовала ли лунная мифология солнечной или они существовали бок о бок с самого начала, несущественен с психологической и архетипической точки зрения. С психоисторической позиции бессознательное и соответствующая ему женская психе «старше», чем сознание и мужской принцип логоса.

[35] Карл Кереньи, «Боги Греции».

 

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики