Среда, 04 ноября 2015 23:32

Эрих Нойманн Ребенок Глава 4 от матриархата к патриархату

Эрих Нойманн

Ребенок

Глава IV

ОТ МАТРИАРХАТА К ПАТРИАРХАТУ

азвитие, в результате которого ребёнок выходит из первичной взаимосвязи и достигает большей самостоя­тельности, в нашей культуре совпадает с переходом от психоло­гического матриархата с преобладанием материнского архетипа к психологическому патриархату, где доминирует архетип отца.

В «Происхождении и развитии сознания» мы показали, что этот переход неотделим от естественного развития сознания. Но там мы сделали акцент на общечеловеческом и символиче­ском аспектах. Сейчас же мы попытаемся выделить несколько онтогенетических процессов в психике ребёнка, соответству­ющих этому переходу.

Развитие сознание у обоих полов можно рассматривать в общем, поскольку переход от матриархата первичной взаимос­вязи к патриархату происходит как у мальчиков, так и у девочек. Освобождение ребёнка мужского пола от матери подробно описывается в «Происхождении и развитии сознания». Мы как минимум затронем отличия в развитии девочки далее в этой книге, поскольку связи матери с дочерью на первой стадии специфиче­ского женского развития следует придавать особое значение.

В уроборической фазе первичной взаимосвязи мать прояв­ляет параллельно активные и пассивные, порождающие и зачинающие черты. Они предшествуют тому, что ребёнок будет в дальнейшем воспринимать в конфликте между отцом и матерью. Так, поток молока из материнской груди может восприниматься и как отцовский оплодотворяющий поток, тогда как её объятия означают единство, содержание внутри матери. Поэтому самое раннее восприятие матери, если бы его можно было поднять до уровня сознания, показало бы нам некое перво­бытное двуполое существо. Не только материнский и отцовский аспекты, но и женский и мужской содержатся в уроборическом Великом круге матери; ребёнок получает не только их симво­лический опыт через бессознательную мифологическую аппер­цепцию, но и физический — через действия матери.

Аналитическая психология рассматривает человека как двойное существо, в котором всегда присутствуют элементы противоположного пола — в форме анимы у мужчины и анимуса у женщины[1]. Этот основной факт, относящийся также и к матери в первичной взаимосвязи — то есть присутствие в её психе мужского принципа, анимуса, — играет важнейшую роль не только в первичной взаимосвязи, но и на той стадии, когда ребёнок вырастает из неё.

Патриархальный уроборос и женщина

В «Психологии переноса»[2] Юнг показывает, что отно­шения двух взрослых характеризуются констелляцией кватер- ности (четверичности); иными словами, их связь четверична. В психике взрослого человека с отдельными системами сознания и бессознательного мужское сознание и женское бессознательное мужчины и женское сознание и мужское бессознательное женщины взаимосвязаны и оплодотворяют друг друга. Так рождается перекрёстная четверичная взаи­мосвязь. Ребёнок, в котором ещё не сформировалась струк­тура с противопоставлением мужского и женского, сознания и бессознательного, учится различать противоположности на основе материнской «двуполой» структуры. Другими словами, ребёнок в соучастии первичной взаимосвязи разви­вает собственные активный и пассивный, мужской и женский способы реакции через отношения с женским и мужским аспектами матери. Ещё до встречи с мужским принципом, воплощённым в отце, он знакомится с мужским принципом в бессознательном аспекте матери. Тогда как в сознательной ориентации женщины на мир и мужчину (если только она не идентифицируется полностью с миром мужских ценностей) преобладает в основном принцип эроса, её бессознательный мужской мир представляет принцип логоса и номоса (закона), духа и морали, который в аналитической психологии называ­ется миром «анимусов».

Анимус женщины состоит из бессознательных заключений, позиций, толкований и мнений, вырастающих (если только они не относятся к её бессознательной структуре, благодаря которой её женский дух отличается от мужского духа) из культуры, к которой она принадлежит. В нашей культуре женщина бессоз­нательно впитывает патриархальные ценности своего окру­жения ещё в раннем детстве. И поэтому в процессе развития она сталкивается с непростой задачей: ей нужно отбросить пред­рассудки, обрушенные на неё ценностями патриархальной куль­туры, и перебороть патриархального анимуса, чтобы получить доступ к духовному аспекту, специфичному именно для женской природы. Это означает, что культурный канон (в нашем случае патриархальный) определяет не только сознание матери, форми­рующее своими суждениями, ценностями и убеждениями детское эго, но и самый верхний уровень бессознательного с его бессоз­нательными суждениями и оценками. Эта позиция приходит через личный опыт женщины, через интроецированные фигуры и представления о ней мужского мира.

Незаметно для женщины её отец, брат, дядя, учитель и муж формируют её способ реакции. Скрываясь под маской мате­ринских суждений и предрассудков, все эти мужские элементы играют свою роль в воспитании ребёнка, подготавливая его таким образом к адаптации к господствующей культуре.

Но под этим уровнем анимуса, сформированным патри­архатом, лежит, даже у современной женщины, мир матриар­хального сознания, в котором преобладают, с одной стороны, мужские силы, заключённые в материнском архетипе, а с другой стороны, «патриархальный уроборос», мужской духовный аспект, характерный только для женщин. Здесь мы можем проследить иерархическую структуру. На верхнем уровне, ближе всего к сознанию, находятся анимусы, относящиеся к преимущественно патриархальному культурному пласту. «Старика», архетип смысла, нельзя причислять к женским анимусам, поскольку это универсальный для всего человече­ства архетип. Однако же он представляет не смысл как таковой, а смысл в его мужской форме. «Старуха» — также универ - сальный архетип смысла, активный в мужчине и в женщине, но с акцентом на женском. Фигура Старика ближе к мужской самости, а Старухи — к женской. Духовные силы Старухи, воплощающей человеческую стадию матриархально определён­ного существования, также маскулинны, это анимусы матри­архального слоя; они относятся к духовному аспекту женского и, подобно ему, сильно перекрываются и подавляются патри­архальными анимусами. Эти матриархальные анимусы сопро­вождают Старуху, часто принимая облик мудрых животных, наделённых магическими силами, или же гномов, гоблинов, чертей и демонов — символов женской мудрости, идущей от природы и инстинктов.

Образ патриархального уробороса ограничивает бесфор­менное. Он принадлежит к самому глубинному архетипи- ческому слою мужских сил, действующих в женщине, и тесно связан с природой. Но этот природный дух принимает вселенские масштабы. В нижнем своём аспекте он может принять облик животного — змеи, птицы, быка или барана. При этом как для демонического или божественного духа, врывающегося в женщину и оплодотворяющего её изнутри, для него характерны символы ветра, бури, ливня, грома и молнии. В высшей форме он является как сверхъестественная музыка, несущая опьянение, экстаз, переполнение чувств, как волшебство высшей ясности и гармонии, coniunctio с бытием, охватывающее женщину. В словах «наполнена», «побеждена», «растворение в экстазе» язык сохраняет могу­щественные образы сексуального символизма, связанные с вторжением в женщину патриархального уробороса. Но, несмотря на этот маскулинно-патриархальный аспект, символизм патриархального уробороса выходит за пределы сексуального символизма и включает противоположности, соединяя их в одно, как музыка включает женскую минорную и мужскую мажорную гаммы.

Великая мать связана с этим трансперсональным мужским принципом, оплодотворяющим повелителем, как с духом, который берёт над ней верх и вещает внутри неё. Этот патриар­хальный уроборос, лунный дух — низший хтонический мужской принцип, или, говоря языком мифологии, фаллический повели­тель сексуальности, желаний, роста и плодородия, и в то же время высший духовный принцип, в форме экстазов и видений переполняющий пророчиц и муз, провидиц и одержимых. Как и все мифологические силы, этот лунный дух продолжает действовать и в современном человеке. Это основная психиче­ская констелляция женщин, детей, а также тех глубинных слоёв мужской психе, в которых властвуют базовые женские силы.

Если, как в первичной ситуации, этот мужской принцип всё ещё неразрывно связан с женским и не проецируется вовне, на носителя духа, женщина воспринимается как партеногенная, «мать собственного отца», как прародительница мужчины.

Пока женский принцип остаётся Великой матерью, мужской духовный принцип, лишённый формы, равен ей, но в воплоще­ниях обычно ей подчиняется. Так, невидимый как ветер или видимый как луч света, мужской принцип может оплодотво­рять не только физически, но и духовно. Однако в дальнейшем великая богиня, в чьём ведении находятся жизнь и смерть, обзаводится спутниками. Это творящий, фаллический мужской принцип как бог жизни и вооружённый убивающий мужской принцип как бог смерти. Луна — наиболее частый образ, совме­щающий оба аспекта. Как символ патриархального уробороса, она одновременно является тем, кто рождается от женщины, и духовным принципом, рождающим от женщины. Это фалличе­ский бык и изогнутый полумесяцем меч героя, но одновременно это и дух, наполняющий экстазом пифию, и дух безумия, сопро­вождающий разрушительную, лишающую разума Великую мать, превращающую своих жертв в «лунатиков».

Женщина воспринимает этот лунный дух патриархального уробороса как нечто мужское, проникающее, побеждающее, нечто, чему открывается принимающая, пассивная женская психе, нечто заполняющее психе, как неизвестная бессознательная сила. Эта сила проявляется в женщине в форме стремления, направ­ляющего и принуждающего её личность, но одновременно это и духовное содержимое, инстинкт, который направляет и опло­дотворяет её в форме образа и интуиции, вдохновляющего чувства и настроения или настойчивой необходимости.

Интуитивное знание, инстинктивные, основанные на чувствах и эмоциях, природные и бессознательные свойства, столь часто приписываемые женщинам, — далеко не просто проекция женского аспекта мужчины на женщину; они рожда­ются из базовой констелляции, а именно близости женщины к своему бессознательному, а в особенности к духовному аспекту. Эта близость, эта сравнительно большая открытость вторжению бессознательного — основа большей иррацио­нальности женщины. Такая открытость всему подряд, если она не контролируется сознанием, будет скорее недостатком. Женщины обычно считаются более суеверными, впечатли­тельными и некритичными, нежели мужчины; это неизбежная тёмная сторона их повышенной чувствительности, внутренней восприимчивости и интуиции.

