Воскресенье, 09 июля 2017 13:23

Барбара Ханна Анимус и Эрос. Введение к главе «Проблемы женских сценариев на примере «Злосчастного виноградника» Мэри Хэй»

Барбара Ханна

Анимус и Эрос. 

Введение к главе «Проблемы женских сценариев на примере «Злосчастного виноградника» Мэри Хэй»

А теперь на очень ярком и показательном примере мы попробуем исследовать проявления нашего духовного пастора, то есть, нашего анимуса. Юнг упоминал книгу «Злосчастный виноградник» ещё в 1925 году. [1] Когда я рассказала ему, что готовлю лекцию «Женские сценарии», он рекомендовал мне это произведение, как наилучший известный ему образец из литературы. Тогда нам хватило смелости рассмотреть эту книгу, и сейчас я вновь хочу обратиться именно к ней. Это подлинный сценарий из реальной человеческой жизни, типичный пример сюжета, который женщины бессознательно проживают в своих жизнях, так как совершенно не понимают, кто такой анимус и на что он способен. Для женщины гораздо предпочтительнее, чтобы её духовный наставник прокручивал свой сценарий в романе, а не в её реальной жизни. Это одна из причин того благотворного воздействия, которое оказывает творческая работа: у женщины появляется возможность увидеть, какой именно кокон сплёл для неё её собственный анимус.
Когда я использую слово «сценарий», обозначая женские «сценарии» (речь идёт о реальной жизни, а не романах), я говорю о том, что их анимус разыгрывает какой-то свой сюжет с некой целью, в отношении которой сама женщина пребывает в неведении. И тут мы уже перемещаемся в область механизмов психологических защит или компартментализации (раздельного мышления). [2]
Мужчины также порой становятся заложниками сюжетов, но они протекают по большей части в сфере анимы. Но вопрос психологических защит в этом случае не стоит так остро. Мужчины тоже не осознают свои сценарии; им не удастся распознать их, пока они достаточно хорошо не познакомятся со своей анимой. Сценарии, разыгрываемые анимой, лучше всего изучать на примере мужчин, которые всецело одержимы ею. (Возможно, вы будете поражены тем, что в случае с мужчинами дело может приобретать ещё худший оборот, чем с женщинами). Для большинства мужчин анима предстаёт открыто и совершенно явно в их повседневной жизни, что можно наблюдать во внебрачных связях, многочисленных убеждениях, в большом количестве преступлений, когда сознание мужчин изрядно затуманено, и они не осознают все последствия своих действий. У подобных сценариев есть характерные черты мистификаций, окрашенных женской психологией. Как мы увидим дальше, женщины в определённой степени осознают свои сюжеты. Подобные озарения иногда мелькают в их уме, но тут же забываются, потому что осознание причинит неудобства их духовному водителю (его бесчестной ипостаси). Его цель — воплотить эти сценарии в реальности. Подобный процесс описан Гёте в «Фаусте» в рассказе о Филемоне и Бавкиде. [3] В раздражении Фауст пожелал, чтобы они отдали ему свою землю, своего рода виноградник Навуфея, находившийся в его огромных владениях. [4] Мефистофель исполнил его желание, убив ради этого Филемона и Бавкиду. Узнав об этом, Фауст почувствовал себя оскорбленной невинностью и стал себя за это упрекать. Однако Гёте совершенно ясно выразил свою идею: когда Фауст страстно чего-то желает, Мефистофель любой ценой выполнит это. Подобный процесс в действии мы можем видеть и в женских сюжетах. Если женщины одержимы каким-то желанием, их анимус сплетёт свою сеть так, чтобы достичь этого. У бессознательных женщин их цель наглухо сокрыта в одной из частей психики. Хотя иногда они знают о ней и периодически сталкиваются с этой информацией внутри себя, они продолжают делать всё, чтобы это оставалось под надёжной защитой и ни в коем случае не пересекалось с содержанием других частей психики. Так работает раздельное мышление.

Примечания
1. Marie Hay, «The Evil Vineyard» (London: Tauchnitz, 1923). Мэри Хэй «Злосчастный виноградник»
2. Ниже будет приведен пример с пациентом Юнга, у которого было пять любовных связей, при этом ему удавалось не осознавать их существование одновременно, это пример механизма психологической защиты, компартментализации.
3. Старый Филимон и его жена Бавкида бедно жили в хижине на краю города. Несмотря на это, они проявили чрезвычайную щедрость к двум неизвестным гостям, пришедшим к ним. Незнакомцы оказались двумя богами и в награду дали семейной паре золотой храм, сделав их жрицами. Гёте добавляет трагичный поворот. Фауст возжелав их обитель, ставит перед Мефистофелем задачу выгнать их оттуда. Они отказываются, в результате их убивают. Ред.
4. Виноградник Навуфея, Ветхий Завет. Отсылка к истории Иезавели, которая вероломно спланировала смерть Навуфея, чтобы её муж, царь Ахав смог завладеть виноградником, присоединив его к своему царскому саду. Заканчивается всё ужасно: Ахав и Иезавель были отданы на съедение собакам. Ред.

 

 

 

 


Проблема женских сценариев на примере «Злосчастного виноградника» Мэри Хей

Когда я использую слово «сценарий», то подразумеваю, что за ним стоит цель или установка, которую мы игнорируем. В психике мужчин сценарии находятся в области ведения анимы, и мужчина не сможет понять, согласно какому сюжету он живёт, пока не познакомится со своей анимой. [1] С женщинами дело обстоит иначе, здесь важную роль играют психологические механизмы защиты, так называемая, компартментализация. Одна часть нашего сознания в курсе того, что происходит, зато другая пребывает в полном неведении. Иногда мы понимаем сюжет в одном его аспекте, но совершенно не в состоянии распознать его, когда он проявляется по-другому. В обоих случаях мы склонны не придавать этому большого значения. Это приводит к тому, что сценарии живут собственной, автономной жизнью, управляя нашей мотивацией, о чём мы даже не подозреваем. Приведу абзац из «Женщины в Европе», в котором отражена сама суть рассматриваемого вопроса:

Косвенный метод, используемый женщиной для достижения цели, опасен, потому что она может пойти на компромисс. Поэтому она так хочет большей осознанности, это даст ей возможность назвать свою цель и придать ей смысл, в результате ей удастся освободиться от власти слепых побуждений природы. [2]

До тех пор, пока от женщины сокрыты её истинные мотивы, которые тайно поддерживают «слепые побуждения природы», она пребывает в заблуждении, и будет сама себя запутывать ещё больше, рассуждая о стремлении к более возвышенным целям. [3] Как сказал Мориенус Романус: “Подними то, что втоптано в навоз твоими ногами, ибо если ты этого не сделаешь, оно падёт тебе на голову, когда станешь подниматься к вершине». [4] Женские сценарии как раз в самом буквальном смысле погребены в «навозной куче», из поколения в поколение женщины вышвыривали их туда, возможно, так происходило всегда. Известны ли нам случаи, когда женщина открыто и честно размышляла над своими целями и осознавала их? Пожалуй, до последних десятилетий подобных прецедентов не было. Не говоря уже о том, чтобы стремиться к пониманию своих истинных намерений. Снова приведу цитату из «Женщины в Европе»:

Мужественность означает, что человек знает, чего хочет и делает всё необходимое, чтобы этого достигнуть. Если этот урок будет выучен однажды, его невозможно уже забыть никогда, так как это нанесёт психике громадный ущерб. [5]

В наши дни, если женщина пытается интегрировать свою мужскую часть, она неизбежно оказывается в весьма затруднительном положении. Если вы простите мне эту неуклюжую аналогию, то я сравнила бы это с мгновенным обретением навыка езды на велосипеде при помощи осознавания, в то время, как это может случится только в случае, когда это умение уже находится на уровне бессознательной компетенции. Как только вы начнёте размышлять о том, на какую сторону вам следует перенести вес своего тела, вы тут же упадёте. Вряд ли нам удастся преодолеть соблазн не думать о наших сценариях. Раз уж мы однажды осознали ценность «понимания своей цели», нам неизбежно придётся столкнуться с последствиями, которые причинят нам боль и страдания.
И в этом отношении «Злосчастный виноградник» может оказать нам огромную помощь. Эта история о женщине, которая, из-за своей полной бессознательности относительно собственной цели, становится жертвой ужасной трагедии. Обсуждая аниму и анимуса, Юнг отмечает:

На кого бы ни была спроецирована анима, вокруг нее незамедлительно возникает особое историческое настроение, которое Гёте выразил в словах: «В прошлые времена вы были моей женой или сестрой». Райдер Хаггард и Пьер Бенуа отправляются в Грецию и Египет, чтобы найти подходящие средства для описания этого навязчивого чувства, отсылающего нас в древние времена. [6]

Историческому чувству всегда сопутствуют ощущения значимости и фатальности, что неизменно приводит нас к понятиям вечности и божественности. Даже рациональный, скептически настроенный Бенуа, пишет о тех, кто умер от любви... Не говоря уже о глубоком мистицизме Райдерга Хаггарда в «Ayesha: The Return of She», («Возвращение Айши»), эту книгу можно назвать психологическим материалом высшего качества... У анимуса нет такого спектра эмоциональных переживаний, кажется, что они у него отсутствуют напрочь... Но на очень глубоком уровне он связан с теми же историческими истоками, что и анима. И мне известно только одно беспристрастное произведение подобного рода — роман Мэри Хэй « Злосчастный виноградник». В этой очень простенькой новелле перед нами предстаёт исторический элемент анимуса под весьма искусной маскировкой. Очевидно, что писательница сделала это непреднамеренно. [7]