Это внутреннее духовное влияние бессознательного прояв­ляется в женщине как позиция веры и знания, как представ­ления и ценности, часто определяющие её жизнь независимо от, а то и вовсе противоположно её сознательным убежде­ниям. В виде мужского духа, с которым созвучно женское эго, они всплывают с более глубинного слоя, нежели те духовные позиции, которые, как анимусы патриархального мира, домини­руют в сознании женщины. Фигуры анимусов обоих слоёв появ­ляются в снах и фантазиях в виде комплексов, захватывающих бессознательное женщины. Они принимают облик мужчины, поскольку одно из их основных свойств — способность к настойчивому проникновению в женскую личность и сознание.

Именно по этой причине женщины во всех культурах и во все времена нередко становились жертвами «одержимости», и захвативший их дух неизменно считался мужским. Сюда отно­сится одержимость провидиц и жриц богов или духов предков, ведьм и шаманок, женщин с истерией, одержимых диббуком или сатаной, а также женщин-святых или медиумов. Примечательно, что даже когда одержимость выражает исключительно духовное или психическое содержание, оно часто демонстрирует сексу­альный символизм с акцентом на «проникновении», «принятии

 

в себя» и «зачатии». Но в то же время патриархальный уроборос приносил откровения высшего духовного порядка, высшего смысла, которые заявляли о себе, несмотря на страх и сопротив­ление женщины. Однако такой инсайт, принесённый патриар­хальным уроборосом, это высшее откровение, смысл которого становится ясен лишь со временем, когда женщина подчиня­ется принципу, воплощённому в мужчине, и начинает следовать его указаниям.

Указания эти, однако же, не принимают форму логиче­ского знания; скорее это мудрость Эроса. Следуя путём Эроса, женщина не столько удовлетворяет свои нужды, сколько осоз­наёт свой женский дух — это и есть тайна, явленная ей патри­архальным уроборосом. Так, бок о бок с эротическим аспектом, патриархальный уроборос одновременно принимает творящую форму логоса, которая, в соответствии со своим мужским симво­лизмом, оплодотворяет женский принцип.

Итак, патриархальный уроборос — первый образ прину­дительного направления, поднимающийся из бессознательного и утверждающий своё направление не только вопреки всем прочим инстинктивным склонностям, но и преодолевая сопро­тивление сознания, если таковое возникает. Для него харак­терны не только внезапная атака бессознательного содержимого и сопровождающий её поток непреодолимых эмоций, но и тот факт, что благодаря своей активной и определяющей силе направления он является бессознательным упорядочивающим духовным принципом. Любая ранняя культура основывается, сперва бессознательно, а затем и сознательно, на этом порядке, отражённом в ритуалах и обычаях. Поскольку этот порядок также отделяет святых от невежд, разрешённое от запрещён­ного, хорошее от плохого, он является предпосылкой того, что на более поздней стадии развития проявляется как мужской принцип логоса, сознание и мужской дух.

В патриархальной культуре сознания влияние этого бессознательного духовного аспекта, ориентированного преи­мущественно на природу и универсальные повторяющиеся констелляции жизни, постепенно уменьшается. Мужчины больше заняты уникальными, изменчивыми факторами бытия и развитием абстрактного сознания, науки и технологии.

Соответственно, в патриархальной культуре акцент делается на развитии сознания и активной магии, которая в древние времена шла с ним рука об руку. Однако в первичной взаи­мосвязи сохраняется матриархальный «акцент на жизни», поскольку у людей, как и у прочих млекопитающих, мать должна быть открыта бессознательному, чтобы успешно вырастить потомство, необходимое для выживания вида. Эта ориентация на бессознательное зависит от развития Эроса или принципа связности, посредством которого эго одновременно принимает участие во внешнем мире и мире бессознательного. Это соуча­стие и открытость совершенно необходимы, если нужно вывести на первый план духовный аспект инстинктов и усилить его направляющее влияние.

У животных и тех людей, в чьей жизни преобладает бессоз­нательное, этот бессознательный духовный принцип проявля­ется в инстинктивном руководстве, неожиданных настроениях или вдохновениях, указывающих верный путь. Рудиментарные формы этой настройки на бессознательное встречаются и у животных, чьё поведение при ухаживании и выращивании потомства зависит от появления или отсутствия определённых настроений. В мире животных, где самец, в отличие от человека, не специализируется на развитии сознания, бессознательный дух равно доминирует в обоих полах, так же, как у примитивных племён преобладает матриархальная психическая ситуация, управляемая бессознательным.

Ребёнок и мужской принцип в матриархальной фазе

На самой ранней стадии первичной взаимосвязи преобладает типичная матриархальная ситуация, поскольку психологическая ситуация ребёнка зависит от присутствия и постоянного потока жизненной энергии прочной эротической связи. Чувство, настро­ение — это атмосфера, в которой живёт ребёнок и развиваются его сознания и эго. Находясь внутри этого Эроса первичной взаи­мосвязи, ребёнок постоянно ощущает «вмешательства», выра­жающиеся в форме негативных и позитивных направляющих стимулов. Великая мать в своём эротическом аспекте появляется в виде женщины, матери, но, выполняя функцию вторжения и стимулирования, она поворачивается мужской стороной своей природы, являясь в виде патриархального уробороса и анимуса. Сознательная позиция матери, а также содержимое её личного и коллективного бессознательного играют свою роль в этих вмешательствах и вторжениях в безмятежное существование ребёнка. Убеждения и позиции логоса и морали, а также бессоз­нательные внушения и оценивающие анимусы матери передаются ребёнку и направляют его развитие. Поскольку все эти эмоцио­нально заряженные вторжения, независимо от слоя, с которого они приходят, проявляются через мужской символизм, проблема ребёнка состоит в том, до какой степени ему следует открыться и принять эти вмешательства.

Для младенца анимус матери, воплощающий принцип номоса, порядка, поначалу представляется частью Ужасной матери, поскольку нарушает покой ребёнка и ассоциируется с вторжением, угрозой существованию. Как отметил Фрейд — и это совершенно верно для данной стадии, — для существа, ещё не развитого психически в полной мере, любое ограничение может показаться отвержением, лишением любви. Но, сопро­тивляясь вторжению, ребёнок вступает в конфликт с принципом социальной адаптации, представителем которого является мать.

В дальнейшем ребёнок приобретает как позитивный, так и негативный опыт этого мужского аспекта Великой матери, который теперь, одновременно или последовательно, приносит и удовольствие, и дискомфорт или боль. Бессознательно и созна­тельно ребёнок приписывает удовольствие «хорошей» матери, а неприятные ощущения — «ужасной» матери.

В человеческом развитии противоположностям мужского и женского предшествует разделение на более общие проти­воположности — активное и пассивное, стимулирующее и стимулируемое, вызывающее страдания и страдающее. Всё, что нарушает изначальный покой детской психе, — внешние лишения или внутренняя боль, внезапное пробуждение или аффект, вызванный любыми причинами, неприятный голод или радость движения, питания, испражнения, — всё это так или иначе беспокойство, нарушающее общее благосостояние ребёнка и подавляющее его пока ещё слабое эго. Для ребёнка благопо­лучие означает защищённый, но изменчивый баланс между ним самим и окружающей средой, а также между эго и бессозна­тельным. На ранней стадии развития тело ребёнка представляет собой одновременно часть окружения эго и воплощение того, что мы называем бессознательным. Именно такое промежуточное положение тела служит причиной того, что все психические факторы, а также взаимодействие ребёнка с миром выражаются через символизм пищеварительного и метаболического уробо- роса, то есть динамического символа тела.

На этой ранней стадии, пока у эго маловато либидо, пода­вление эго может проявляться в усталости, за которой следует сон; эта усталость говорит об истощении детского эго и сознания.

Поначалу любое беспокойство является ребёнку в одном из двух аспектов: позитивная стимуляция, которая может привести к приятному подавлению эго, и негативная стимуляция, ведущая к аффектам и тревожному подавлению эго. Таким образом, уже в матриархальной стадии первичной взаимосвязи, до того, как появляются принципы противоположностей в виде символов мужского и женского, уже возникают ранние формы того, что в дальнейшем явится в форме ужасного мужского принципа.

Когда сознание ребёнка дифференцируется настолько, что раздражающий фактор начнёт отражаться не только в симптомах, но и в психических образах, становится очевидно, что детская психе интерпретирует любое нарушение своего равновесия, независимо от его типа, как идущее от мужского принципа. В детских снах — да и во взрослых тоже — негативный стимул часто воплощается в страшных животных, разбойников, граби­телей. Но в любом случае значительная часть детских страхов (вне зависимости от того, сопровождается ли она соответству­ющими психическими образами) связана с этим феноменом мужского вторжения. Ранняя форма этого вторжения — то самое нарушение состояния психического покоя и равновесия, реакция на которое одна — страх. Разумеется, сама констел­ляция равновесия зависит от фазы развития ребёнка: чем более развита и дифференцирована психе, тем больше противополож­ностей она сможет компенсировать и интегрировать. Архаичная психе, выражающая себя в образах, воспринимает эти возму­щения как идущие от конкретной личности, мужского архетипа или фигуры комплекса.

Хотя любой ребёнок испытывает подобные вторжения на протяжении своего развития, не только интенсивность самих воздействий, но и интенсивность психических реакций на них в высшей степени различны. Как врождённые факторы, так и внешние обстоятельства могут неестественно усилить этот опыт «вторгающегося мужского» или же, напротив, ослабить его, поскольку этот опыт сочетает в себе элементы, происходящие из самого ребёнка с идущими от внешних событий и обстоятельств.

Изначально сильное бессознательное, врождённая склон­ность к аффектам, атакующим ребёнка изнутри, и неразвитое (не важно, по каким причинам) эго усиливают вторгающийся фактор. То же касается всех серьёзных нарушений развития ребёнка — например, нарушений первичной взаимосвязи, проблем в окружении, психических недостатков, голода, болезней или анимусной позиции матери (которая, к примеру, может не обращать внимания на плачущего от голода ребёнка «из принципа»). Ребёнок воспринимает всё это как одну и ту же беду: враждебную, подавляющую, вторгающуюся силу, то есть трансперсональный мужской фактор, связанный с уробориче- ской матерью.

В первичной взаимосвязи ребёнок считает все эти стимулы и расстройства идущими напрямую от матери — и не важно, действительно ли они вызваны матерью или же иным фактором бессознательного или внешнего мира. В дуальном един­стве первичной взаимосвязи, где ещё не разделены внешнее и внутреннее, моё и твоё, не только внутренние стимулы (боль, голод или удовольствие), но и все внешние — свет, тьма, голоса, звуки — включены во всеобъемлющий мир Великой матери. И напротив, внутренние стимулы матери, её нежность или раздражение, позитивные и негативные настроения ребёнок воспринимает как нарушения своего равновесия, охраняемого материнским мировым единством, в котором он обитает.

Независимо от содержимого, любой вторгающийся фактор переживается эмоционально. В связном характере первичной взаимосвязи этот эмоциональный компонент имеет такое огромное значение, что от него зависит любое понимание и направление. Даже подросший ребёнок продолжает ощущать намерения матери как эмоциональные выражения привязанности или отторжения, позитивного или негативного чувства. Эрос, компонент связности, первичен: сознание и логос появляются позже и развиваются под руководством эроса.

Эта формирующая сила первичной взаимосвязи не только направляет развитие детского сознания, но и определяет его позицию по отношению к внешнему миру. И, не в последнюю очередь, она внушает духовные и религиозные ценности, зало­женные в ребёнка культурной средой, и он принимает их как должное. В нормальных условиях эти ценности не подвергаются сомнению, ребёнок бессознательно разделяет их. Таким образом, ещё в раннем детстве, в первичной взаимосвязи силы и демоны обрядов и ритуалов, Бог и дьявол, а также родная деревня, город или земля ребёнка — короче говоря, всё, что составляет духовный мир группы, — занимают своё место в детской психе. И только в особых обстоятельствах эти элементы могут быть подвергнуты сознательному критическому рассмотрению.

Номос — моральный компонент — с самого начала включён в первичную взаимосвязь с Великой матерью. Именно через мать, воплощающую самость, общество и мир одновре­менно, ребёнок впервые получает опыт порядка, ограничения, утверждения и отрицания. Этот компонент номоса, это «нельзя» или «хватит», встающее перед ребёнком как высший закон, также является вторжением, беспокойством, на которое ребёнок естественным образом отвечает аффектом, возбуждением, но одновременно он учится управлять своим поведением и адапти­ровать его к законам окружающего мира.

Запреты и ограничения, налагаемые матерью, приходят не из её сознательного мира, но из мира её анимусов, её бессоз­нательного маскулинно-духовного и феминно-духовного фона. Таким образом, те анимусы женщины, что находятся ближе к сознанию, вкладывают в ребёнка, гораздо в большей степени, нежели её сознательная позиция, требования его куль­турной среды — запреты, ограничения, дисциплину, а также те ценности, суждения и привычки, которые приобретут важность позднее, когда ребёнок выйдет за пределы психологического уровня основных жизненных функций. Любые ритуалы и обычаи, влияющие на физиологическое существование младенца — в вопросах кормления, гигиены и т. п., — представляют собой вторжение общества в его жизнь. Но эти «порядки» достигают гораздо более глубоких уровней психе, поскольку формирующий принцип материнских анимусов — это продолжение форми­рующего принципа, уже проявляющегося в инстинктивном поведении животных — например, в воспитании детёнышей, основанном на чётко выверенных действиях.

Итак, если принцип связности, Эрос, ассоциируется в детской психе с женским аспектом матери, то её формирующий принцип связан с мужским миром. Он выражает себя в мужском символизме, поскольку активно вмешивается в психику, направ­ляет, определяет, указывает, подавляет, но также и потому, что он пытается сознательно установить порядок, необходимый для рационального, духовного мира. Он обладает атрибутами, которые позднее, после разрыва первичной взаимосвязи, будут однозначно относиться к отцу и вообще к мужчинам. Пока женщина, как Великая мать, владеет этими атрибутами, они проявляются как её мужские качества и составляют двуполый, уроборический характер Великой женственности.

Мать в первичной взаимосвязи представляет одновременно коллектив и индивида, требования бессознательного и эго, входящего в общество. Эта позиция, нуминозная в своём превос­ходстве и амбивалентности, позволяет ей интегрировать проти- воположности[3], и потому (как мы уже объясняли) она поначалу представляет детскую самость, по образу которой развивается интегрирующая функция детского эго.

Итак, детская психе подкрепляется преобладанием опыта Хорошей матери. Принимая также дискомфорт, страдания и ограничения от Ужасной матери, она развивается в цельную структуру, способную интегрировать как хорошее, так и плохое, приятное и неприятное. Таким образом, детская психе бессозна­тельно содержит образ Великой матери, мира и себя в упорядо­ченном и осмысленном единстве.

Через связь с Великой матерью ребёнок присоединя­ется к осмысленному порядку психической жизни как целого, как последовательной иерархии психических сил и авторитетов. Тот факт, что мать выступает в качестве самости ребёнка, является базовым опытом упорядоченности для его бессознательной струк­туры. В духовном порядке, проявляющемся в матери как самости, сознание и бессознательное, тело и душа, внутреннее и внешнее, мир и человек соединены в компенсирующее целое. Эта упорядо­ченная структура, частью которой является ребёнок, пробуждает его врождённую архетипическую склонность к порядку. И вновь мы видим, что архетипический процесс запускается в ребёнке опытом реальной матери, связанной с архетипами.

На этом этапе мы уже встречаемся с предвестником буду­щего конфликта между личностью и культурным каноном — а именно с конфликтом между желаниями ребёнка с одной стороны и миром анимусов матери, пробуждающим и запуска­ющим внутренний врождённый порядок, с другой. Конфликт между порядком и упорядочиваемым, матерью и ребёнком, протекает и внутри детской психе как противостояние стрем­лений ребёнка его же собственным упорядочивающим силам.

То, что в первичной взаимосвязи воздействует на ребёнка как бессознательный духовный аспект матери, — это пока недифференцированный универсальный фактор, не привя­занный ни к какому особенному качеству или действию со стороны матери. Поскольку ребёнок пребывает в недиффе­ренцированной психической ситуации, сначала он воспринимает мир анимусов Великой матери как единое целое, враждебное, тревожное, агрессивное. И здесь мы сталкиваемся с парадоксом, довольно характерным для человеческой психе; психе воспри­нимает высший упорядочивающий принцип как подавление, вторжение, нападение, и реагирует страхом, но этот страх пред­ставляет собой именно боязнь хаоса, беспорядка.

Если первичная взаимосвязь протекает позитивно, ребёнок может вытерпеть и принять это вторжение, поскольку его ощущение безопасности столь велико, что, если говорить мифо­логическом языком, ребёнок может «умереть» в святой уверен­ности, что мать «воскресит» его, так же, как спокойно засыпает, не сомневаясь, что проснётся. Эта капитуляция перед патри­архальным уроборосом Великой матери — предварительная форма «брака со смертью» для ребёнка любого пола. Благодаря

 

превосходству принципа эроса психе — несмотря на страх — открывается негативной силе и даёт ей победить.

Способность сдаться при вторжении превосходящей силы — важное следствие положительной первичной взаимос­вязи. Оно крайне важно для дальнейшего развития личности, в особенности для ощущения безопасности и отношений чело­века с миром, «ты» и бессознательным.

Очевидно, что, хотя это развитие протекает на той стадии и на том уровне, где ещё нет осознания собственного пола и различий между полами, оно важнее для девочки, чем для мальчика. Но в любом случае оно тесно связано со способностью открываться миру и собственной психе. Независимо от пола, поначалу ребёнок занимает пассивно-принимающую позицию. Даже на этой ранней стадии он уже имеет собственную спон­танную активность по отношению к матери и миру, но она также встроена в положительную первичную взаимосвязь и не прояв­ляется в форме защиты или неповиновения, а уже тем более агрессии. Но при нарушенной первичной взаимосвязи страда­ющее эго4, преждевременно пробуждённое инстинктом само­сохранения, заменяет собственной защитной активностью и агрессией ту защищённость, которой оно лишилось в резуль­тате негативной взаимосвязи с матерью.

Растущая независимость эго и возникновение конфликтов

В ранней уроборической фазе первичной взаимосвязи едва ли возможно вести речь о какой-либо активности эго. Но с «рожде­нием» самости и эго в конце первого года жизни растущая неза­висимость личности ребёнка начинает провоцировать конфликты с матерью. Во второй фазе первичной взаимосвязи преобладание матери как материнского архетипа всё ещё подавляюще велико; но на следующей стадии начинает проявлять себя то, что мифо­логически называется «разделением Мировых родителей», то есть поляризация мира, разделение противоположностей.

Появляются противоположности — я и ты, самость и мир, мужчина и женщина, а также возникает разница между открыто­стью и закрытостью, принятием и отрицанием. Хотя психические функции противоположностей присутствовали и на более ранней стадии, сейчас, на стадии разделения Мировых родителей, они начинают играть особенно активную роль в развитии детского эго. До сих пор противоположности были столь тесно сплетены, что как мы говорим об уроборической Великой матери, так можно было бы назвать уроборическим и поведение ребёнка. Как маль­чики, так и девочки поначалу проявляют женскую, пассивно- принимающую реакцию, и для младенца-девочки так же есте­ственно относиться к матери в мужской манере, как для мальчика реагировать на анимус матери в пассивно-женской манере.

Развитие личности несёт с собой рост амбивалентности, подго­тавливая почву для необходимых конфликтов между матерью и ребёнком. Разделяя образ Великой матери на Хорошую и Ужасную мать, детская психе даёт начало поляризации мира, разделению Мировых родителей внутри материнского «Великого круга». Постепенно обретая независимость, ребёнок начинает воспринимать мать как бросающую, отвергающую не реже, чем как принимающую, защищающую. И в то же время, пока ещё под властью материнского архетипа, хорошее и плохое, друже­ственное и враждебное, приятное и неприятное, эго и не-эго, сознание и бессознательное — все эти противоположности начи­нают проявляться так же, как мифологические противополож­ности — день и ночь, небо и земля, свет и тьма. Это разделение происходит внутри материнской сферы и первичной взаимосвязи, в безопасном уюте детского существования.