С литературной точки зрения это произведение безусловно нельзя назвать шедевром, но это самый подлинный материал, отражающий психический процесс женщины, из всех, которые я когда-либо встречала. Даже понимая, что это вымысел, всё равно стоит его проанализировать. Юнгианский подход даёт нам ключ, с помощью которого мы можем проникнуть в сокрытые психологические смыслы, лежащие в основе этой работы. Стоит учесть, что Юнг упоминал эту книгу во время своих семинаров в 1925 году. [8] Я попробую проанализировать роман с точки зрения современной женщины, которая «жаждет повысить уровень своей осознанности и обрести силу, возникающую при понимании своей цели». Мой путь через этот материал будет весьма нелёгким, а временами дорога будет совсем тёмной. Я попытаюсь понять, что же отражено в этой трагедии. Вполне возможно, что иногда я буду давать слишком жёсткие характеристики главным персонажам, что неудивительно, потому что они не были обременены психологическими познаниями и очень редко демонстрировали здравый смысл.
Материал показался мне настолько истинно женским, что позволил мне анализировать эту книгу так, как будто героиня была реально существовавшей женщиной. [9] Возможно, вам будет интересно узнать некоторые факты из жизни самой писательницы. К сожалению, у меня не так много информации о ней и я не знаю происхождение самой легенды. Мэри Хэй была дочерью виконта Даплина и леди Агнес Даф, отец которой был графом Файфа. [10] Из этого следует, что её род был связан со многими старыми шотландскими семьями. И здесь мы сталкиваемся с огромным количеством браков между родственниками. Можно не сомневаться, что вследствие этого члены её семьи обитали в домах с призраками. Знаменательно, что она даёт главной героине своё собственное христианское имя. Было бы невероятно интересно собрать достаточное количество фактов из её реальной жизни, чтобы соотнести их с её психическими процессами. Она родилась в Лондоне в 1873 году, а в 1903 вышла замуж за Герберта фон Хиндерберга. Он состоял на дипломатической службе в швейцарском посольстве в Берне в конце Первой мировой войны. Скончалась писательница в Берлине в 1938 году.
Теперь я кратко расскажу суть истории Хэй, а потом по ходу лекции буду углубляться в более детальное описание различных моментов. Наша история началась в 1918 году в Берне. Героиня, Мэри Латимер, урождённая Мэри Карлтон, смотрит из окна отеля на огромный мост через реку Аре, главную городскую реку, текущую через центр города. Её мысли уносятся во времена детства и юности. Она выросла в большом загородном доме в Англии и восемь лет назад, когда ей было девятнадцать, она вышла замуж за известного археолога, который был почти на тридцать лет старше неё. Эти восемь лет Латимеры прожили в Риме, за исключением двух или трёх лет войны, когда муж работал в Лондоне. Сейчас Мэри Латимер ждала, пока приедет её муж, и они поедут в старинный замок, который он купил в Локарно в Швейцарии. Он восстановил «La Vignaccia» (здесь «злосчастный виноградник»), который также назывался «Casa di Ferro» («Железный дом»), как и триста лет назад. [11]
Пока она была в Берне, она узнала, что в этом доме обитали призраки, и с ним была связана легенда. Здесь же она познакомилась с мадам де Вильнев, которой, как отметила Мэри, было суждено помочь ей в разразившейся позже трагедии. На следующий день вместе со своим мужем она отправилась в «Железный дом». Мэри говорит: «Это было похоже на мизансцену, выстроенную до мельчайших деталей. Была полная иллюзия того, что именно так выглядел этот дом в те стародавние времена, когда здесь жил господин Энрико». [12]
Господин Энрико, или как его обычно называли Генрих фон Бруннен, был главным героем трагедии, разыгравшейся здесь в 1640 году. Очевидно, что он был владельцем замка и капитаном войска наёмников, так как в средние века в «Железном доме» располагалась военная школа. [13] Этот мужчина был известен своим буйным нравом, имя его наводило ужас на всю округу. Из одного из своих военных походов он привёз девушку, которую солдаты несли в носилках с занавесками. Очевидно, что он очень любил её, но подозревал в любовной связи с более молодым солдатом из своего отряда. В результате он убил их обоих. С того самого времени «Железный дом» стоял пустым. Все, кто пытались там поселиться, уезжали в ужасе, испугавшись местных призраков. [14]
Джордж Латимер, известный археолог и учёный, был просто одержим этой средневековой фигурой. В результате Мэри, совершенно непостижимым для себя образом, оказалась в роли некогда жившей там «леди из «Железного дома». Сначала она очень испугалась, особенно, когда Джордж Латимер водил её по замку в первый раз, рассказывая о нём так, как будто он жил здесь прежде. «Было похоже, что он показывает ей дом, где прошла его юность». Но затем она успокоилась, столкнувшись со сверхъестественным ощущением чьего-то присутствия. «Не бойся, не бойся. Я слежу за тобой. Я охраняю тебя, пока ты не окажешься рядом с ним, пока он не придёт за тем, кого ты ждёшь». [14]
Спустя несколько недель на сцене появляется молодой кузен Джорджа Латимера Морис Драмонд, приехавший навестить своих родственников. И вскоре он оказывается в роли юного любовника из средневековья, практически помимо своей воли. Джордж Латимер совершает неумелую попытку положить конец этой истории, как это произошло в средние века. Но сверхъестественная сила предупреждает Мэри, и она спешит в спальню мадам де Вильнев, которая также на тот момент остановилась в замке. В результате Латимер по непонятным причинам умирает, нанося удары кинжалом по пустой кровати Мэри. «Его скрюченное, обмякшее тело находят на полу, оно валяется, как сброшенный в гневе плащ». Когда они посмотрели на лицо умершего, в нём не было ни оттенка «жестокости или безумия», на нём отразилась лишь «огромная усталость того, кто наконец-то успокоился, завершив дело, превосходившее его силы, дело, навязанное ему жестоким хозяином». [15]
На следующий день Мэри говорит Морису Драмонду: «Иногда мне кажется, что мы оказались в западне, я и Джордж, и вы вместе с нами. Мы потерялись в лабиринте, и нам не выбраться отсюда, не избежать смерти». [16]
Морис признаётся Мэри в любви, говоря, что для него совершенно ясно лишь одно: «они созданы друг для друга, и были предназначены друг другу». [17] Это слепое утверждение пугает Мэри, но Морис убеждает её в том, что он именно тот мужчина, которого она ждала. Затем она соглашается выйти за него замуж, когда закончится её траур. И снова она чувствует, как к её лбу прикасаются «нежные пальцы» кого-то невидимого, она чувствует себя так, как будто только что вышла из «спокойных вод озера».
А злосчастный виноградник опять стоит заброшенным, но крестьяне бояться его ещё сильнее, чем раньше. Местный священник пытается убедить их, что хозяин «в полной безопасности живёт в далёкой стране». Но они недоверчиво качают головами, думая, что теперь ещё один беспокойный дух бродит по этим пустынным комнатам за закрытыми окнами «Железного дома».


История героини
Здесь я описала конец книги более детально, потому что считаю, что нам важно не потерять из поля зрения, что же в действительности произошло, чем всё завершилось. Нам гораздо легче распознать суть сценария, когда мы рассматриваем его с обоих концов. Но сейчас мы вернёмся к началу действия, чтобы понять, что мы можем узнать о той западне, в которой они все оказались.
Чтобы увидеть, сюжет заложенный в основе рассказа, нам стоит рассмотреть историю героини, которая весьма похожа на жизнь писательницы. Семья Карлтонов на протяжении многих поколений жила в своём загородном поместье. Прекрасное описание жизни и вырождения подобных родовых гнёзд можно найти в книге «English Saga» (“Английская сага»), которая была опубликована в 1940 году. В ней приведено занятное исследование, охватывающее сотни лет жизни на побережье Дюнкерк. Брайант пишет: «Уклад жизни великого графского рода представлял собой микрокосм государства. Это был образец слаженной и сложнейшей организации» [18] Особенно он выделял старые библиотеки, «заполненные рядами золотых томов, представлявшими собой наиболее интересные и дорогие книги». По его словам, дети, выросшие в подобных домах, впитывали вкус науки в отцовских библиотеках, а потом несли его в мир.
До тех пор, пока Англия была аграрной страной, эти поместья играли роль центров. Брайант пишет, что плохой урожай 1879 года и последовавшие за ним годы ознаменовали «конец предыдущей эпохи». [19] Иностранцы начали кормить Британию, что привело к закату загородных усадеб.
С психологической точки зрения мы были гораздо ближе к обострению противоположностей в Англии век тому назад. Брайант пишет:

Врождённое язычество, с которым боролась церковь, так и не удалось вырвать с корнем. Языческий фольклор, который с таким трудом пытались задавить, заменил половинчатое богословие. Как минимум в одной из церквей в восемнадцатом веке танцоры Моррис тайно поклонялись дьяволу. Если многие забросили веру в Христа, это не значит, что они также отказались верить в существование его главного оппоненте. Особо впечатлительные жители слышали, как он в лунном свете проходит через лес. В каждой деревне были свои сказки о призраках, ведьмах, старых убийцах, расхаживающих по перекрёсткам или болтающихся на виселицах. [20]

Великий лорд Мельбурн также понимал силу зла. «Лучше стараться не делать добра, чтобы не навлечь на себя зло» — это было его кредо. [21]
В Британии царили специфические «понятия о пристойности» уже в те времена. К примеру, в 1852 году в «Тезаурусе английских слов и фраз» Роже все понятия были тщательно классифицированы, за исключением человеческого тела, информация о нём была предусмотрительно разбросана по всей книге. [22] Слово «желудок» можно было найти в категории «вместилище», а «гениталии» находились в разделе «производство». Брайант объяснял это тем, что англичане были наполовину цивилизованными, им не удавалось идти в ногу с переменами. Неудивительно, что как только ослабла хватка их «пуританских приличий», сразу же выскочил «невежественный Адам во всём своём естестве, поражающий своей жизненной силой». По мнению премьер-министра Бенжамина Дизраэли, этот Адам обладал весомым голосом в становлении судеб нации даже ещё в 60-е годы девятнадцатого столетия. [23] Его оппоненту лорду Палмерстону на тот момент было семьдесят восемь лет, и накануне выборов ходили слухи, что он состоял в любовной связи с женой священника. Дизраэли умолял: «Ради Бога, пусть англичане не узнают об этом, иначе это перевернёт всю страну». Но к началу следующего века даже призрачный намёк на подобный скандал окончательно мог разрушить карьеру кандидата в парламент.
Полагаю, что этого достаточно, чтобы у нас сформировалось представление о том, что происходило за сценой подобных родовых поместий в Великобритании во времена, когда жила наша главная героиня Мэри Карлтон, выросшая в Дарнфилде. Она родилась в конце восьмидесятых годов девятнадцатого века, когда эпоха королевы Виктории была в расцвете, а родовые усадьбы казались незыблемыми, хотя процесс распада уже неумолимо подтачивал их изнутри. Семья Мэри действительно твёрдо опиралась на безопасность и силу обычаев. [24] Уже в «Железном доме», вспоминая Дарнфилд, Мэри говорит: «Как же безопасно было жить в этом тривиальном, устоявшемся мире».
Условности победили в домах, но у природы всё ещё были свои убежища в садах, стойлах и на фермах. Так что, дети из таких домов ежедневно взаимодействовали с природой. Но в случае вымышленной семьи Мэри Карлтон, это привело к слишком большой приверженности развлечениям.

Карлтоны решили снискать себе скандальную славу. Они считали, что образованный человек должен быть эксцентричным и принадлежать обязательно к среднему классу. Мэри выросла в подобных условиях, но её убеждения были подобны исконным устоям Карлтонов. Родители спокойно относились к тому, что она многие часы проводила в их старой библиотеке, там она нашла сокровища, которые очаровали её. Видимо, предыдущие поколения Карлтонов с почтением относились к письменному слову. [25]