Но растущая независимость неизбежно означает беззащит­ность, и каждый шаг в сторону от позиции защищённости пере­живается как одиночество. Однако, хотя на этой стадии развития ребёнок поворачивается от матери к миру и затем воспринимает мать как плохую, отвергающую, это не подрывает основы базо­вого ощущения безопасности, если оно уже было успешно зало­жено первичной взаимосвязью.

Итак, уникальная личность ребёнка отделяется всё больше, и образы персональной матери, мировой матери, матери как мира и ночной матери, матери как бессознательного, постепенно разделяются, конфликтуют друг с другом и сменяют друг друга. В нормальном случае чувство уверенности, приобретённое в первичной взаимосвязи, переносится и на отношение ребёнка к ночной матери, бессознательному; ребёнок, надёжно защи­щённый в первичной взаимосвязи, бесстрашно доверяется сну, стирающему его сознание; он засыпает с чувством защищённости, которое переходит и во взрослую жизнь, хотя, будучи взрослым, он может испытывать тревогу по отношению к другим способам «выключения» сознания. Такое позитивное отношение к персо­нальной матери и ночной матери также выражается в отношении ребёнка к миру, который он воспринимает как мировую мать и взаимодействует с ним с той же изначальной уверенностью.

Мировая мать, удовлетворяющая растущее любопытство ребёнка и стремление его эго к расширению, — это «хорошая» мать. Однако она превращается в плохую, когда ребёнок устал или разочаровался в мире. Затем, когда мировая мать становится тёмной и враждебной, ребёнок, как само собой разумеющееся, обращается к реальной матери или к хорошей матери ночи и сна, связанной с реальной. И напротив, когда реальная мать поче­му-либо становится «плохой», ребёнок стремится к миру и его удовольствиям, доверяя ему так же, как своей реальной матери.

Итак, на этой стадии развития ребёнок перемещается в мате­ринскую область между реальной матерью, которая ассоции­руется с частью внешнего мира и становится матерью постели, комнаты, дома, и матерью внешнего мира. Эти два полюса попеременно притягивают и отталкивают ребёнка, и через них он испытывает «да» и «нет», хорошее и плохое, то есть противоположности.

Эта амбивалентность — первое проявление отношения человека к внутреннему и внешнему, необходимого для воспри­ятия мира как целого, — позднее это отношение превра­тится в привычные интровертную и экстравертную позиции. На первой стадии нормальной первичной взаимосвязи мать помогала интегрировать необходимые отрицания, отторжения с помощью своего позитивного влияния. Теперь, с развитием эго, «ужасное» отношение матери усиливается, даже если в реальности, то есть объективно, мать остаётся всё тем же пози­тивным интегрирующим авторитетом. Только таким образом ребёнок может развить необходимое сопротивление матери, которое в конце концов закончится тем, что отвернётся от неё и от матриархального мира. Это мифологическое «убийство матери» делает возможным переход к отцовскому архетипу.

В фазе первичной взаимосвязи, когда преобладает пищева­рительное влечение и символизм метаболического уробороса, привязанность ребёнка к матери по большей части локализована в его теле. Тело ребёнка и мать как самость — это полюсы унитар­ного поля, в котором первоначально реализуется первичная взаи­мосвязь. Унитарное ощущение тела определяет вегетативное существование ребёнка; его кожа и оральная зона — а позднее и анальная зона — это акцентированные области восприятия, чьи многочисленные грани пока не развиты. Но это унитарное ощущение тела по природе поливалентно, поскольку содержит телесные, психические и духовные, индивидуальные, аутомор- фные и социальные факторы.

На этой стадии Великая мать появляется в основном в облике «Госпожи растений», богини роста и питания. Мир и отведённое ему время определяются голодом и его утолением, а пара проти­воположностей «приятное — неприятное», лежащая в основе многих других полярностей, ощущается в основном на опыте пищеварительного влечения. Пищеварительный ритм также определяет часы сна и бодрствования, и поначалу этот порядок перекрывает даже смену дня и ночи, отпечатывающуюся в психике ребёнка лишь позднее. Насколько нам известно, тёмная фаза внутриутробного эмбрионального периода не преры­вается периодами бодрствования или сознания. Эта полярность устанавливается только с рождением, когда под влиянием голода сознание начинает спорадически пробуждаться.

Ребёнок связывает опыт насыщения, теплоты, бодрство­вания, сознания и света с матерью, и эта связь становится основой ощущения безопасности, которое он приобретает в первичной взаимосвязи. На этой стадии мать, тепло, насыщение, удоволь­ствие и ощущение мира с собой тесно связаны с опытом света и бодрствования. Но поначалу Великая кормящая мать мифо­логически и символически связана с луной, с ночным светом. Так происходит, поскольку, выходя из тьмы внутриутробного эмбрионального периода, ребёнок не попадает сразу в полярный мир дня и ночи, он дремлет в мире постоянных сумерек, и его дремоту в определённом ритме прерывает только мать-свет, несущая пищу, тепло и безопасность. Ребёнок, спящий всю ночь и почти весь день, ещё не вступил в суточный ритм взрослого мира. И именно пищеварительное влечение нарушает его суме­речный сон и заставляет его войти в поляризованный мир.

Голод, беспокоящий и будящий ребёнка, — первый стимул сознания. Пробуждение и сознание — первый опыт поляр­ности для ребёнка; как следствие, они связаны с дискомфортом. Во внутриутробном эмбриональном периоде сытость, сон, уютная тьма бессознательного были одним, теперь же ребёнок вступает в мир, и даже в унитарной реальности первичной взаи­мосвязи принцип противоположностей начинает оказывать своё влияние. Задача матери — смягчить неизбежные последствия в виде пробуждения, появления сознания и голода. Именно мать позволяет ребёнку провести ассоциацию, столь характерную для человека, между удовольствием и сознанием, поскольку именно она связывает опыт света, бодрствования и сознания с опытом насыщения, удовольствия, тепла и безопасности, перевешива­ющим дискомфорт пробуждения и голода.

Ощущение безопасности и защищённости во тьме бессоз­нательного — первичный человеческий и дочеловеческий опыт; проваливаясь в сон, ребёнок возвращается в изначальное состо­яние, погружается в уроборическую тьму. Иначе говоря, проблема не в том, чтобы ребёнок засыпал без страха, а в том, чтобы он мог без страха просыпаться. Поскольку лунная мать первичной взаимосвязи — проводница сознания, света посреди тьмы, и она же несёт с собой насыщение и чувство безопасности, нарушение первичной взаимосвязи на ранней стадии неизбежно влечёт за собой нарушения в развитии сознания. При нормальном развитии сознание даёт ребёнку удовлетворение и не беспокоит изначальную тьму бессознательного. Поэтому «хорошая мать» первичной взаимосвязи — также хранительница сознания, София, тогда как «плохая мать» всегда враждебна развивающемуся сознанию, поскольку усиливает стремление вернуться во тьму бессознатель­ного. Именно по этой причине страх перед Ужасной матерью обычно усиливает сознание и часто играет положительную роль в развитии сознания в первой половине жизни.

Итак, под присмотром матери ребёнок постепенно входит в мир дня и ночи, ритмического соответствия пробуждения, сознания и дня с одной стороны и бессознательного, тьмы, ночи с другой. С этого момента мировой порядок, определя­емый движением солнца, начинает управлять человеческой жизнью. Но при нормальных обстоятельствах этот мир сначала подчиняется также матриархальному порядку, и никакое принуждение не нарушает телесный ритм ребёнка или матери, соединённой с ребёнком в одно. В этом смысле добрая мать первичной взаимосвязи также является «Госпожой растений»; она настроена на естественное развитие ребёнка, состроена с его «часами», которые, как и приливы, определяются лунным бессознательным ритмом.

Ритуал и ритм жизни, выделяющие, сохраняющие и поднимающие в сознание естественное разделение дня и ночи, находятся под управлением эротической связи, связи матери с её ребёнком. Естественное ритуальное поведение матери и ребёнка, касающееся питания и удовлетворения прочих потребностей, игры и обмена нежностями, сна и в дальнейшем начала процесса обучения всегда окрашены эросом первичной взаимосвязи. Оно подчиняется матриархальному упорядо­чивающему принципу, противоположному рациональности принципа логоса. В нём преобладают символы и ритмичное повторение, тесно связанное с ритмом тела ребёнка, с его ритмичными движениями сосания и размахивания конечно­стями, гукания и бормотания, а также с ритмом напевания и покачивания матери.

Но в нормальных условиях вторжение патриархального принципа порядка, представленного сознанием матери и её анимусами, также остаётся встроенным в матриархальную констелляцию первичной взаимосвязи — и только в этом случае оно не вызывает никаких нарушений. Даже конфликт между естественным матриархальным порядком, направля­емым телесной самостью, и рациональным патриархальным порядком, навязываемым сознанием и культурой, смягчается матерью. Если материнская любовь научила ребёнка дове­рять, он легко и незаметно встроится в рациональный дневной порядок коллектива.

Отнятие от груди

Символом перехода от матриархата к патриархату служит «отнятие от груди» — и это понятие не следует сводить к простому прекращению грудного вскармливания, хотя преры­вание тесного физического контакта с матерью, безусловно, представляет собой критический момент в развития ребёнка.

В рамках первичной взаимосвязи отнятие от материнской груди означает, что ребёнок уже не будет так физически близок с матерью, как раньше. Но в нормальных обстоятельствах мать компенсирует эту потерю своей любовью и нежностью. Если же она почему-либо этого не делает или вообще считает, что с завершением вскармливания её долг перед ребёнком выполнен, и передаёт его няне или бабушке, такое отнятие может стать страшным потрясением. Но как само по себе кормление грудью никоим образом не исключает нарушений первичной взаимос­вязи, так и в рамках нормальной первичной взаимосвязи грудное вскармливание можно прекратить без малейших последствий. Отнятие от груди и переход от ранней к поздней фазе первичной взаимосвязи, из матриархального мира в патриархальный — это естественные для человеческого ребёнка процессы. При нормальном развитии переход к следующей фазе под надзором матери адаптирован к ребёнку и его внутреннему ритму роста. Поэтому мать и является «Госпожой роста». В унитарном поле между матерью и ребёнком оба адаптируются к внутреннему трансперсональному закону роста, охраняемому матерью.

Итак, при нормальных обстоятельствах отнятие от груди — отнюдь не катастрофа, поскольку оно усиливает есте­ственное стремление ребёнка к автономии, которое выражается в растущем удовольствии от собственного тела и его функци­онирования, так что негативный элемент потери компенсиру­ется приобретением. Поскольку выход из дуального единства с матерью — одно из необходимых условий развития эго и самости ребёнка, отнятие от груди может причинить вред, только если оно сопровождается резким разрывом первичной взаимос­вязи. В этом случае оно станет воплощением утерянного рая, архетипической основы комплекса кастрации (не только физи­ческой, но и психологической и символической), при котором человек чувствует свою изоляцию, выключенность из мира и жизни, отчаяние и одиночество. Постоянный контакт между ребёнком и тёплым, дарящим жизнь телом матери, характерный для примитивной ситуации, в наше время всё больше ослабевает. Поскольку в цивилизованных странах мать и ребёнок обычно носят одежду, контакт, ранее распространявшийся на всё тело ребёнка, теперь сокращается до оральной зоны, касающейся материнской груди только во время кормления — а порой грудь и вовсе заменяют бутылочкой. Ещё больше трудностей возни­кает, если естественный природный ритм кормления, соотнося­щийся с чувством голода младенца, заменяется ритмом логоса, то есть строго расписанными часами кормления. Такое развитие, направляемое культурой, будет иметь однозначно негативный результат, поскольку оно ставит эмоциональный акцент на часах кормления, ограничивает удовольствие от ощущений всего тела и таким образом излишне акцентирует оральную, анальную и генитальную эрогенные зоны.

Мать частично компенсирует это ограничение телесного контакта, навязанное культурой, тем, что целует и тискает своего ребёнка и носит его на руках. Но, безусловно, утрата детского «ощущения» и «видения», благодаря которым дети прими­тивных народов принимают тела представителей противопо­ложного пола как должное, — это серьёзный изъян в развитии западного человека. Если бы не он, весь этот публичный вуай­еризм — обнажённое тело в рекламе, фильмах, стриптиз-шоу и т. д. — не играл бы такой искусственно преувеличенной роли.

Вообще одна из частей характерной для современного чело­века ориентации, ностальгия по «хорошей» утерянной части и ощущение заброшенности и беззащитности в этом большом холодном мире, вырастает именно из этих базовых лишений в детстве. И в то же время недостаток телесного контакта в детстве приводит к чрезмерной сексуализации современного человека, чья тяга к контакту с телом другого человека может быть утолена только через секс. То, почему средний мужчина сегодня так сосредоточен на сексе — а этот факт иллюстрируют изображения голых и полуголых женщин, встречающиеся нам на каждом углу, — можно понять, только изучая воспитание и развитие этого мужчины в нашей культуре и в конкретных обстоятельствах, касающихся его выхода из первичной взаи­мосвязи. С другой стороны, можно также задаться вопросом, не являются ли лишения и неврозы детства, столь характерные для западного человека, частично ответственными за развитие его специфической культуры, и в частности научной культуры. Его обострённое любопытство перенаправляется в другие области и, предположительно, сублимируется. Потеря связи с природой компенсируется искусственной «пищей» — культурой.

Отнятие от груди — не только критично важный шаг в процессе выхода из материнской сферы; это также первый шаг ребёнка к культуре группы, к его окружению. Для матерей в примитивных культурах, которые часто кормят детей грудью многие годы, отнятие от груди не становится переломным моментом. Но в современном западном обществе поле актив­ности женщины распространяется за пределы дома и ближайших окрестностей; часто ей предстоит выходить на работу, так что отнятие от груди для неё — безусловно, критический момент. Регулярные часы кормления могут слишком рано заменить есте­ственный пищеварительный ритм ребёнка; само отнятие от груди может быть преждевременным; или же ребёнка вообще могут отдать другим людям или в приют, который заменит ему семью.

Но в любом из этих случаев ребёнок так или иначе входит в культуру своей группы, сталкиваясь с основными отноше­ниями, предписанными ей, и подвергается — зачастую слишком рано — процессу «окультуривания», который определит всю его дальнейшую жизнь. Влияние матери на развитие ребёнка в большой степени зависит от того, сформировалась ли она сама в здоровую или больную личность, и противоречит ли её созна­тельная и бессознательная позиция природе детского развития и в особенности нуждам первичной взаимосвязи.

Чистота, прямая осанка и проблема зла

Как бы ни были многочисленны возможные детские расстройства, связанные с матерью, несомненно, что в нашей культуре именно приучение к анальной чистоте представляет собой важный поворотный пункт в детском развитии. На первой стадии развития ребёнка анальная зона никак не выделяется;

её стимуляция по ощущениям ничем не отличается от стиму­ляции остального тела. Экскременты считаются частью теле­сной самости. В соответствии с законом примитивного мира «pars pro toto» (часть заменяет целое) все части тела, а также все его отходы и выделения — ногти, волосы, остатки еды и т. п. — у примитивных народов считаются идентичными целому телу и личности, то есть телесной самости. Эта идентич­ность лежит в основе великого множества магических ритуалов, в которых используются всевозможные «части тела». На стадии телесной самости, когда доминирующим символом является архетип целостности в виде «пищеварительного уробороса», все функции тела воспринимаются как живые и сакральные. Для современного человека эту концепцию можно наиболее ясно проиллюстрировать с помощью символизма «дыхания». В языке и в искусстве — дыхание жизни, дух Божий, к примеру — это символ души, жизненной субстанции.

Итак, подобным же образом в той фазе, когда самость проявляется преимущественно в форме телесной самости, все телесные субстанции — не только те, которые мы считаем отхо­дами: выпавшие волосы, состриженные ногти, моча, фекалии, менструальная кровь, — но и телесные жидкости: слюна, пот, сперма и кровь — заряжены маной, душой, магической силой, и тесно связаны с жизнью человека. Поэтому важность этих «душевных субстанций» сохранилась и по сей день в суевериях и народной медицине.

Аналогично этой филогенетической ситуации, онтогене - тически мы обнаруживаем, что ребёнок считает, в частности, фекалии не просто частью себя: это нечто им сотворённое и тесно с ним связанное. Эту творческую способность анальной зоны отражает, к примеру, тот факт, что во многих языках дефекацию обозначают глаголом «сделать (to make)». При позитивной первичной взаимосвязи это креативное единство сохраняется; дефекация — это и достижение, и подарок, встроенный в эмоци­ональную атмосферу связи матери и ребёнка.

Связь между оральным и анальным архетипична, как живое поле поглощения и выделения, чьи два полюса взаимозависимы и равнозначны. В этой связи во многих мифах экскременты, связанные с землёй, становятся отправной точкой создания новой жизни. Не только пища (и особенно клубневые растения) считаются растущими из экскрементов, как во многих областях земли, но и боги рождаются из них же — такие верования встре­чаются, например, в Японии[4].

Экскременты, закопанные в землю, дают начало новому росту, и из смрадной гнилостной материи рождается новая жизнь. И напротив: ароматная пища превращается в фекалии, которые возвращаются в землю, — и человек представляет собой часть этого жизненного цикла. Поэтому во многих куль­турах связь между экскрементами как живой органичной частью тела и живой органичной землёй принимается как должное. Даже там, где навоз не используется как удобрение, он считается важной, магической субстанцией — в том числе в тех культурах, где он рассматривается как нечто нечистое. На матриархальном, догенитальном уровне оральная и анальная зоны связаны между собой неразрывно, как жизнь и смерть.

В вегетативно ориентированном мировоззрении, где царит Великая богиня — Госпожа всей растительной жизни, — смерть, разложение, гниение не считаются враждебными жизни. Поскольку жизнь, смерть, разложение и возрождение считаются единым процессом и значение отдельной личности не переоце­нивается, смерть не считается не только концом всего, но даже и сколько-нибудь опасным кризисом[5].

Даже в нашей современной западной цивилизации на первой стадии первичной взаимосвязи действуют эти же условия. Ребёнок со всеми своими функциями и частями тела, со всеми проявлениями его жизнедеятельности — это единое целое, и его телесная самость ещё не разделена. Любовь матери — если это нормальная любовь — не знает отвращения к телу ребёнка и его отправлениям; мать принимает естественные нужды ребёнка как самоочевидные, не вмешивается и не пытается ими управлять.

Не только в нашей западной культуре, но и во множестве так называемых примитивных культур очень рано возникло отвра­щение к анальному. И там, где это произошло, приучение ребёнка к горшку стало важной стадией его развития. В нормальном случае это приучение должно начинаться только тогда, когда ребёнок без труда сможет исполнять предъявляемые ему требо­вания. Но зачастую, в результате культурного или индивиду­ального невротического отношения к этой теме, приучение начинают слишком рано. Такое вмешательство в естественный рост и развитие ребёнка противоречит природе и может иметь катастрофические последствия.

Критически важная стадия развития ребёнка начинается, когда часть его моторной нервной системы, до того не действо­вавшая, созревает и начинает подчиняться воле эго. Но у этой стадии развития эго, проявляющейся наиболее заметно (ребёнок учится сидеть, стоять, а позднее и ходить) имеются суще­ственные предварительные стадии, поскольку двигательная система развивается постепенно и отдельные её части достигают зрелости в разное время.

Таким образом, способность сжимать анальный сфинктер развивается в процессе роста и в своё время, как и умение хватать, кусать, говорить, стоять и ходить. Хотя эти сроки развития биологически встроены в «программу» развития вида, всегда существуют индивидуальные особенности. Один ребёнок начинает говорить, стоять и ходить быстрее, чем другой, и оба малыша абсолютно нормальны — подобным же образом может варьироваться возраст приучения к горшку.

Существует важная взаимосвязь между созреванием моторной нервной системы, первыми зачатками независи­мого эго и принятием вертикального положения. Созревание моторной системы означает, что важные части тела устанав­ливают связь с эго и постепенно начинают ему подчиняться. Но с точки зрения образа тела это активное командующее эго располагается в голове, поскольку в голове у человека находятся основные органы чувств, позволяющие ориенти­роваться в пространстве. Крупная по сравнению с остальным телом голова ребёнка совпадает с активной ролью эго, которое тянется к миру и в дальнейшем выходит в него. Ребёнок воспринимает голову как центральный символ активности эго, что заметно по изображениям людей-голо- воногов на детских рисунках.