Сэр Артур поинтересовался у жены, не было ли там какого-нибудь «французского мусора», который мог бы попасться ребёнку. Но леди Карлтон заверила его, что ему не о чем беспокоиться, так как все книги были «проверенными»! В этой семье Мэри была единственной девочкой, а остальные дети — мальчики. Братья немилосердно подшучивали над ней. Если кто-то спрашивал: «А где Мэри?» Их ответ был неизменным: «Она занимается литературой в библиотеке». И мы видим, что «беспечные дразнилки, как горсти камней, падали в таинственный сад, царивший в её уме». [26]
Волнение захватило Мэри целиком, когда она впервые вышла в свет, оторвавшись от книг. Домочадцы перестала о ней беспокоиться, когда все увидели, что она с энтузиазмом танцует на балах, посещает охотничьи вечера и местные скачки, словом, «ведёт себя как все нормальные люди». Она провела два сезона в Лондоне, где Карлтоны сняли дом, с целью выставить свою единственную дочь на лондонском рынке невест. В своём кругу (скучном, обусловленном правилами жизни аристократов при дворе), она завоевала ошеломительный успех. Но девушка неизменно ускользала от своих поклонников, ведь это была «обычная молодёжь», они могли предложить ей лишь «разделить свою скуку» или «всю жизнь следовать протоптанной дорожкой». [27]
С другой стороны, было очевидно, что она жаждет вращаться в литературных или артистических кругах. Но она поняла, что её семья не имела никакого отношения к этим людям, скорее они презирали Карлтонов, как провинциалов. Опера и концерты относились к «социальной кампании», поэтому этими выездами руководила леди Карлтон, хотя ей всё это казалось смертельно скучным. Мэри же относилась к подобным развлечениям с энтузиазмом, чем заработала немало упрёков от своей матери. Очень скоро леди Карлтон заявила, что опера — это слишком дорогое удовольствие, и Мэри пришлось умолять её купить дешёвые билеты на галёрке. Леди Карлтон не на шутку рассердилась и потребовала объяснений: «Что это за выходка?» Мэри сказала, что читала книги дю Морье, и на неё огромное впечатление произвел Питер Иббетсон, который слушал «подобные изумительные вещи». Леди Карлтон пригрозила, что отлучит её от библиотеки, если она будет воспринимать все прочитанное всерьёз, это подавило Мэри. [28]
Поражение оказалось гораздо более глубоким, чем это можно было заметить на первый взгляд. Мэри предала свои собственные чувства, которые были присущи только ей, как женщине. «Волшебный сад в её уме», впервые появившийся в старой библиотеке, вновь предстал на галёрке в опере. В результате этого выбора она променяла «золотые тома» библиотеки своих предков на токсичные вещества, содержащиеся в современных романах, она также начала прислушиваться к хихиканью своих подружек и хотела, как и они, влюбиться. Естественно, что она не преуспела в своих устремлениях в этом направлении, так как в молодых людях она не видела ничего таинственного. Подобное часто происходит с девочками, у которых много братьев, с самого начала было понятно, что отношения — это не её сильная сторона. Примечательно, к примеру, что на протяжении книги нет ни одного упоминания о том, что она дружила хотя бы с одним из своих братьев. Мне кажется, что «волшебный сад в её уме» появился, как нечто автономное, ей теперь только оставалось принять этот факт, вновь переживая это чувство, где бы оно ни появилось. «Бог может проявиться и в травинке», - как однажды сказал Юнгу один представитель сомалийского племени. [29] Но Мэри было бы действительно сложно воспринять Бога, если бы он явился ей на галёрке в опере, потому что тогда она восстала бы против всех коллективных, психических сил английского общества, и её проводником стало бы инстинктивное побуждение, неумолимо ведущее к целостности, которая присуща всем живым существам.
После своей победы леди Карлтон нанесла сокрушительный и последний удар. Она, конечно, была обеспокоена тем, что Мэри отказалась от такого количества выгодных партий. Стоит напомнить, что в Лондоне вопрос замужества был важнее войны. Девушка должна была найти себе подходящую пару в свой первый сезон. Если же и во второй сезон ей не удавалось выйти замуж, она считалась полной неудачницей. Но всё равно со стороны леди Карлтон было невероятно бесчеловечно постоянно сетовать на то, что её дочь «так и не влюбилась», ведь ей было всего лишь девятнадцать лет.
Мэри решила, что её мать права, и подобное настроение ещё больше способствовало её погружению в мир тайны своего сознания. К ужасу леди Карлтон девушка исчезла в Британском музее в сопровождении своей унылой горничной. У её братьев появился новый повод дразнить её, что очень задевало гордость Мэри. В то же время она ощущала себя независимой от своей семьи, это давало ей некоторое чувство превосходства. Невозможность Мэри ответить на бесконечные насмешки братьев показывает нам, до какой степени она была отрезана от инстинктивной способности к самозащите, в результате девушка совершенно пассивно согласилась на изоляцию вместо того, чтобы предпринять какие-то действия. Она бессознательно выбрала уклониться от неприятных обстоятельств.
Мэри несомненно пыталась найти обратный путь в свой внутренний зачарованный сад. К сожалению, ей уже был нанесён непоправимый ущерб. Она была уверена в том, что единственное, что важно — влюбиться, именно это и стало для неё самой значительной целью. Отравленная стрела леди Карлтон нанесла ей серьёзный вред. Подобных женщин очень сложно выносить мужьям в своих поместьях, так как они используют свою энергию на управление своим маленьким королевством, включая его короля. Но их худшая сторона проявляется в Лондоне. Обычно они выходят замуж за поместье, а не за мужчину, поэтому их переполняют подавленные чувства и бессознательные сюжеты, которые могут оказать чрезвычайно деструктивное влияние на их дочерей, которые впитывают двойственные чувства и лживость матерей ещё в колыбели. Такие женщины одержимы замужеством своих дочерей, одновременно с этим они находятся во власти идеи, что их дети, как и они сами, не должны выходить замуж по любви. Если бы Мэри хватило бы сил положиться исключительно на свои собственные чувства, не быть одержимой идеей, что ей необходимо влюбиться, то до некоторой степени она была бы защищена от отравленных стрел своей матери. Но теперь совершенно очевидно, что её мать способствовала понижению её самооценки как женщины, поэтому Мэри стала искать компенсаторного превосходства в своём «богатом внутреннем мире», используя его в качестве убежища, где можно спрятаться от нерешённых проблем. Эти насмешки проникли в неё ещё глубже, теперь её любовь к внутреннему миру была омрачена и другими мотивами.


Цель Мэри
Следующий абзац можно считать одним из самых важных в этой книге. Мы видим, как Мэри компенсирует своё чувство неполноценности, а её страдание отражается в ребяческих, грандиозных фантазиях.

По окончании второго сезона Карлтоны вернулись в Дарнфилд, и Мэри стала проводить ещё больше времени в библиотеке. Она приняла решение, что никогда не выйдет замуж, при этом ей вполне хватило здравомыслия, чтобы понять, что литературного таланта у неё нет. Она стала мечтать о том, как станет лидером некого интеллектуального круга. У неё будет свой собственный салон в Лондоне в роскошном доме, и для всех поэтов, писателей, актёров и музыкантов он станет вторым домом. [30]

Если мы посмотрим на эту фантазию из конечной точки истории, на мгновение прыгнув в финал, то увидим, что здесь содержится зародыш развития всего сюжета. Это отражение будущего, определённого рода сгущение, которое часто можно увидеть в снах. Идея салона воплотилась в жизни Джорджа и Мэри Латимеров в Риме. Мы читаем о том, что перед Мэри были открыты все двери итальянской столицы: к её услугам была не только изысканная интеллектуальная жизнь, которая так поражает всех иностранцев, но и все итальянское общество, весёлый, беззаботный мир светских приёмов в отелях и посольствах. Лондонский сюжет разворачивается в первые годы войны, которые девушка провела в столице Англии, как уже было сказано. Если проследить череду событий, то можно понять, откуда взялось у Мэри ощущение того, что она оказалась в ловушке, став жертвой рокового стечения обстоятельств, от которых у неё не было никакой возможности сбежать. И Морис Драмонд, приехав в старый замок, почувствовал себя в Швейцарии так, как будто это был его «второй дом». У него было две причины, объяснявшие его появление в этом доме без приглашения: он хотел встретить людей, с которыми он мог бы говорить о своих близких, и он был наслышан о красоте этого удивительного места, дышавшего стариной.
Какова же была цель Мэри? Что мы можем почерпнуть из этой фантазии? Мы видим, что не так уж много осталось от той наивной и естественной девушки, которая готова была сидеть на галёрке, только бы попасть в оперу. Очевидно, что она погрузилась в зачарованный сад своего ума, созданный её анимусом. Подобный салон несомненно одобрили бы предки Мэри. Когда в прежние времена дети, выросшие в поместьях, привносили в общество вкус науки, впитанный в отцовских библиотеках. Но Мэри в результате оказалась заложницей сценария, который был ещё глубже связан с коллективным бессознательным. Её убеждение, что она никогда не выйдет замуж, не имело под собой веских оснований. Развитие событий показывает нам, что цель Мэри получить этот «блестящий дом» привела её к тому, что она встретила мужчину и влюбилась в него. В действительности, если бы она сомневалась в своей привлекательности для мужчин, то она захотела бы сразить их, чтобы все мужчины были у её ног. Но в этом отношении Мэри была уверена в своих силах. Её слабым местом, которым бы мог воспользоваться её анимус, были её сомнения относительно истинности своего собственного жизненного пути. И тут не важно, принадлежали ли они ей или её матери. Если бы она могла распознать свои собственный чувства и следовать своим желаниям, анимус не смог бы вмешаться в эту область, так как это место не для него. Если бы она осознавала также свои инстинкты, то никогда бы не стала слепо принимать не веру суждения собственной матери. Но инстинкты были погребены под условностями Дарнфилда, природа была изгнана в стойла и на фермы, во владения дьявола, который «беспрепятственно разгуливал по мелколесью». Так как Мэри не доверяет своим собственным чувствам, то анимус сможет отрезать её от инстинктов или передать её полностью во власть «слепых побуждений природы», это уж как ему больше понравится.
Позже я покажу вам, что цель Мэри влюбиться никогда не была так уж далека от её сознания. Другими словами, находясь в одной из частей своей психики, она осознавала это желание. Она не знала, как достичь этого, поэтому игнорировала это побуждение, предпочитая надеяться, что всё как-нибудь сложится само собой без её участия, то есть, она выбрала пассивную роль. В это же время она нагромождала фантазии о своих желаниях, тем самым предоставляя дьяволу наилучшие возможности для его происков.
Когда женщина ведёт себя так пассивно, она вынуждает кого-то в своём окружении взять на себя активную роль. Если она направляет всё свое либидо на фантазии, то, без сомнений, обязательно найдётся человек, который воспримет их из её бессознательного и совершит некие действия под их влиянием. Практически в следующем абзаце её отец действительно предпринимает некое действие, которое позволяет материализоваться её мечтам.
Чтобы проследить эту историю в деталях, давайте вернёмся к началу. Мы читаем:

Однажды сэр Артур объявил, что местное антикварное сообщество пригласило археолога Джорджа Латимера, чтобы он высказал своё мнение о фрагменте тротуара, который был обнаружен в Риме неподалёку от их места жительства.
«Вряд ли это будет занимательно, но я решил, что нам следует пригласить его погостить у нас на пару дней. Полагаю, он славный малый, если, конечно, он не помешан на откапывании всего, что только можно откопать». Сэр Артур добавил: «К тому же, он может оказаться вполне интересным для Мэри, а!? Нашей «девочке из Гёртона». Мэри, покраснев, отвернулась.
«Посмотрите, как она зарделась», - воскликнул один из её братьев. «Наш старый синий чулок, неужели ты станешь заигрывать с пожилым учёным?»
В кои-то веки леди Карлтон поспешила на помощь Мэри. «Оставь сестру в покое», - строго сказала она. Возможно, она вспомнила, что семья Джорджа Латимера была не менее старинной, чем род Карлтонов, так что его появление у них в доме не было лишено для неё интереса. А может её материнский инстинкт подсказал ей, что, поскольку поместье Латимера находилось в окрестностях большого промышленного города, а частично и на его территории, то этот человек вполне мог быть достаточно богатым.
Она вскользь поинтересовалась: «А какого он примерно возраста?» «Дай подумать, ему где-то за сорок или около того», - ответил сэр Артур. После этого интерес леди Карлтон к знаменитому археологу мгновенно испарился, а Джим мог теперь совершенно беспрепятственно отпускать свои шутки. [31]

Очевидно, что Карлтоны были не знакомы с Латимером, и у них не было ничего общего с археологическими сообществами. Cэр Артур сам связал своё решение пригласить Латимера именно с Мэри. Что касается её братьев, то они предельно ясно сказали ей, на что она способна по их мнению, а её мать натолкнула её на идею, что Джордж Латимер богат. Этот салон и блестящий дом очевидно нуждается в изрядной сумме денег, а самой Мэри не достанется практически ничего. Поместье Карлтонов было в упадке, а львиная доля наследства всегда доставалась старшему сыну, чтобы сохранить родовой дом. Если бы Мэри отнеслась бы серьёзно к собственным фантазиям, она была бы начеку, когда на горизонте появлялся бы состоятельный мужчина. С другой стороны, если бы она понимала движущую силу своего желания влюбиться, она бы не соорудила для самой себя подобную западню и не взялась бы так рьяно заманивать почтенного учёного, которого до этого в глаза никогда не видела. По моему мнению, эта ловушка была тщательно подготовлена ещё задолго до появления на сцене Джорджа Латимера.
В тот день, когда ожидали приезда археолога, Мэри обуяло «благочестивое» желание навестить старого арендатора сэра Артура, который жил в трёх милях от их дома. Эта поездка позволила бы девушке скрыться от насмешек домочадцев. Своё первое впечатление о Джордже Латимере она составила, наблюдая за ним с безопасного расстояния из окна гардеробной, которое выходило в розовый сад. Она была удивлена, увидев человека, который ни чем не был похож на её представление об известном учёном и археологе. Это был высокий, широкоплечий мужчина, который был похож на солдата или исследователя. К её изумлению, всё семейство Карлтонов было просто очаровано его речами. Он развеял их предубеждения против людей науки ещё до того, как обратил своё внимание на Мэри.
Очевидно, что Латимер ещё до своего брака занимал хорошее положение в обществе. В Дарнфилде он задержался на несколько дней, наслаждаясь обычной жизнью, принятой в английских загородных домах. Он охотился, гулял в окрестностях фермы и работал в кабинете сэра Артура. Читаем в книге:

Сначала Мэри, единственная из всей семьи, общалась с ним в сдержанной и официальной манере. Она часто замечала его пристальный взгляд, обращённый на неё. В эти моменты девушку охватывала дрожь, как будто ей становилось страшно. Но Латимер при этом вёл совершенно обыденные разговоры, как и сами Карлтоны. Вскоре Мэри вернулась в библиотеку к своим книгам и мечтам. У неё возник некий привкус разочарования от того, что первый учёный, которого она встретила в своей жизни, оказался таким заурядным. В один из вечеров после чая Латимер проследовал за ней в библиотеку, он попросил её показать ему книги, которые она читала. Девушке показалось, что в момент этого разговора, он совершенно преобразился: как будто он снял маску, и Мэри в первый раз увидела его. [32]

Мы видим, что инстинкты девятнадцатилетней Мэри подавали ей дружественные сигналы через эту «дрожь от страха». Если бы она была готова принять этот страх, анимусу не удалось бы разорвать её связь с собственными инстинктами, благодаря чему она отказалась бы от этого замужества. Но она подавила их с помощью общепринятых убеждений: разговоры Латимера прозаичны, и он такой же, «как все». Итак, она вернулась в библиотеку и продолжила мечтать о салоне и блестящем доме.
Эти фантазии опять оказали мгновенное влияние на её окружение, на этот раз настала очередь самого Латимера. Он чрезвычайно богат и знаменит, в его жизни есть всё, чего только можно пожелать, кроме любви. Здесь можно вспомнить о Мефистофеле и Фаусте, потому что только дьявол может создать такое непреодолимое искушение. [33] Но не стоит забывать, что анимус всего лишь воплощал в реальность фантазии самой Мэри, она сама обратилась к его демонической стороне за помощью. Ему бы никогда не удалось проникнуть в эту область, если бы она следовала своим чувствам или хотя бы приняла в расчет свой страх. Но, как это часто случается с женщинами в подобных ситуациях, она оказалась заложницей порочного круга. Она не могла просто следовать своим инстинктивным реакциям из-за своего сценария, а свой сценарий ей не удавалось распознать потому, что она потеряла связь с естественными проявлениями.
Мэри была тщеславна, поэтому незамедлительно отреагировала на внимание «известного учёного», а через несколько недель «она оказалась обручённой с ним». Девушка была так горда, как будто выиграла стипендию в университете. Её мнение о самой себе изменилось: если её занятия литературой были полным абсурдом, почему же такой образованный человек так ею заинтересовался? А ведь её семья всегда подвергала её из-за этого насмешкам.
Автор подчёркивает, что Мэри не воспринимала Латимера как любовника, он был для неё мудрым и добрым наставником, который показывает ей «красоту веков». Очевидно, что её анимус оказал влияние на Латимера, у Мэри не было сомнений в том, что она пребывает в зачарованном саду своего сознания. Совершенно ясно, что её изначальная цель, влюбиться, не имела для неё теперь особого значения. С самого начала она прекрасно понимала, что не любит этого мужчину. Она предпочла просто не обращать внимания на эту часть своей психики, возможно, этому мешало её глубокое, бессознательное убеждение в том, что в прекрасном доме в своё время появится и любовник. Конечно, эта идея не могла быть ею всецело осознанна. Тогда она увидела бы, что с самого начала Латимер был всего лишь «плащом», который будет «сброшен», когда появится любовник. Очевидно, что она не вышла бы за него замуж, если бы считала его тем самым, единственным любовником. Эта история показывает нам, как мы играем в прятки с нашими сценариями, не в силах воспрепятствовать их воплощению.
Следует подчеркнуть, что семья не толкала Мэри на этот брак, это было её собственное желание. Сначала они были даже против, потому что Латимеру было под пятьдесят, а Мэри ещё не исполнилось и двадцати. Сам Латимер спрашивает девушку: «Скажите, Мэри, я для Вас слишком стар?» Она отвечает ему, обманывая саму себя, что быть с ним — это её самая заветная мечта.
А что же сам Латимер? Почему он так опрометчиво попадает в её западню? Тут не стоит забывать, что книга написана женщиной, поэтому мы можем ясно отслеживать, что творится в сознании Мэри, но едва ли мы сможем что-нибудь понять о Латимере. У нас могут быть лишь некоторые приблизительные представления о нём, ведь мы всегда смотрим на этого человека глазами Мэри. К тому же, нам практически ничего неизвестно о его прежней жизни, за исключением того, что он много времени провёл в Египте. Тот факт, что Латимер — археолог, говорит о том, что он подвержен сильному влиянию анимы, так как древность и гробницы — это области, находящиеся в её ведении. Хочу вам, к примеру, напомнить о доминирующей и таинственной фигуре анимы Антинеи в «Атлантиде» Бенуа. [34] Совершенно ясно, что Латимер преимущественно живет в сфере своего блистательного ума, у него никогда не было серьёзных отношений с женщиной. Следовательно, можно предположить, что в данном случае он оказался полностью одержим собственной анимой. Если Латимер, в принципе, готов вступить в отношения с реальной женщиной, то ему больше подойдёт юная и неопытная, психика которой частично находится под влиянием её бессознательного сценария. Такая женщина никогда не сможет ясно распознать свои собственные чувства и не станет серьёзной соперницей для анимы. Несомненно, что анима Латимера была спроецирована на Мэри, в результате он оказался вовлечённым в бессознательный сценарий своей жены. Его анима создала контрсценарий, исходя из своих интересов. К этому мы ещё вернёмся. Инстинкты Латимера подпали под влияние его анимы, и она внушила ему интерес к мировоззрению Мэри. Очень занимательно, как она посулила ему любовь и сексуальные отношения с его молодой женой, не позволив понять, что он совершенно не интересен девушке как любовник. Позже Мэри скажет, что она всегда смутно понимала, что ждёт другого мужчину, но никогда не признавала это, как факт. Латимер, видимо, всегда пребывал в неведении относительно происков его анимы и её сценария.
Лично мне эта ситуация представляется совершенно типичной. Даже если женщина так молода, как Мэри, на ней лежит ответственность за сценарии, хотя бы потому, что она понимает хоть что-то из происходящего. Среднестатистический мужчина в подобных случаях пребывает в полной темноте относительно этого вопроса. Я не пытаюсь полностью снять с Латимера вину за женитьбу на Мэри. Несомненно, что этот человек слишком переусердствовал в направлении своей работы, убежав от жизни. А его ум в данной ситуации всего лишь мог ему подсказать, что он ни чем не рискует, беря в жёны столь юную особу.
В 1925 году Юнг сказал, что подобные браки всегда случаются по причине резкого всплеска сексуальности у мужчины. [35] Хэй пишет:

Временами Мэри была печальной. Она наслаждалась тем, что могла покупать любые книги, часто бывать на выставках, общаться с интересными мужчинами и женщинами. Это позволяло ей отвлечься от неустроенности её супружеской жизни. [36]

Очевидно, что анима Латимера прекрасно понимала, что она делает. Мэри была рассеянной. Девушка не позволяла себя погружаться в свою печаль, она искала спасения от неё в своих фантазиях, которые воплощались посредством женщин и мужчин, с которыми она общалась в своём изысканном круге. Латимер не мог достучаться до неё. Разочарованный и отвергнутый, он прямиком угодил в раскрытые объятия собственной анимы и её сюжета.
Пример традиционного брака матери оказал на Мэри плохое влияние. В этих словах очень ясно выражена эта сторона жизни леди Карлтон: «Достойная дама, несмотря на многочисленное и здоровое потомство, она была мудрой женой сэра Артура, при этом вела себя так, как будто жизнь оставила её в благословенном неведении относительно некоторых несомненных, но малоприятных фактов». [37] Неудивительно, что Мэри была близка подобная точка зрения: когда при общении с одной немецкой дамой в Риме возникло обсуждение опыта супружеской жизни, девушка разорвала эту дружбу, несмотря на то, что до этого у них были очень тёплые отношения. Позже Мэри, размышляя об этом эпизоде, говорит, что она предпочитала подобные вещи не разглашать.


Неудачная проекция
Ситуация вынудила Латимера оказаться в примитивной и подчинённой роли, которая для него, как отмечал Юнг, как для цивилизованного мужчины, была совершенно неприемлема. Подобные обстоятельства достаточно быстро охладили его пыл в отношении Мэри, и она много времени проводила в одиночестве. Читаем: «Конечно, это было ей на руку. Но, так как она была молода и неопытна, она беспокоилась о том, что не смогла достойно выполнять обязанности жены в отношении своего мужа». [38] Если Мэри позволила бы себе переживать эти сомнения, возможно, трагедии удалось бы избежать. Её побуждение играть роль абсолютно невинной жертвы заставило Латимера взять на себя противоположную роль. Конечно, его собственное бессознательное тоже внесло свой существенный вклад в ситуацию, но нам не стоит упускать тот факт, что Мэри никогда больше до самой смерти мужа не рассматривала свою несостоятельность в супружеской жизни, как причину произошедшего. Но это принято относить на счёт «юности и неопытности», так что с этого момента вся вина спроецирована на Латимера.
Он в этом отношении также совершает ошибку. Мы уже видели, что Мэри относилась к нему, как к «мудрому и доброму наставнику, открывающему ей красоту веков». Сначала Латимер с готовностью принял на себя эту проекцию, отвечая на все её вопросы, рассказывая о литературе и искусстве, и даже о своей любимой археологии. Но по мере остывания его страсти, его терпение и заинтересованность в развитии её сознания также исчезли. В своих комментариях к этому роману в 1925 году Юнг писал, что это было трагичное недоразумение. Он думал, что интересен ей как любовник, а она считала, что для него интерес представляет её ум. В результате, обоих постигло горькое разочарование. Мэри отказалась принять на себя проекцию его анимы, не понимая, конечно, что же происходит на самом деле. Теперь Латимер, в свою очередь также бессознательно, отверг роль мудрого, пожилого наставника, сбежав обратно к своей любимой археологии, где владычествовала его анима. Анимус Мэри всё настойчивее тянул её к исполнению её цели — «влюбиться». Ревнивая анима Латимера не позволила Мэри проникнуть в ту область, где только и возможно было бы возникновение искренней дружбы с ним, как с пожилым, мудрым человеком.
В сфере отношений Латимер был не достаточно зрелым человеком, поэтому он не смог принять проекцию, которая не была бы подкреплена его страстными чаяниями. К тому же, анимус Мэри, вероятно, снял свою проекцию с Латимера, руководствуясь своими планами. Можно понять глубокое разочарование Латимера, вызванное пониманием, что Мэри его не любила, и его откровенное раздражение, когда он обнаружил, что её интерес был направлен исключительно на его богатые знания. Думаю, что его блестящий ум должен был подсказать ему, что при женитьбе на девушке, которая годится ему в дочери, мужчине неизбежно придется принять на себя определённые отцовские обязательства. На мой взгляд, у них была возможность найти подход друг к другу и установить хорошие отношения, если бы он дал ей время повзрослеть, помогал развиваться её уму. Ему бы удалось избежать её враждебности в этом случае. Когда она поняла, что он напрочь исключил её из своей реальной жизни, то есть «жизни своего интеллекта», она, столкнувшись с леденящим холодом его анимы, тайно объявила войну именно его блистательному уму, которым она так восхищалась в начале.
Вернёмся к завязке нашей истории. Итак, мы видим, что фантазии Мэри воплотились в реальность. У неё салон в Палацо Барберини; будучи женой известного учёного, она стала лидером интеллектуального сообщества. [39] Теперь она — красавица мадам Латимер — занимает достойное место в римском обществе. Какое-то время она наслаждается своим положением и, в особенности, Римом. Мы видим, что Латимер был добр, соглашаясь разделять её приятное общество. Она же теперь понимает, что превратилась в ещё одну, не столь уж важную, «деталь окружающего мира», похожую на дом и его прислугу. Позже она осознала, что её замужество стало непоправимой ошибкой, но Мэри не признаётся в этом своему мужу. Ей было необходимо, тем или иным образом, отстаивать себя, дать ему понять, что он бросил её именно тогда, когда больше всего был ей нужен, устроить подобие драматических сцен или начать флиртовать с другим мужчиной. Ей надо было делать что-то, чтобы не чувствовать себя всего лишь «ещё одной деталью» его окружения. Но к сожалению, её сценарий диктовал ей именно эту роль — быть лишь частью какой-то системы, вести себя тихо и играть свою роль жены, которой пренебрегает «пожилой мужчина, пресытившийся жизнью».