В начале жизни младенца оральный полюс в основном пассивен и выражает свой активный или антагонистический аспект только при сосании. С появлением первых зубов оральная активность, выражающаяся, в частности, в предварительной форме речи, значительно усиливается. Однако это усиление не агрессивно в строгом смысле слова; скорее оно указывает на новую стадию овладения этим миром. В соответствии с пищеварительным символизмом, преобладающим в этой фазе, поглощение, кусание и жевание являются основной формой познания мира.

Здесь следует остановиться на различении специфически человеческой, признаваемой обществом агрессии (которая вообще едва ли заслуживает такого наименования) и пато­логической агрессии, превосходящей нормальную агрессию, принимаемую и даже одобряемую обществом. Например, с появлением зубов появляется и возможность пережёвывать пищу — это нормальное, не агрессивное человеческое пове­дение. Но те же зубы могут служить и агрессивным целям — когда ребёнок кусает других детей, к примеру. С другой стороны, если хищное животное кусает и пожирает другое живое существо, это нельзя назвать патологической агрес­сией, поскольку это нормальное поведение для его вида. Когда мы говорим, что собака «злая» и «кусачая», мы подразуме­ваем, что она верна естественному поведению своего вида и не поддаётся одомашниванию. Таким же образом, правильно это или нет, мы относимся к воину, который ведёт себя агрессивно, но эта агрессия поощряется обществом как естественная для человека и ни в коем случае не патологическая.

В этом смысле прорезывание зубов у ребёнка и их функци­онирование характерно для человека и само по себе не является патологической агрессией. Возможно, следует называть такое нормальное поведение «агрессивной активностью», чтобы отличать от истинной агрессии — например, когда ребёнок кусает мать.

Но при нормальном развитии рот не только выполняет функцию поглощения пищи, но и служит органом чувства и познания — и вновь включается в агрессивную активность. Через посредство рта ребёнок познаёт мир, пробуя его на вкус. Для младенца, чей мир первоначально был идентичен кормящей материнской груди, рот является одним из важнейших источ­ников опыта; и то же касается чуть подросших детей, которые, как известно, всё тащат в рот.

Итак, связь между стремлением к познанию и агрес­сивной активностью оральной зоны с самого начала включена в жизнь человека; но здесь следует отметить, что когни­тивный импульс — форма управления миром, специфическая для человека, его нельзя вывести из других влечений, и этот импульс, как указывает Юнг, в основном определяет развитие ребёнка. Сознание человека — в меньшей степени пассивный орган, воспринимающий попадающий в него образ мира, и в гораздо большей — орган и инструмент активного форми­рования, постигающий и осмысляющий мир. В этом пости­жении присутствует не только мотив господства над природой, кульминацией которого стала современная технология; но даже в специфически патриархальной форме развития сознания оно не теряет этого акцента, первичный паттерн которого — мифо­логическая битва героя.

По этой причине символы агрессивной активности — это особые символы сознания и, в частности, мышления, к которому наш язык применяет множество военных символов. Патриар­хальное сознание в принципе работает с секторами реальности, и потому познание — всегда операция отделения, разграничи­вания, изолирования. Тот факт, что мы применяем оральный символизм, говоря о форме познания мира, характерной для человека, указывает на роль, которую играет в нём агрессивная активность зубов. Она находит выражение и в аналитическом упрощении, предшествующем познанию; а позднее рот прини­мает на себя антагонистическую и компенсаторную функцию принятия, поглощения, соответствующую акту обретения знания. Руки служат для постижения мира, независимо от связанной с ними функции его переделывания. Рука — это специфически человеческий орган, соединяющий в себе активный и принима­ющий опыт и познание мира.

Рот и руки — важные когнитивные органы головного полюса; в их стремлении к господству всегда присутствует оттенок агрессии, но мы не можем на этом основании говорить о патологической агрессии, то есть садизме. Садизм, в отличие от агрессии, обязательно подразумевает сознательное причи­нение боли, а оно точно отсутствует в наивной агрессивной активности, связанной с человеческим стремлением к познанию мира и господству над ним.

Примерно в то же время, когда прорезываются первые зубы, ребёнок начинает садиться; это означает, что детская активность по восприятию и покорению мира вышла на новый план: теперь ему доступна более обширная область мира. Это специфически человеческое развитие идёт рука об руку с новой ориентацией по отношению к телу и к миру. Хотя ребёнок всё ещё находится в матриархальном мире, он сделал решительный шаг к будущей поляризации мира.

У четвероногих млекопитающих полюсы головы и хвоста акцентируются одинаково: например, у павианов анально-ге­нитальная зона имеет яркий красный цвет. Так и у лежащего младенца, несмотря на акцентуацию головы, всё тело равно­ценно, и ни одна зона не выделяется особо. На этой стадии теле­сная самость, как центр управляемой бессознательным телесной психе, находится на первом плане. В первичной взаимосвязи теле­сный мир с его влечениями, болью и удовольствием практически полностью встроен в «ты»-мир матери, и эго воспринимает его как нечто внешнее. У ребёнка фактически нет собственного тела, отдельного от материнского, и он ещё не может интегрировать дискомфорт, идущий от его тела, как нечто ему принадлежащее. Но по мере консолидации эго и его развития тело начинает ощущаться как единое целое. Тело ребёнка и телесная самость, или, иными словами, восприятие ребёнком собственного тела как самости и как целого, становится основой для независимого эго и его управления всё большим количеством телесных функций.

Когда ребёнок начинает садиться, акцент перемещается в головной полюс. Это совпадает с развитием ориентации ребёнка в мире с помощью органов чувств, расположенных в голове, и с ускорением развития его мозга. Постепенно полюс эго-головы становится центром личности, и этот центр порож­дает новую ориентацию, основанную на понятиях верхнего и нижнего, переднего и заднего.

В течение этого процесса детская психе поворачивается от земли к небу. И это новое развитие, поворот от нижнего полюса тела, сопровождается сменой ипостаси Великой матери. До сих пор она была Госпожой растений, управляющей зако­нами роста, в большой степени бессознательной и относительно неконфликтной. Она направляла развитие ребёнка, пока эго было подчинённым и ведущую роль играла самость матери. Теперь она превращается в Госпожу животных, богиню более поляризованного и сложного бытия, а детское эго и сознание вступают в конфликт с влечениями и склонностями, отвергае­мыми суперэго, которое представляет культурный канон группы.

На психическом плане человеческая форма Великой богини, правящей животными, означает, что самость, воплощённая в матери (то есть телесная самость, определяющая совокуп­ность тела) побеждает конфликт между различными тенден­циями личности и, как воплощение мировой матери, интегрирует противоречия между личностью ребёнка и обществом.

Если первичная взаимосвязь позитивна, существует и поло­жительный баланс между эго и «ты» собственных влечений ребёнка, а также между эго и «ты» общества; одно не подавляется в пользу другого. Нормально развивающееся эго не становится представителем бессознательного, его влечений и инстинктов, и не противопоставляет себя обществу; но при этом оно и не выражает интересы общества в противоположность интересам бессознательного, подавляя и затормаживая его. На основе позитивной первичной взаимосвязи человек развивает психиче­скую систему, в центре которой находится ось «эго — самость». Эта ось — основа тенденции к компенсации и балансу между эго и бессознательным, а также между миром и личностью.

Но поляризация мира, характерная для этой стадии развития, протекает параллельно с разделением психических систем сознания и бессознательного. Это самая очевидная форма противопоставления эго и не-эго. Корреляция между этим разделением и телом ребёнка рождает следующую схему, характерную для архаической ориентации: с одной стороны, голова и эго высоко в небесах, с другой — тело и его инстинкты внизу, в тёмной земле. Поэтому конфликтная ситуация ребёнка соответствует разделению психе на голову, то есть сознание, и конфликтующий с ней нижний мир влечений и бессознательного.

При этом развитии анальный полюс, сначала представля­ющий хтонический аспект, играет важную роль: если позднее нижний полюс тела будет символически представлен гени­талиями, то в предыдущей фазе, то есть фазе алиментарного символизма, он представлен анальной зоной. У большинства млекопитающих ориентация по запаху ограничена землёй и секре - циями тела. Запахи пота, мочи, фекалий и выделений половых желез являются основой ориентации в обществе и в мире. Когда ребёнок начинает садиться, эта связанная с землёй ориентация на запахи отходит на второй план и перекрывается визуальной ориентацией, направленной на восток, к восходящему солнцу, и связанной с символизмом света и сознания.

Это не означает, что визуальная ориентация характерна только для человека; у птиц она развита гораздо сильнее. Также нельзя сказать, что человек полностью лишён обоня­тельной ориентации. Но высшая, визуальная ориентация на этой стадии вступает в конфликт с низшей ориентацией по запахам. И вновь мы видим поляризацию, которой ещё не было в ранней младенческой фазе. Теперь анальные запахи отвергаются как мерзкие, отвратительные, и вообще всё расположенное внизу становится воплощением уродливого, злого, отвратительного, греховного — тому можно найти огромное множество примеров в языке, религии и обычаях. Особенно в патриархальной куль­туре — здесь мы видим ассоциацию между дьявольским злово­нием, отходами и экскрементами; тело и сексуальные запахи, которые также отвергаются культурой, по крайней мере, офици­ально, воплощены в ассоциации дьявола с козлом.

Это не означает, что хтоническая ориентация по запахам исчезает вовсе. Но она остаётся в основном в области суеверий, куда не дотягивается патриархальная система ценностей, то есть в таких рудиментах, как язычество и примитивизм. Нам известно, что в магии активно используется символическая связь между запахом, воздухом и духом; а связь между запахом пота, менструальной крови или экскрементов с одной стороны и телом с другой часто закладывается в основу магического действа, особенно когда речь идёт о любовной, приворотной магии. Отри­цание этого мира началось в основном с подавления его иуде- охристианскими обычаями и патриархальным «миром высшего духа»; это, среди прочего, понятно по тому, что даже эта высшая сфера всё ещё связана с нижним земным миром запахов. Богам, как известно, нравятся запахи сжигаемых подношений и специ­альных благовоний — а в них содержатся те же вещества, что и в нелюбимых нами отвратительных запахах. Но, хотя ароматы играют важную роль как в примитивном мире, так и в нашей цивилизации, многие современные люди стесняются говорить о приятном или неприятном запахе от человека, хотя никто не стыдится отметить привлекательную или невзрачную внеш­ность. Однако выражение «на дух не переносить» по-преж­нему остаётся в языке как обозначение глубокого, зачастую инстинктивного отвращения.