Сила фантазий
В течение 4-5 лет после брака семейная жизнь Латимеров протекала довольно ровно. Первый признак того, что фантазии Мэри снова начали оказывать влияние на Латимера, проявился в момент начала Первой мировой войны. Душа Мэри была переполнена наивного пламенного патриотизма, она была в восторге от военной мощи Англии. Латимер был раздражён тем, что война помешала его исследованиям, нарушила хорошо отлаженную жизнь, и он с холодной усмешкой взирал на энтузиазм Мэри. Они вернулись в Англию, Латимер оказался полезен для Министерства иностранных дел, где он и работал без особого энтузиазма, но добросовестно. Мы можем принять объяснение, данное в книге, что на данный момент им пришлось уступить обстоятельствам под давлением коллективных убеждений. Но потом произошла одна примечательная вещь. Латимер уходит в отставку из Министерства иностранных дел и идёт добровольцем на фронт. На тот момент Латимеру уже за пятьдесят, и до этого в книге не упоминалось, что у него был хоть какой-то опыт военной службы. С его стороны, пожалуй, потребовались весьма серьёзные усилия и приложение его влияния, чтобы он смог оказаться на фронте. Мэри «радуется», полагая, что а этой бесстрастной натурой всё же скрывается теплота и великодушие. Она робко говорит ему, что гордится его решением, но эти слова чрезвычайно его раздражают.
Военное приключение Латимера длилось недолго. Через несколько месяцев он был контужен и отправлен домой. Они возвращаются в Рим, где он ещё глубже, чем обычно, погружается в исследования, упорно отказываясь вспоминать о войне. Если кто-то интересовался его мнением о войне или о том, что пишут об этом в газетах, он неизменно холодно отвечал: «Это меня абсолютно не интересует». На войне ему пришлось пройти через тяжёлый опыт. И в результате психической травмы, которую он там получил, Латимер стал немного «эксцентричным». Но Мэри теперь очень хорошо понимала, что никакая контузия и ужасный опыт не могут подорвать безжалостный эгоизм человека, который заново погрузился в свою беспристрастную реальность, занимаясь тем единственным, что имеет для него значение.
Думаю, не стоит сомневаться, что именно фантазии Мэри толкнули его пуститься в эти приключения. Можно, конечно, решить, что это были происки зла, так как действительно история была не из приятных. Конечный результат становится алиби для Мэри: теперь всё можно отнести на счёт «странности» Латимера. Мэри не верит, что это последствия контузии, она считает, что всему виной его «безжалостный эгоизм». Но со стороны Мэри очень странно обвинять мужа в этом, как говорится — чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! До своей женитьбы Латимер был прекрасно социализированным человеком, поэтому грубость, которую он выказывал, когда речь заходила о войне, можно отнести на счёт каких-то событий, имевших место в период семейной жизни или на фронте. Можно предположить, что он был в полном недоумении по поводу своего решения пойти добровольцем на войну, поэтому его злило даже малейшее напоминание об этом событии.
Поведение Латимера требует гораздо более тщательного изучения, комментарии, данные Мэри, нас совершенно не устроят. Ей он сказал, что поддался всеобщему порыву и своему собственному умеренному любопытству. Возможно ли, что побуждением к этому поступку было его бессознательное желание воплотить образ молодого героя анимуса Мэри, а после всего этого стать, наконец, её любовником? Его бессознательное пыталось предупредить его, говоря: «Посмотри, что твоя жена с тобой сделала. Ты же видишь, в какой восторг приходит её душа от военной мощи Англии, чего нельзя сказать о твоей. Неужели ты не видишь, что ты пытаешься воплотить в реальность её фантазии? В этот раз ты сбежал в свою жизнь, проснись, пока не станет слишком поздно». И на этот раз Мэри даёт ему повод опасаться, мы читаем, что иногда она «действительно ненавидит его», «он стал её часто раздражать, иногда она чувствует откровенную враждебность в отношении него, но кажется, будто он ничего не замечает». Латимер похоронил себя на своей работе, он ведёт себя так, как будто нет ни войны ни жены.
Если бы Латимер или Мэри смогли бы повернуться лицом к ситуации, можно ли было бы избежать трагедии? Латимер, к примеру, мог бы задать себе вопрос, что он делал на фронте в роли молодого мужчины? А Мэри стоило бы не убегать от своей ненависти и проанализировать ситуацию. Латимер не смог бы продолжать делать вид, что её не существует, если бы она попросила у него развод или выразила своё желание уйти от него. Это был её долг понять, что она желает смерти мужа. Но как бы не так. Она «обречена быть с этим странным существом до конца своих дней», а «брак — это пожизненный срок». Итак, Латимер вместе со своей анимой ускользнул в мир любимой археологии, а Мэри снова сбежала с анимусом в свой сценарий. Латимер, по крайней мере, направил свою энергию на работу, в то время, как Мэри не делала практически ничего.
Салон разочаровал её, она не встретила там мужчину, в которого бы влюбилась. Правда, у неё были мужчины, с которыми случались романы, но это доказывало, что в определённой степени она осознавала своё желание «влюбиться». Довольно наивно молодая женщина говорит, что они «не очаровывали» её, или «у них не получилось увлечь её». Она бросает свой салон, и всю свободную энергию снова направляет в фантазии. Она снова взывает о помощи к своему анимусу, и он создаёт образ Генриха фон Браннена из средневековья (злополучного владельца «Железного дома», который жил в семнадцатом веке).
Лейтмотивом новых фантазий Мэри становится история о жестоком тюремщике и маленькой птичке в золотой клетке. В 1925 году Юнг рассказывал, что ему часто встречались схожие фантазии, центром которых был юный герой, который освобождает девушку из под власти старого тирана. Салон был заменён на тюрьму, а множество мужчин превратились в одного.
Новые фантазии оказали воздействие на Латимера. Невероятно пассивная позиция Мэри снова вынудила его взять на себя активную роль. С такой же внезапной поспешностью, которую он проявил, уволившись из Министерства иностранных дел, он бросил свою исследовательскую деятельность в Риме и объявил, что у него есть дела в Швейцарии. Он намекнул Мэри, что она может сопровождать его, но молодая женщина предпочла остаться в Риме.
Нам не стоит забывать, что она «предпочла остаться в Риме», тем самым притворившись перед самой собой, что вся ответственность за события в «Железном доме» ложится полностью на Латимера. Если бы она поехала бы с ним, ей пришлось бы отступить от своей пассивной роли, возразив против покупки этого замка или согласившись, тем самым, разделив с ним всю ответственность. Но, оставшись в Риме, она заручилась неопровержимым алиби в глазах всего мира.
Именно в Риме Мэри пытается осознать ту часть своей психики, которая не понимала, что же она делает на самом деле. Но не совсем ясно, как она примиряет этот факт со своим образом Латимера-тюремщика. Она довольно приятно проводит лето в Абетоне, а затем снова возвращается в Рим. Они двое, живущие в одиночестве. [40] Латимер проводит в Швейцарии почти целый год, когда он возвращается в Рим, его образ уже практически идентичен Генриху фон Браннену.
Как же могло случится такое чрезвычайное событие? Мы видим, что Мэри не удаётся оставаться со своей ненавистью, также как у неё не получалось осознавать ни одно из её реальных чувств. Она снова уходит из отношений, призывая на помощь своего анимуса, чтобы он развлек ее желанными фантазиями, в которых, конечно, проявляется её ненависть. Несомненно, что она попадает в очень глубокие слои коллективного бессознательного, так или иначе, но её анимус отправляется прямиком в средние века. Так как Латимеру не удалось угодить ей в образе современного героя, теперь он предстанет в более романтическом облике — кондотьер шестнадцатого века, наводящий ужас на всю округу, снискавший себе репутацию профессионального убийцы. [41] Воистину впечатляющий образ, Мэри несомненно на этот раз «влюбится» по-настоящему! Можно вспомнить о тех колоссальных усилиях, которые пришлось приложить Мефистофелю при выполнение желаний Фауста, дабы заполучить его душу. Если спросить анимуса Мэри, чего ему всё это стоило, несомненно, что он бы горестно посетовал, что она совершенно не представляет, какие серьёзные усилия ему приходится прикладывать, чтобы выполнять её желания!
Когда анимус спроецировал на Латимера образ мудрого, пожилого мужчины, последний не смог или не захотел, исполнять эту роль. Это присуще природе положительной проекции, которая не заставляет нас нести её. Обычно, если мы чувствуем принуждение, то речь идет о негативной проекции. Когда анимус Мэри навёл на Латимера образ жестокого кондотьера, он был вынужден играть эту роль вне зависимости от своего желания. В Риме ему не представлялась возможность создать подходящую реальность для проявления этого персонажа. Здесь Латимер вёл спокойную жизнь учёного, который с радостью погрузился в свою работу. А Мэри, будучи совершенно свободной, явно скучала и чувствовала себя несчастной. Точно также, как в своё время проекция юного героя изгнала его на фронт, теперь образ этого злобного тирана заставил его отправиться в путешествие, во время которого он должен был бродить по свету до тех пор, пока не найдёт подходящую форму для воплощения этой проекции в реальность.
Вас может удивить, как анима позволила ему покинуть его кабинет и занятия стариной в Риме. Очевидно, что Мэри в паре со своим анимусом неусыпно вели свою подрывную деятельность. Его жизнь только казалась безопасной и спокойной, и власть анимы снова оказалась под угрозой. Судя по тому, как Латимер вёл себя, приехав в замок, он хотел найти любовь, в которой ему отказала Мэри. Можно предположить, что его анима вновь задействовала тактику, которую уже использовала в Дарнфилде, швырнув его в эпицентр сценария Мэри, при том, что на более глубоком уровне ситуацией явно управлял контрсценарий его анимы. Это, конечно, был довольно заурядный традиционный сюжет анимы, толкавший мужчину в обнадёживающие, многообещающие объятия женщины на поверхностном уровне, но по сути его анима беспощадно из-за кулис вела его к роковому, извечному финалу. Как часто мужчины следуют за своей анимой, которая толкает их, как Жанну д'Арк, на самопожертвование? Аниме надо было воодушевить его, заставив поверить, что в «Железном доме» он обретёт любовь Мэри, при том, что он достаточно ясно осознавал, что Мэри снова будет там отсутствовать, давая ему повод для фантазий о её более молодом любовнике. Заманив Латимера в подобный замок в такой роли, шансы его беспощадной анимы заполучить свою добычу сильно возросли.
У меня есть некоторые соображения, которые мне хотелось бы рассмотреть или хотя бы озвучить, так как мне сложно оценить их значимость для нашей истории. На тот момент родители Мэри уже умерли, а её старший брат Джеймс, который был обязан отдать Дарнфилд производителю виски, на тот момент сам уже погиб на фронте. Считается, что есть такие призраки, которые так и остаются в поместье, не взирая на смену владельца, некоторые же привидения преследуют определённую семью. Нигде не говорится, что Дарнфилд осаждали призраки, но за свою жизнь я неоднократно бывала в подобных старых домах. Поэтому мой опыт подсказывает мне, что и этот случай не исключение. Можно предположить, к примеру, что в старую библиотеку маленькую Мэри заманили как раз духи её предков, которые очень любили читать. Как бы там ни было, в этот период у Мэри возникло сильное желание обрести дом, место на земле, которое принадлежало бы ей. До этого времени Рим вполне удовлетворял её в этом отношении, она научилась любить его с той особенной личной привязанностью, которую мы испытываем к дому, где прошла наша юность. Очевидно, что они не собирались бросать навсегда квартиру в Риме, Латимер лишь сказал, что в будущем он хочет большую часть времени проводить на вилле «Ла Вигнацциа». В связи с этим, можно предположить, что там находились призраки, древние и современные, или, если угодно, речь идет об автономных психологических комплексах, связанных с неосуществленными желаниями и недостатками её предков, которые теперь превратились в навязчивое желание Мэри подыскать для них более подходящее пристанище.
Латимер в последний раз приезжает в Рим. Когда он упоминает, что купил замок «Ла Вигницциа», Мэри замечает в его голосе любопытные, незнакомые интонации. Она спросила его: «Почему ты такой напряжённый?» На что Латимер ответил: «Моя дорогая, ты никогда не отличалась излишним любопытством». [42] Этот ответ похож на его реакции на все упоминания о войне после его фронтовых приключений. Возможно, одержимость анимой уже предопределила следующий поворот его судьбы. Потом он считал, что ему в некоторой степени нужно самому себе объяснить эту ситуацию и признать, что это странное, старинное место настолько его интересует, что любое упоминание о нём заставляет его нервничать. Он также согласился с тем, что его внимание весьма привлекает фигура Генриха фон Браннена, это имя неоднократно упоминалось в записях о вилле. Словом, интерес его анимы сместился от юношеского героизма на фронте к более зрелому очарованию войной, присущему безжалостному кондотьеру. Мэри спросила: «Что тебя так привлекает в этом странном типе?» «Это та неизбежность, которая за пределами нашего контроля, впрочем, как и многое в другое, в конечном счете», - таким был ответ обречённого Латимера.
Казалось, что Латимер был лишь наполовину одержим, так как при этом он вёл себя более дружелюбно и по-человечески, чем когда-либо за все время их семейной жизни. Иногда он был нервным и раздражительным, но временами, Мэри признавала, что муж вёл себя естественно и мягко. Сама Мэри тоже стала более открытой. Здесь у неё снова появилась возможность повернуться лицом к реальным обстоятельствам, если бы она продолжила настаивать на удовлетворении своего любопытства и на том, чтобы с ней обращались, как с разумным человеком. Но такое обращение поставило бы под угрозу её цель, которая подразумевала, что она должна была быть узницей Латимера, чтобы вновь образовалось созвездие Персея. [43] Поэтому она позволила, чтобы с ней продолжали обращаться, как с ребёнком, согласившись остаться в Риме, пока он за ней не приедет.

Её удивляло его нежелание показать ей замок. Она привыкла к его экстравагантным выходкам, поэтому не придала этому большого значения. Но тревога, которую она ощутила, отметив в его голосе беспокойство, когда он рассказывал об этом месте, не давала ей покоя. А вдруг там бродят призраки, и он решил разогнать их? Как же мало она знает этого странного Джорджа Латимера после восьми лет брака! Как плохо она понимает, что же творится в его уме и в его душе! [44]

Мэри рассказала нам свою историю вплоть до этого момента, когда она стоит у окна в отеле в Берне, ожидая, пока за ней приедет Латимер, чтобы в первый раз поехать вместе с ним в «Железный дом». Она восклицает: «Как бы мне хотелось поговорить с кем-нибудь обо всём этом!» [45] Ответом на её запрос прозвучал стук в дверь, и в комнату вошла фройлен Альтен.
Фройлен Альтен была старой девой, которую английские знакомые Мэри представили ей в холле отеля час или около того назад, отрекомендовав её, как «старую ведьму, бывшую известным шпионом». Мэри не выказала тогда энтузиазма по поводу этой встречи, но сейчас она обрадовалась приходу фройлен Альтен.
В-первые моё внимание к этой важной теневой фигуре привлекла Эмма Юнг. Фройлен появляется из бессознательного всего лишь один раз. [46] Разговор начинается с одного совета, который исходит из тени. Фройлен Альтен говорит Мэри, что та выглядит «мрачной». «Да, именно так, из-за того, что я вспоминаю мою прошлую жизнь...» Фройлен Альтен на это восклицает: «Моя дорогая, никогда не делайте этого! Жизнь так печальна, она не стоит этого». [47]
Случилось так, что фройлен Альтен, голова которой была переполнена ужасными историями, зарисовала пресловутый «Железный дом», именно она и рассказала ей легенду об этом месте, которую она услышала от священника, встретившегося ей, когда она сидела за мольбертом перед замком. Особенно она подчеркнула финал истории, когда Генрих фон Браннен послал за местным священником, чтобы тот провел заупокойную службу над двумя, завёрнутыми в саван, жертвами, которые лежали в маленькой часовне, расположенной прямо перед домом. Это были леди Ла Вигнацция и её молодой любовник, а жестокий и злой Генрих, убивший их, содрогался в слезах над их телами.
Она дала Мэри ключ от всего сценария, но, акцентировав неизбежность невинных жертв, она вдохновила молодую женщину на идентификацию с убитой дамой. Она предложила ей увидеть ситуацию, как замысел Латимера освободиться от Мэри.
Прямо на следующий же день Мэри сама, находясь в другой части своей психики, размышляла над возможностью подобного хода событий. Большую часть ночи она не могла уснуть, преследуемая всеми историями о привидениях, которые ей доводилось слышать. Утром следующего дня она пришла к выводу, что, если бы «Ла Вигницциа» был бы своего рода замком «Глэмис», то большинство людей в Швейцарии знали бы об этом. [48]
Она решилась пойти с фройлен Альтен навестить нескольких швейцарских друзей. И ответом на её мысли послужило приглашение фройлен Альтен заглянуть к мадам Вильнёв, у которой были прекрасные старинные апартаменты в Берне в Джанкернгасе. [49]
Мэри застала чаепитие в самом разгаре, посетительницы были жёнами дипломатов. Она подумала о том, что они рассуждают о «пустых вещах» с такой же важностью, как самки мужских особей, от которых зависит, куда «дует ветер, что означает, будет мир или война» [50] “По жене можно судить о муже!» Какова бы ни была причина красоты или уродства всего сущего, неуклонный закон гласит: какова женщина, таков и мужчина.
Из этого следует, что Латимер представляет из себя то, что она из него сделала. Конечно, это заключение никогда не высказывается так прямолинейно. Это «непреклонный» закон, но она не применяет его к Латимеру или самой себе. Если бы ей пришло в голову связать этот вывод с легендой, услышанной накануне, которая теперь неотступно вертелась в ее голове, пока она была у мадам Вильнёв, ей пришлось бы задать себе вопрос: «Что же я сделала своему мужу, что он купил место, являющееся сосредоточием зла?» Но подобное заключение стало бы помехой для воплощения её сценария. И снова, как это зачастую происходит с женскими сюжетами, она упустила очередную возможность, преподнесённую ей случаем. Она могла бы осознать, что происходит, изменить свою жизнь, направив её в более конструктивное русло.
Мадам де Вильнев не смогла сообщить ей что-то значимое о «Ла Вигнацциа», пояснив, что Тичино - «странное место для бернцев, похожее на другую страну». Но она заметила испуг Мэри и предложила ей свою помощь в случае, если ей потребуется дружеская поддержка.

 

Путешествие в виноградник
Возвратившись в отель, Мэри обнаруживает там Латимера, приехавшего из Цюриха в сопровождении своего старого слуги Рэйса. Рэйс — самый обаятельный персонаж книги, пожалуй, ему больше всех присущи обычные человеческие черты характера. Он громко жалуется, что его на «месяцы оставили в полном одиночестве в этом древнем Цюрихе». «А когда господин Латимер, наконец, явился ко мне в Цюрих, он был мрачным, как владелец похоронного бюро! Прежде это был совершенно другой человек. Благослови Вас Господь, мэм. Он даже не стал меня слушать, когда я выразил своё мнение, отреагировал так, как будто я вовсе ничего не сказал». [51]
У Рэйса не было ни малейшего желанию покидать своего любимого хозяина. Поэтому, несмотря ни на что, прямо на следующий же день, все вместе они выехали из Берна в Люцерн, а далее — через перевал Готтард направились вниз в кантон Тичино, чтобы поселиться в «Железном доме».
Интересно отметить, что во время путешествия в Локарно, их компания составляла вместе с Латимерами четверицу. Читаем:

Английская горничная Мэри, вечно на всех обиженная девица, сидела в углу купе второго класса, который примыкал к мягкому вагону Латимеров. Она неизменно и настойчиво отвергала любые предложения поесть. А в это врем Рэйс, погружённый в унылые раздумья, стоял в коридоре, из его кармана торчали «Дэйли мейл» и древний номер «Тит Битса». Латимер был всецело поглощён «Годовым отчётом Британской школы археологии в Риме». [52]

Мэри тоже пыталась читать, но потом сказала, что «бывают такие моменты, когда даже самый страстный любитель чтения не чувствует никакого отклика в написанном». [53] В тот момент Мэри ещё не знала, что это состояние посетит её вновь, но сейчас в поезде оно казалось ей досадной случайностью. Когда молодая женщина приехала в «Железный дом», её попытки погрузиться в чтение снова оказались тщетными.
Во время их путешествия через перевал Готард, будучи не в силах развлечься книгой, она задремала и увидела себя, гуляющей в саду Дарнфилда со своим покойным братом Джимом. Далее в своих грёзах она каким-то образом очутилась на площадке для гольфа в «Аква Санте» в Риме. Она сделала удар по мячу, но клюшка лишь скользнула по его поверхности, не сдвинув мяч с места». [54]
Аква санта, святая, исцеляющая вода, привносит идею непрерывности течения. А мяч, похожий на круг, сферу, прямоугольник, четверицу выступает в роли предвестника целостности. Здесь на примере фактического материала проявляется двойственная природа анимуса. Мы видели, как раньше Мэри не удалось последовать за своими собственными чувствами в поисках целостности, а теперь дело оказалось в руках её анимуса. Стоит отметить, что когда Мэри поехала в Лондон, она уже была одержима им. Мы находим этому подтверждение, когда Хэй пишет, что девушка проиграла своему анимусу не только тогда, когда готова была сидеть на галёрке в опере, её с самого начала не покидало ощущение неизбежности поражения. Не взирая на предчувствие неминуемого провала, она оказалась вовлеченной в этот сценарий именно благодаря изначальному греху. Теперь мы видим, что у подобного сюжета есть двойной аспект. С одной стороны, от него нельзя защититься, ведь мы рискуем нашими жизнями и окружением ради абсолютно эгоистических целей. И тут нам приходит на помощь анимус в своём дьявольском аспекте. С другой стороны, именно он извлекает нас из нашего привычного и безжизненного окружения, в результате чего мы оказываемся в обстоятельствах, помогающих нам обрести целостность.
К этому сну мы вернёмся позже, на данном этапе он предвещает проявление обоих аспектов. Если смотреть на ситуацию с эгоистической позиции, то Мэри пресытилась отцовскими фигурами. Навряд ли молодая женщина станет предпринимать хоть сколько-нибудь серьёзную попытку установить отношения с Латимером. Очевидно она намеревалась повторить эксперимент со своим братом, другими словами, бросить старика (сенекса) и закрутить с юношей (пуэром). С точки зрения возможности обретения целостности, сон определённо не предвещает ничего хорошего. Она скользнула клюшкой по поверхности мяча, играя в гольф клубе, удар был явно неудачным. Она может оказаться в ещё худшем состоянии, чем вначале, гораздо дальше, чем когда-либо от прохождения через индивидуацию и от встречи с самостью.
Мэри просыпается в поезде от толчка:

Латимер, сидя напротив в купе, смотрит на неё с совершенно необычным для него сочувствием и грустью. Она улыбнулась ему в ответ, решив воспользоваться случаем, чтобы узнать, есть ли в замке привидения. Лицо Латимера резко изменилось, став напряжённым. Был ли это страх или гнев? В этот момент Мэри от всего сердца пожалела, что задала ему этот вопрос. Латимер ответил: «Во всех домах появляются духи тех, кто там некогда жил, отрицать это бессмысленно, это факт. Но они никоим образом не доставляют неудобств живым. Мы же не видим их, не можем их видеть. Но знаем, что они здесь, мы даже можем быть связаны с ними, вне зависимости хотим мы этого или нет!» Его глаза были прикованы к чему-то невидимому, он не услышал слов Мэри, когда она вновь заговорила. Наконец, ей удалось привлечь его внимание, и она настойчиво спросила: «Так они там есть?» [55]

Латимер ответил: «Мне не приходилось видеть ничего сверхъестественного в «Вигнации». Давай закончим на этом разговор, Мэри. Тебе следует помнить, что замок простоял пустым в течение долгих лет, а подобные истории про призраков, живущих в заброшенных домах, обычно придумывают и рассказывают крестьяне и неграмотные люди». [56]
После продолжительной паузы он начал рассказывать ей о тех редких и изысканных вещицах, которые он нашёл для дома. Это пробудило в ней энтузиазм и даже восхищение. Потом муж произнёс: «Мэри, я хочу, чтобы тебе понравился «Вигнацциа», чтобы ты полюбила это место», в его интонации явно прозвучала просьба. [57] Она неожиданно сказала самой себе, что, возможно, синьор Энрико говорил то же самое женщине, которую потом убил.
Люцерн встретил Латимеров проливным дождём. Когда поезд устремился в Гёшенен, который находился на самом верху перевала, начали падать тяжёлые хлопья снега (здесь это могло случиться в любое время года). Но, когда они очутились в Беллинзоне, дождь прекратился, подул тёплый ветер северной Италии. Мэри восприняла его как приветствие и благословение. Переполненная вдохновением, она решила, что мрак и гроза покинули её, «она снова повернулась к свету».
В Локарно Латимеры приехали довольно поздно, поэтому первую ночь они провели в отеле. В середине ночи Мэри проснулась, услышав хриплое бормотание из соседней комнаты, где спал Латимер. Кровь стучала у нее в висках, когда она сидела и прислушивалась к этим звукам. Его бессвязная речь не была похожа на обычный разговор во сне. Измученный, беспокойный голос казался жутким. Когда он прекратился, она выскользнула из постели и осторожно заперла дверь в свою комнату.
Молодая женщина начала задыхаться. Ну, конечно! Её горничная забыла открыть окно. Она почувствовала облегчение, взвалив вину за происходящее на служанку, и открыла ставни. Мэри увидела удивительную красоту озера Тичино, её беспокойство и раздражение мгновенно улетучились.

По глубокой синеве ночного неба величественно и спокойно плыла луна, совершенный полумесяц в сопровождении единственной звезды, которая увлечённо и с восхищением смотрела на неё, в то время, как воды озера, спешили выполнить какое-то тайное поручение, данное им луной. Тысячи дневных звуков растаяли, все спали, мир был наполнен рапсодией луны и звуком струящихся вод. Послышался тихий вздох блуждающего ветерка, он коснулся густой листвы магнолии, растущей в саду, от чего возник шорох с легким отзвуком металла, похожий на приглушённый звук цимбал, затем он перепорхнул на дрожащие листья зарослей бамбука, передавая шёпотом послание стройным соснам, затем поспешил прочь, посылая прощальный вздох остальным деревьям сада. Возможно, он исчез, чтобы передать поручения луны какому-то лесу, который находился довольно далеко, оставляя здешний мир озера и холмов с Духом ночи. Он таинственно перемещался, создавая лёгкую рябь на воде, которая быстро текла в свете луны. [58]


Роль природы в сценарии
Это первое описание природы в книге. Но с этого момента мы видим обращение к природе практически на каждой странице романа, поэтому нам стоит рассмотреть, какую роль она играет в сценарии Мэри. Для природы, как таковой, Мэри была маткой. Поэтому, если можно так выразиться, задача природы была отследить, чтобы эта матка была оплодотворена правильным семенем. Прямой путь был перекрыт отказом Мэри выйти замуж за обычного юношу и её инцестуозными отношениями с отцом, которые стали истинной причиной того, что мать поразила её отравленной стрелой. Вспоминая «дрожь от страха», мы можем предположить, что природа не одобрила её брак с Латимером, с её точки зрения, в этих отношениях было мало проку, так как на биологическом уровне они бы не породили детей. В подобных обстоятельствах природа, часто ведёт себя как вода, она течёт обратно, чтобы найти слабое место, через которое ей удалось бы прорваться. В нашем случае этим слабым местом оказался Латимер, и природа начала подтачивать самую его основу, чтобы, в конце концов, уничтожить его. Итак, теперь нам ясно, как наши сценарии поддерживают «слепые побуждения природы». Мэри всего лишь хотелось иметь блистательный дом и привлечь к себе подходящего мужчину, анимус отправил Латимера выполнять эти её желания. Так как его чувства и мотивы, в основном, находились в бессознательном, он, естественно, был очень подвержен влиянию природы, впрочем, как и своей аниме, которая по сути представляла собой мощную её часть. В результате он позволил себя использовать как строительный материал для воплощения её планов. Этот мужчина мало что понимал в инстинктах, чтобы понять, что же заложено в основе его брака. Он не осознавал, что может стать помехой для побуждений и желаний природы, которая не питает ни малейшего уважения к блестящему уму или образованности мужчины. Станет ли вода, подтачивающая здание, останавливаться, чтобы оценить его достоинства? И перестанет ли бессознательная женщина, вышедшая замуж без любви, принимать во внимание вероятную роль природы в отношениях и те риски, которым подвергается она сама и мужчина?
Мэри говорит о «тайне», проявившейся в природе. Возможно, «одинокой звездой» которая «увлечённо и с восхищением» смотрит на совершенный полумесяц, она считает именно себя. [59] Из этих слов нам становится ясно, почему книги больше не очаровывают её. Она перестала почитать солнце, свой зачарованный сад ума, теперь она боготворит луну, природу, которые тайно помогают ей понять свои истинные желания.
Прозрачный воздух предвещал весну, неся с собой дыхание юга, после завтрака Мэри с лёгким сердцем отправляется с Латимером на «Ла Вигннацию». Прогулочным шагом они идут по берегу озера, окутывающего их своей таинственностью, и совершенно неожиданно предстают перед «Железным домом». Замок появился перед ними как будто по волшебству. Мэри показалось, что она ступила в прошлый век, этот дом был не тронут временем, как будто торопливый, вечно спешащий, сумасшедший мир жил за его пределами. Она решила, что в этом месте вершатся судьбы:

«Да, это роковое место». «Ради бога, Мэри, ради бога, не говори так! - ответил ей Латимер, - ты будешь здесь непременно счастлива. Ты принадлежишь мне, как и этот дом. Здесь мы будем жить в радости». Латимер ещё никогда не говорил с такой страстью, с такой неистовой одержимостью, на какое-то время он перестал себя контролировать. Это оказало определённое воздействие на Мэри, она неожиданно ощутила нежность по отношению к мужу. «Джордж, будь нежен со мной, и я буду счастлива». [60]

Очевидно, что Генрих фон Браннен был бы доволен, если бы Латимер действительно стал бы им, тогда им пришлось бы последовать примеру Фауста, когда он встретился с Еленой Троянской. [61] Латимер, конечно, не был Генрихом, лишь временами он становился одержимым этим средневековым образом. Когда Мэри ответила Генриху, она вдруг на его месте обнаружила совершенно смущённого Латимера, который не имел ни малейшего понятия, как он оказался заложником подобной сцены.

«Идём скорее, позволь мне показать тебе это место», - сказал он и, не поворачиваясь к ней, зашагал в сторону дома. Она успела заметить, что его лицо побагровело от гнева. [62]

Они подошли к входной двери, Латимер держал в руке ключ.

Мэри хотелось выиграть время, прежде чем она переступит порог этого мрачного замка. Часовня по левую руку от неё казалась ей убежищем. Она упрашивала его позволить ей посмотреть её, но он резко ответил: «Никогда не говори об этой часовне, она не имеет к тебе никакого отношения. И никогда не будет». [63]

В этих словах Латимера прозвучала грядущая истина. Её «завёрнутое в саван тело» никогда не будет лежать в этой часовне. Это ясно с самого начала. Но было ли у него предчувствие, что она положит в эту часовню его, завернутого в саван? В любом случае, она заметила его умоляющий взгляд, когда он повернулся к ней.
Нам понятно, почему Мэри так боится входить в этот сумрачный дом. Нам известно, что замок или крепость символизируют самость. Это символ сосуда, который превратится в реторту, откуда невозможно сбежать. Её удар по мячу прошёл по касательной. Но, к сожалению, реторта находится во власти анимуса. Следовательно, как только она войдёт в замок, одержимость анимусом обретёт форму для материального воплощения. И, хотя она не осознаёт этого, он неумолимо толкает её к этому неминуемому сражению с самого начала, когда она ещё ребёнком убегала в библиотеку. К тому же, в этом доме, в этой реторте заключены её римские фантазии, она сама уже давно хотела их воплощения. Часто говорят, что лучшим наказанием для женщины, лелеющей подобные сценарии, бывает претворение её чаяний в жизнь! Из своего собственного опыта хочу добавить, что ничто так не ужасает, как плохо осознаваемый сценарий, когда он, наконец, воплощается в повседневную реальность.
На пороге замка Латимер неожиданно протянул к ней обе руки со словами: «Добро пожаловать, добро пожаловать!» И здесь снова появился Генирх фон Браннен; Мэри ощутила, что перед ней незнакомец. Это было похоже на лихорадочный сон, он казался нереальным, но при этом болезненно ясным. Но в этот раз одержимость не проявилась с такой силой, это «было похоже на актёрскую игру». Но было ли это игрой для Джорджа Латимера? Эта смена ролей так и продолжалась, пока они обходили замок: в один момент он становился Генрихом фон Бранненом, а в следующий — это был снова Латимер, археолог. Вокруг были ковры и пледы, это не оставило Мэри равнодушной. Она спросила: «Не следует ли нам усыпать пол разными вещицами?» Латимер улыбнулся: «У тебя неверные представления». Услышав естественный тон его голоса, она расслабилась и попыталась пошутить: «Когда ты жил здесь раньше, у тебя были ковры?» Его ответ прозвучал просто: «Да, так было после ее приезда». [64] Очевидно, что в этот момент он разговаривал сам с собою, созерцая собственное прошлое.

«Джордж, ты говоришь так, как будто жил здесь раньше и прекрасно знаешь это место. Я говорю про те времена, когда здесь жил синьор Энрико и леди из «Железного замка». Латимер спросил: «А что тебе известно о синьоре Энрико? Я настаиваю, чтобы ты мне рассказала все, что знаешь». «Говорят, что они бродят по «Вигнации»...» Он резко обернулся и злобно бросил: «Вот что говорят, да?» Она попыталась его успокоить: «Это всего лишь старая история». «Да, так и есть, - ответил он, - просто старая история! Безумная история про зло. Давай забудем об этом!» [65]

В этот момент раздался голос Рэйса, увещевавший кого-то внизу. Он разговаривал с носильщиками из Тичино, которые доставили багаж Мэри из отеля.

Эй, вы, вот там! Вы! Вносите! Передайте мне эту сумку. Сако это у вас называется? Хорошо, я вас уволю! Вот что я вам скажу, дорогие мои, если вы не поторопитесь поднять багаж наверх. Ба-гаж, вы меня понимаете? Давайте, поднимайтесь по ступенькам, да, вверх, эскальера!» [66]

Мэри и Латимер рассмеялись. Будничный голос Рэйса разрядил обстановку, и Латимер пошёл вниз, чтобы принять участие в процессе.


Паук
Первые две недели в «Ла Вигнацции» прошли спокойно. Мэри обещала ему быть счастливой и честно пыталась выполнить своё обещание, решительно отбросив все мысли о синьоре Энрико и его несчастной даме. Кабинет Латимера представлял собой большую центральную комнату, служившую своего рода проходом, примыкая к молельне (маленькая, внутренняя часовня) и другим комнатам. Мэри показался странным его выбор, обычно Латимер терпеть не мог, чтобы кто-то мешал ему во время работы. Когда она попросила как-то Рэйса проследить, чтобы мужа не беспокоили, старый слуга сказал: «За чем, мэм? Там невозможно находиться в уединении. Почему не выбрать другую комнату? Он там сидит как паук в центре своей паутины, в самой середине дома, чтобы отлавливать нас, будто мы многочисленные мухи, летающие вокруг. Очередная его прихоть, не так ли, мэм?» [67]
Пройти в сеть секретных ходов можно было через молельню. Когда люди думали, что Латимер работает в своём кабинете, он в это время довольно часто бродил по проходам между толстыми стенами, которые он тайно восстановил. В тех местах, где стена заворачивала, в тонком слое просверленной штукатурки было много щелей. Таким образом, Латимер мог видеть и слышать всё, что происходило в «Железном доме».
Образ паука, сработал для Мэри как своего рода катализатор развития её сценария. Его предложил ей Рэйс, преданный слуга своего хозяина. Она получила долгожданное подтверждение тому, что ей хотелось, чтобы было правдой, искушение было так сильно, что она полностью оказалась в его власти. Кто-то может сказать, что в действительности она была пауком, а Латимер был просто вынужден плести сеть её анимуса. Мэри позаботилась о своём алиби, ведь она предложила Латимеру выбрать для кабинета другую комнату, на что он ей резко ответил, что эта его вполне устраивает. Он был настолько сильно раздражён, что она решила, что вероятно у него есть веские основания для подобного выбора. Он так услужливо поселился в самом центре паутины, что совершенно неизбежно создал зацепку для проекции её паука. На самом же деле, он больше был похож на муху, утешающую себя глупой идеей, что будет теперь боссом, раз она заняла место в центре паутины паука. Что касается паука, то он гораздо умнее и лучше разбирается в подобных делах.
Для Мэри не составило труда узнать тайну секретных ходов. Рэйс быстро привлёк её внимание своими рассуждениями о том, что никогда неизвестно, находится ли Латимер у себя в кабинете или где-то в другом месте. «Он повсюду, мэм. Иногда он ставит меня в тупик, появившись откуда ни возьмись. То он здесь, то вдруг вынырнет из подвала, то прямо в проходе, мэм, и всегда внезапно, никогда не знаешь, откуда он появится!» Но Мэри прервала его, потому что иногда манера Рэйса говорить раздражала её. Зато ей очень понравилось замечание старого слуги о пауке, хотя всё, что его касается, по большей части осталось невысказанным. [68]
Через несколько дней после этого разговора Мэри столкнулась с тем, что уже было трудно игнорировать. Она увидела Латимера, поднимавшегося в свой кабинет, после некоторых колебаний она последовала за ним в комнату. Но его не было ни в кабинете ни в каком-либо другом месте, куда можно было бы пройти с этой лестничной клетки. Она заметила, что занавес у входа в часовню прикрыт, но дверь в молельню не заперта. Мэри вошла, но когда она положила руку на ткань занавеса, скрывавшего вход в тайный проход, она услышала голос Латимера прямо у своего уха: «Не трогай это». Поспешно, словно ребёнок, застигнутый врасплох за запрещённым занятием, она сделала шаг из молельни. Кабинет был пуст.
Она позвала Латимера, но он не ответил ей:

В её уме возникла страшная догадка: возможно, это был не её муж, раз он так странно вёл себя, а может быть, она сама была не в здравом рассудке, и это были галлюцинации. «Я схожу с ума?» - прошептала она. В горле пересохло, волна мучительного страха обрушилась на неё, тело ослабло и задрожало. [69]

Когда же, наконец, Латимер вышел из двери, ведущей на лестничную клетку, она произнесла: «О, Джордж, я так напугана, это так жутко». [70] Он заверил её, что он развернулся на лестничной площадке и спустился в Нижний зал. Он нетерпеливо спросил: «Ты удовлетворена? Скажи, что моё объяснение тебя успокоило». Она с сомнением в голосе произнесла: «Да, надеюсь, что да». [71] Но несколько минут спустя, в Нижнем зале она увидела Рэйса, полировавшего мебель, это была его мания, которой он стеснялся.

Удручённым голосом Рэйс произнес «Я хочу, чтобы господин Латимер сказал бы мне, хочет ли он, чтобы я здесь полировал мебель или нет. Я не прикасаюсь к ней без его разрешения, мэм». Мэри осторожно поинтересовалась: «А почему же Вы не задали ему этот вопрос, когда он только что был здесь?» Слуга забрюзжал: «Здесь только что? Почему? Да я не видел мистера Латимера с самого завтрака, мэм... Я, слава богу, не слепой, за последний час он не появлялся в Нижнем зале, мэм». [72]

И тут Мэри поняла, что Латимер ей врал, причём весьма искусно. Хотя она знала, что толщина стен была более двух метров, она всё же не смогла прийти к очевидному заключению. Возможно, если бы она обнаружила секретные ходы до наступления роковой ночи, это помешало бы воплощению её сюжета. В результате она приказала Рэйсу замолчать, и даже предпочла трястись от страха сойти с ума вместо того, чтобы, увидев очевидные факты, обратить на них пристальное внимание и разрешить эту довольно простую загадку. Но, мы понимаем, что для этого время ещё не настало. [73]


Дух-спаситель Мэри
Страх по поводу собственной вменяемости привёл к очень интересному результату. Тем же вечером она сидела в своей спальне и любовалась изумительной красотой озера. Это была единственная комната во всём доме, которая ей действительно нравилась, она чувствовала себя здесь в безопасности, а в душе у неё царил мир. Как же было спокойно вокруг! «Как хорошо погрузиться в величественную тишину мира», - подумала Мэри. «Красота и тишина могут исцелить израненную душу». [74] Она чувствовала, что душа её болит. Внезапно женщина услышала шорох за спиной, а затем слабый вздох. Сначала она испугалась, но страх неожиданно отступил, и внутри неё воцарилось спокойствие.

Что бы это ни было с ней рядом в комнате, дух или человеческое существо, оно было хорошим, добрым, сильным и предвещало ей нечто благоприятное. Присутствие обычного внешнего мира улетучилось... Она не потеряла уверенности, что продолжает находиться в собственной комнате, она даже ещё отчётливее стала видеть мебель и сильнее чувствовать аромат ландышей, которые стояли на письменном столе. Но всё же она понимала, что её восприятие вышло за рамки повседневного, она была там, где Времени не существует. Мэри осознавала, что неподвижно сидит на резном стуле, она сама не изменилась, но сейчас её полностью захватило понимание того, что до этого момента ей так и не удавалось различить нечто, что всегда была внутри неё. Рядом с ней был кто-то, кого она мгновенно узнала, но она не могла видеть его лица и очертаний. Она не могла вспомнить его имя, хотя часть её ума освободилась от какого-то тумана, женщина понимала, что это имя ей знакомо. Кто-то стоял рядом с ней, облокотившись на спинку её стула. Невидимая рука прикоснулась к её брови так нежно и мягко, что боль и беспокойство покинули её душу. До её ушей донесся шёпот: «Ничего не бойся, ничего не бойся, а наблюдаю за тобой. Я буду твоим проводником до тех пор, пока не придёт он, тот, кого ты ждёшь».
Медленно, словно облако, плывущее мимо вершин холмов, прикосновение рассеялось, и после паузы, напоминавшей безмятежную синеву апрельского неба, она снова осталась одна в комнате...
Изумлённая, она бесстрашно повернулась к комнате, ожидая увидеть кого-то или что-то, стоящее рядом с ней. Но никого не было, и она почувствовала сильное разочарование, как будто её любимый друг покинул её безо всякого предупреждения. [75]

В книге написано, что это был некто, давно умерший. Но это не объясняет нам, почему Мэри ощутила себя так, как будто от неё внезапно ушёл любимый друг. Фройлен Альтен сказала Мэри, что это несомненно был Генрих фон Браннен, призрак которого бродил по «Ла Вигнации», но этот образ на него явно не похож. После смерти Латимера священник предположил, что, возможно, это могла быть леди из «Железного замка» или другая жертва, юный любовник, живший некогда раньше. Если изучить материал тщательно, то мы не найдем доказательств того, что эта фигура женского пола, за исключением, возможно, отсутствия ревности к Морису Драммонду, но к нему мы ещё вернёмся позже. Считать этот образ проявлением самости, с моей точки зрения, будет слишком оптимистично, так как мы знаем, что удар Мэри по мячу прошёл по касательной, и весь замок находится во власти её анимуса. Хотя, эта фигура должна быть отнесена к самости, ведь она окажется сильнее, чем Генрих фон Браннен. В самой книге мы получаем намёк на эту идею, ведь именно этот некто будит её в роковую ночь, Мэри говорит, что «это была её душа, которая разбудила её тело». Этот образ должен быть частью её собственной психики, вероятно более позитивной стороны её анимуса, частью, которая не была спроецирована на Латимера.
Есть ещё одно возможное объяснение, которое я кратко рассмотрю. Вспомним определение из «Словаря алхимии» Руланда, которое приводит Юнг в «Психологии и алхимии»: «Воображение — это звезда в человеке, небесное или наднебесное тело». [76] Юнг комментирует утверждение Руланда:

Это изумительное определение проливает особый свет на фантастические процессы, связанные с творением. Мы должны рассматривать эти процессы не как нематериальные фантомы, которые удобно считать картинками фантазии, но как что-то материально-телесное, "тонкое [трудно уловимое] тело", полу-духовное по своей. природе. Во времена, когда еще не существовало эмпирической психологии, должно было проявиться подобное овеществление, ибо бессознательное в активном состоянии проецируется на материю - так сказать, обращается к человеку снаружи. Это гибридный феномен, наполовину духовный, наполовину физический, овеществление, которое так часто встречается в психологии примитивов... [77]


После последней лекции во время обсуждения Эмма Юнг высказала предположение: так как про любовную историю мы первый раз услышали от фройлен Альтен, которая несомненно представляет собой тень, то эта фигура может не иметь никакого отношения к легенде, а появилась из фантазий Мэри. Эта идея придает интересный оттенок информации, предложенной в книге. Тогда это образ, созданный воображением Мэри с помощью субстанции её тонкого тела, того самого «небесного или наднебесного тела» из определения Руланда. В любом случае, любовник или любовники были бы всецело на стороне Мэри, что было бы ей на руку, они были бы не прочь отомстить Генриху.
Определение субстанции как небесной, покажется нам довольно странным (оставим в стороне наднебесную), учитывая ситуацию Мэри. Мы помним, что алхимики использовали активное воображение при конъюнкции с повторным очищением своих веществ в реторте, чтобы достичь, так называемой, небесной или небесно-голубой жидкости. Фантазии Мэри, по большей части, протекали в бессознательном, поэтому по существу это было пассивное воображение. Ввиду этого, вполне резонно предположить, что та субстанция, которую произвела её психика, будет похожа на сырой материал, из которого посредством активного воображения можно извлечь небесное или наднебесное тело. Если вспомнить о том влиянии, которое фантазии Мэри оказывали на Латимера, то неизбежно напрашивается вывод, что, если она занималась активным воображением в принципе, то оно было скорее похоже на воздействие ведьмы, чем работу алхимика, так как использовалось для достижения личных целей. Тогда эта фигура обладала бы чертами ведьмы. Думаю, что подобную точку зрения нам следует учесть, так как вся психическая энергия Мэри была в бессознательном, у нее не было занятий или отношений, заслуживающих внимания, во внешнем мире. К тому же, она жила в крепости шестнадцатого века со средневековым анимусом. Схожесть с ведьмой придавал средневековый демон. Я думаю, что нам не стоит исключать того, что у Мэри мог быть своего рода инкуб, существовавший в психической форме. [78] Можно сказать, что подобный злой дух представляет собой одержимую часть психики, в которой, в основном, обитают демоны мужского рода. Они пребывают в бессознательном, но в то же самое время под их влияние попадает меньшая или большая часть психики. Юнг отмечает, что они устанавливают своё «ненавистное и вредоносное существование, не взирая на все наши прозрения, умозаключения и энергию, провозглашая тем самым власть бессознательного над сознательным умом, суверенную власть одержимости». [79] И здесь для нас не важно, является ли это психическое явление субъективным или объективным, чисто спроецированным визионерским опытом или или чем-либо ещё.
Чтобы погрузиться в тему инкубов глубже, мы обратимся к книге «Разоблачение колдовства» Реджинальда Скота. Она была опубликована в 1584 году. Книга была призвана доказать, что в те времена, когда все верили в ведьм, включая самого автора на бессознательном уровне, такого явления, как колдовство, просто не существовало. В работе содержится много цитат по этой теме из средневековой литературы. В особенности Скот подвергает сомнению идею, что духи связаны с материей любого вида или, что они обладают неким подобием тонкого тела. Тем не менее, четвёртая часть этого увесистого тома посвящена инкубам и сукубам. Мне не очень удобно предлагать вашему вниманию подобный непристойный материал, но именно он освещает с неожиданной стороны нашу проблему. Книга была написана в эпоху королевы Елизаветы, я прочитаю фрагмент, чтобы вы ощутили вкус того, о чём пишет Скот:

Джеймс Шпренгер и Генри Инститор в «Молоте ведьм», соглашаясь с Бодином, Бартом, Эпинеусом, Данеусом, Эрастусом, Хеминиусом и остальными, охотно развивают непристойные идеи. Они прилагают усилия, чтобы с помощью дурацкой философии доказать, что духи могут принимать земную