Неприятие анального полюса, навязанное обществом, заходит настолько далеко, что — как сообщает нам Малинов­ский — у обитателей островов Тробриан родители, и особенно отец, подмывают детей только в качестве особого выражения родительской любви, и за это ребёнок должен быть им крайне благодарен и обязан[6].

Однако, как видно из нашего искусства и моды, даже в нашей культуре задняя часть тела считается — по крайней мере, негласно — зоной эротического влечения. Как нам известно ещё от Фрейда, изначально ни запахи, ни выделения, связанные с анальной зоной, не считаются чем-то отврати­тельным; это отвращение последовательно воспитывается в нас патриархальным миром, настойчиво утверждающим всё «высшее», духовное, нечувственное и отвергающим «низшее», земное, телесное.

Итак, на первой стадии первичной взаимосвязи анальный полюс позитивно интегрируется, но в дальнейшем он подвер­гается моральному обесцениванию, отторжению, идущим из символической враждебности небесного мира земному. Связь между анальным полюсом и искусством скульптуры и живо­писи была впервые открыта психоанализом, но истолкована неверно и поверхностно. На самом деле художественное творение, в нормальных обстоятельствах, — это не сублимация подавленной анальной стадии, но одно из множества творче­ских продолжений сохранённой и интегрированной в развитие личности анальной стадии. Естественное удовольствие от осязания пластичных веществ, которое ребёнок испытывает, играя сперва с собственными фекалиями, а позже с грязью, глиной, пластилином, — это бессознательная, специфиче­ская для человека предпосылка выражения себя через ваяние. Не случайно раскрашивание тела, наскальные рисунки и кера­мика — первые искусства раннего человечества. Во всех этих занятиях решающую роль играет анальный элемент — размазы­вание, разминание, растирание и использование цветов, близких к цвету экскрементов.

С поляризацией двух противоположных зон тела самоо­ценка ребёнка также поляризуется. Изначально мать «любила» его нижний полюс и экскременты; они были творческой частью личности ребёнка, он дарил матери эти ценные части своей телесной совокупности, с которой идентифицировался. Теперь же на смену любви приходит отвержение этого полюса и его творческих достижений. Если эта переоценка происходит, когда приходит время, то есть когда ребёнок уже принимает вертикальное положение, развивает свой полюс головы, берёт на себя управление двигательной нервной системой и учится осуществлять свои желания, этот переход пройдёт безвредно, уложившись в естественное социальное развитие ребёнка; как и приучение к горшку, он будет протекать под защитой позитивной первичной взаимосвязи. Чистота и регулярный стул сначала воспринимаются как подарки любимой мамочке и достижения, наполняющие ребёнка гордостью, но затем отходят на второй план, когда акцент смещается на новые умения. Изначально положительная оценка анального полюса перекрывается новой оценкой головного полюса, но при этом ребёнок не чувствует отвращения к собственному телу, которое могло бы повредить его самооценке. Эта поляризация, разде­ление на верх и низ, чистое и нечистое, головной и анальный полюса, протекает нормально и ребёнок не приобретает невро­тического отношения к естественному функционированию своего тела.

Эта поляризация, подразумевающая переоценку как мира, так и тела с его функциями, становится основой первой фазы суперэго, то есть развития морального авторитета в психе, который может вступать в конфликт с другой её частью — хтонично- анальной областью, связанной с нижним полюсом тела.

Первые стадии формирования суперэго начинаются в пози­тивной первичной взаимосвязи, когда самость матери и самость ребёнка ещё составляют единое целое. Соответственно, оцени­вающий авторитет суперэго не вступает в конфликт с само­стью или телесной самостью ребёнка. В первичной взаимосвязи ребёнок легко и безболезненно принимает первые культурные ценности. Чистоплотность и связанная с ней поляризация тела и мира на хорошее и плохое составляют основу любой куль­туры. Поэтому в языке одни и те же эпитеты — чистый и нечи­стый — применяются как к телу, так к морально-религиозной сфере, хотя в разных культурах чистыми и нечистыми, разре­шёнными и запрещёнными могут считаться совершенно разные вещи. Обряды очищения, всевозможные омовения во всех рели­гиях изначально служили для очищения тела, а не души.

Как анальный полюс играет важную роль в магии и в символизме зла, так и анальная чистота для ребёнка — и для психотического взрослого — играет не только практическую роль, но и роль ритуала. Тогда как поглощение пищи связано у ребёнка с удовольствием, с растущим сознанием, обратный процесс становится его первой ассоциацией со злом. Сначала выделение фекалий было одобряемым творческим процессом, теперь же в него вмешивается принцип адаптации к сознатель­ному порядку. Как время приёма пищи становится ритуалом положительного принятия, так время дефекации превращается в ритуал избавления от негативного элемента, бессознательный обряд изгнания зла. У примитивных народов экскременты изгоняются из тела, их «высылают» подальше от поселения и избавляются от них, зачастую тайно, как в гигиенических, так и в эстетических и магических целях, поскольку считают их стыдными, отвратительными, опасными и недостойными человека. Базовый феномен, имеющий решающее значение как физически, так и символически, — это именно изгнание, отвержение фекалий, которое вступает в конфликт с их изначальным матриархальным значением как чего-то «порож­дённого» человеком.

Это характерное для человека развитие отрицания анального полюса составляет одну из основ психологии «козла отпущения», то есть понятия изгнания собственного зла как чего-то внешнего, чуждого. У примитивных народов, как в Ветхом завете, нега­тивный элемент выносили за пределы поселения, деревни или города, и таким образом избавлялись от него, исключали из своей жизни. И это ровно то же явление, что и проекция своей вины, негативной части самого себя на «козла отпущения».

Таким образом, понятие первородного греха, характерное для патриархальной иудеохристианской культуры, связанно с негативным животным элементом природы человека, с тем, что он изначально нечист, зачат в грехе и рождён в мерзости, «intre urinas et faeces». Обладать телом означает и обладать нижним его полюсом, принадлежащим земле, а вот у таких высших духовных созданий, как ангелы небесные, имеется только верхняя часть тела и полюс головы.

Прямохождение и связанное с ним отвержение нижнего полюса вносят свой вклад в формирование суперэго; этот вклад несёт сильную магическую окраску, поскольку появление суперэго означает начало филогенетического и онтогенетического развития. Поскольку это развитие характерно и нормально для человека, суперэго, появившееся таким путём и закреплённое в обществе, соответствует развитию тела и психики ребёнка. Однако чувство собственной нечистоты усиливается, если куль­турный канон и его идеал чистоты вызывают чувство вины, греховности, и анальный полюс начинает идентифицироваться с обязательными магическими ритуалами избавления от зла.

Только когда появляется этот мотив уничтожения зла, деструктивный аспект психе сливается в одно целое с анальной сферой. Когда очищение приравнивается к избавлению от зла, к этическому мотиву примешивается опасный элемент разру­шения. Уничтожение зла, враждебного добру, становится выра­жением распространённой моральной идеологии, ответственной за тот факт, что мораль, если перефразировать Гёте, вечно хочет блага и вечно совершает зло. Отторжение, подавление нижней сферы не только порождает поляризацию добра и зла, но и приводит к борьбе добра против того, что объявлено злым, в процессе которой участник битвы бессознательно развивает новую форму зла в себе самом. Это зло становится частью того самого суперэго, которое выдвигает себя на роль защитника добра и полководца в битве со злом.

Связь между разрушительным влечением и суперэго выражается в психе в основном в форме компульсии — это явление мы ещё будем рассматривать подробно в дальнейшем. С её помощью суперэго и его представители заставляют детское (или взрослое) эго отвергать и подавлять низшие элементы.

Компульсия означает не избавление от чего-то отмершего — как при естественном процессе дефекации, — но принуди­тельное отторжение сопротивляющегося живого элемента. Здесь требуется компульсия, то есть насилие, поскольку этот живой элемент защищается. Там, где появляется компульсия, личность не следует своему естественному процессу развития; это озна­чает, что нечто неестественное для неё насаждается извне. Не случайно подавляемый фактор естественен: для ребёнка нормальный процесс дефекации не только приятен, но и рассма­тривается как творчество. Неестественен как раз некий авто­ритет, который в форме культуры, духа, концепции прекрасного или человеческого достоинства принудительно навязывает себя, вмешиваясь в естественное развитие.

Здесь впервые возникает принципиальный конфликт между самостью и суперэго; это центральная проблема патриархаль­ного кризиса детского развития. За исключением патологиче­ских случаев и врождённых отклонений, естественное развитие ребёнка никогда не конфликтует с самостью, представителем уникальной биопсихической целостности. Но суперэго — власть среды, группы, исторически и культурно обусловленный внешний фактор, чьи требования неизбежно должны вступать в конфликт с личностями, составляющими группу.

Формирование суперэго как законодательного автори­тета естественно для человечества; но его изменчивое содер­жимое естественно отнюдь не всегда. Как бы то ни было, власть суперэго трансперсональна для индивида, растущего в своей группе, и успехи и неудачи в индивидуальном развитии в большой степени зависят от столкновений личности с суперэго.

Если изначальное чувство вины, идущее из ранней негативной первичной взаимосвязи, — незаметная основа для последую­щего развития негативного суперэго, то столкновение ребёнка с материнским анимусом в анальном кризисе ведёт к гораздо более выраженному и легко заметному, но и сравнительно легко излечимому повреждению личности. Когда в результате кризиса анальное развитие принимает негативное направление, мы можем говорить (по причинам, которые объясним ниже) об «анальной кастрации».

Нарушения в первой фазе первичной взаимосвязи, вызыва­ющие у ребёнка изначальное чувство вины, возникают в резуль­тате идентификации ребёнка с негативной Великой матерью, отвергающей его и, следовательно, отказывающей ему в праве на жизнь. Это фундаментальное расстройство, поскольку оно затрагивает развитие целостной самости, формирующейся из мировой и связной самости в рамках отношений ребёнка с матерью. Нарушения в анальной фазе, сопровождаемые разви­тием зачатков негативного суперэго, также ведут к усилению чувства вины. Но если изначальное чувство вины угрожает основам самооценки ребёнка и самому его существованию, то чувство вины при анальной кастрации — это расстройство, влияющее на развитие оси «эго — самость», но не затрагива­ющее её основание, то есть самость. В фазе анального кризиса эго уже существует. Поэтому чувство вины, связанное с этой фазой, уже не сопровождается ощущением, что в этом мире невозможно жить, а несёт социальный оттенок. Поскольку это чувство вины социально обусловлено вторжением мораль­ного культурного канона группы или матери, попытка индивида преодолеть его принимает форму активной судорожной социа­лизации, то есть усиления суперэго как принуждающей, разру­шительной власти.

Скрытое напряжение между самостью и суперэго неизбежно присутствует в развитии человека. Пока моральный аспект анального развития совпадает с природной предрасположенно­стью ребёнка, он подчиняется самости, воплощённой в матери, что позволяет осуществлять позитивный синтез и интеграцию напряжения. Самость, охраняющая аутоморфное развитие личности, отвечает также за эту адаптацию к миру и обществу.

Социально, гетерономно обоснованная мораль суперэго также может основываться на нормальных инстинктивных склон - ностях, заложенных коллективным бессознательным, просто расставляя свои акценты. Нормальное суперэго не негативно в своей основе, оно не выставляет завышенные требования и не насилует личность; как и самость индивида не нарциссична и не слепа по отношению к миру. Да, она находится в посто­янном конфликте, но конфликт каждый раз ведёт к новому синтезу и развитию.

С развитием эго ребёнок вступает в конфликт между зави­симостью и свободой, гетерономией и автономией. Проблема развития и консолидации эго становится социальной, безличной проблемой, которую должны решить между собой эго и «ты», то есть в первую очередь, но не исключительно, ребёнок и мать. Но с другой стороны, развитие эго в той же мере представляет собой индивидуальный, внутриличностный процесс, протека­ющий между эго и самостью.

«Ты» самости представлено матерью только в первой фазе первичной взаимосвязи; когда ребёнок становится более незави­симым, самость превращается в совокупность его собственного индивидуального существования, что приводит к новым стол­кновениям эго с обществом и суперэго, представляющим куль­турный канон этого общества.

Взаимодействие свободы и зависимости, с этого момента определяющее человеческую жизнь, проявляется в росте независимой личности, обладающей эго-сознанием и наде­лённой свободной волей, и в зависимости эго от вышестоя­щего окружения и от самости. Обоюдная творческая связь между эго и самостью, охраняющая личность и поддержи­вающая аутоморфное самосознание, играет решающую роль в этой конфронтации.

Но если культурный канон вступает в конфликт с есте­ственной предрасположенностью человека, если он односто­ронне и неестественно ограничивает природные влечения и пути развития с помощью подавления и принуждения, в резуль­тате образуется насильственная форма суперэго. Она вступает в конфликт с самостью, которая, будучи естественным центром целостной личности, управляет полярностью «дух — природа» внутри психе, но никогда не одобряет одностороннего пода­вления одного полюса другим.

Именно поэтому мы говорим об «анальной кастрации», когда целостность ребёнка, представленная самостью — в этом случае ещё телесной самостью, — нарушается путём навязы­вания анальной чистоты обесцениванием и принуждением. Если мы имеем негативную первичную взаимосвязь и невротичную, пуританскую мать, уступившую патриархальным анимусам своего культурного канона и поэтому неспособную обеспечивать развитие своего ребёнка в позитивной взаимосвязи, в резуль­тате получаем анальную кастрацию: ребёнок чувствует, что, избавившись от экскрементов, он потерял часть собственного тела. Если приучение к горшку начать преждевременно, когда ребёнок сохраняет позитивную оценку своего тела как целого, он ощущает эту потерю как нарушение целостности тела и испыты­вает беспокойство, страх. Если мать испытывает отвращение — не важно, идёт ли оно от невроза или просто не совпадает с фазой развития, — у ребёнка развивается негативное отношение к горшку, и необходимость периодически опорожнять кишечник он воспринимает как насильственное лишение.

Изначально ребёнок воспринимает тепло своих выделений позитивно, считая их частью своего тела. Но при этом он считает периодическое хождение на горшок совершенно естественным, если приучение началось в нужное время, и воспринимает его как шок, если приучать начали слишком рано. Анальная кастрация — нечто большее, нежели нарушение целостности тела; негативная самооценка, вызванная матерью, констеллирует негативное суперэго. Суперэго становится представителем морально обес­ценивающего внешнего вторжения, перебивающего нормальное развитие. Как следствие, это негативное суперэго вступает в неес­тественный конфликт с самостью и телесной самостью ребёнка, вызывая опасный раскол внутри личности.

Компульсия, нарушающая автономный ритм ребёнка, наси­лует его личность, вызывая потерю ощущения безопасности и вмешиваясь в развитие эго. Самость, обеспечивающая безо­пасность, заменяется чрезмерно требовательным суперэго, вызывающим не только неуверенность, но и чувство вины, поскольку ребёнок не может соответствовать его требованиям.

Пытаясь выполнить эти преувеличенные требования, ребёнок активно принуждает себя, идентифицируется с этой компуль- сией и сам становится компульсивным.

Эго, зависящее от направляющей самости, становится в оппозицию к самости, которая, как целостная самость и теле­сная самость, охватывает также и отвергаемый нижний полюс тела и мира. Интроецируя негативно оценивающее групповое сознание, эго основывается на суперэго, представляющем куль­турный канон. Средства, которыми эго отделяет себя от самости и противопоставляет себя ей — то есть своей собственной природе, — те же, что применяются для этих целей в группе, — принуждение и подавление. Такой раскол в личности порождает агрессии, и они либо проецируются вовне как разрушительная моралистическая попытка уничтожить зло в других (психология козла отпущения), либо — если эта попытка не удалась — ведут к усилению чувства вины, питая таким образом замкнутый круг запретов и самозащиты.

Тревога, возникающая при анальной кастрации, проявляется в основном в боязни заразиться злом и оказаться неспособным уничтожить его в самом себе. Инфекция, болезнь, дьявол и смерть — вот группа символов, соответствующая нижнему анальному миру, постоянно угрожающему существованию верх­него мира головы и эго. Утеря нижнего, подавляемого анального полюса и экскрементов ощущается как отрубание, отрезание, убийство — отсюда термин «анальная кастрация». Смерть и земля, жизнь и небо больше не соединены, как некогда, в матри­архальном мире, в высшее единство; теперь земля-смерть-ад и нижний мир враждебны высшему миру. Это страшные пожира­ющие силы, сеющие разрушение, после которого не будет ника­кого возрождения. Христианская концепция вечного адского пламени — это теологическое выражение требования унич­тожения нижнего полюса, который таким образом полностью откалывается и больше не может вернуться к высшему един­ству с верхним, небесным аспектом. Мы уже говорили о связи между дьяволом, экскрементами и зловонием. Этот анальный аспект или «схождение в ад» — лишь одна из характеристик. Но не случайно ад несёт анальное клеймо и в другом отношении. Я имею в виду садистский характер избавления от зла, столь типичный для патриархального ада во всех религиях. Например, христианин, приписывающий своим святым столь тошнотворное удовольствие от страданий их ближних, очевидно мстит святым за подавление собственного хтонического аспекта — поскольку внутри психе мученики, палачи и зрители составляют одно, и каждый играет сразу все три роли. Грешник пытает святых своим грехом и одновременно наказывает сам себя, переносит ту же пытку. Однако и святой в то же время является палачом греш­ника внутри самого себя, поскольку он подавлял хтонический земной аспект, в котором теперь и страдает. Но и дьяволы — святые, поскольку представляют небо, заставляя людей страдать и одновременно испытывая страдания, которые причиняют сами себе, и они же, будучи святыми, стоят в стороне, наблюдая за процессом. Один из наиболее поразительных примеров связи между адом и анальным миром можно увидеть на картине «Ад» Иеронима Босха, изобразившего анальный аспект в уникальной для мирового искусства манере. Связь между дьяволами и демо­нами и анальным отражена также и в фольклоре, множество примеров можно найти в еврейских законах и обычаях.

При нормальном развитии, когда первичная взаимос­вязь не нарушена, полюс головы и эго развивается одинаково у младенцев обоих полов, и поляризация личности и мира проис­ходит скорее на основании противопоставления пассивного и активного, нежели женского и мужского. Действительно, на этой стадии начинается «разделение Мировых родителей», завершающееся осознанием противоположностей мужского и женского. Но свойство Великой матери заключать в себе противоположности проявляется в том, что связанный с ней ребёнок пока не осознаёт свой пол, поскольку развитие, общее для обоих полов, выражено ещё намного сильнее, нежели аспект половых различий.

Только после преодоления анального акцента и сопут­ствующего ему анального кризиса может начаться процесс смещения акцента вверх, который в итоге завершится домини­рованием верхнего, «солярного» эго. Но это же преодоление необходимо и для разделения анальной и генитальной зон и смещения акцента в пределах нижнего полюса к передней, генитальной области. Это смещение связано также с принятием вертикального положения, в результате чего генитальная зона, спрятанная под животом у четвероногих млекопитающих, у человека оказывается доступна для зрения и осязания. Эта открытость гениталий и их расположение спереди — черта, характерная только для человека, и только у людей половой акт происходит в положении лицом к лицу и, в отличие от живот­ного мира, распространяется на всё тело и таким образом на всю личность. Но с точки зрения символизма тела передняя сторона находится в пределах видимости эго, а анальная зона, поскольку располагается сзади, за его пределами, является частью симво­лизма бессознательного.

 



[1] К. Г. Юнг, «Отношения между эго и бессознательным».

[2] К. Г. Юнг, «Психология переноса».

[3] Spitz, Rene Arpard, «Die Entstehung der ersten Objektbeziehungen», Stuttgart, Klett, 1957.

[4] Graber, Gustav Hans, «Zeugen, Geburt und Tod».

[5] Иенсен.

[6] Бронислав Малиновский, «Сексуальная жизнь дикарей Северо-Западной Меланезии».

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики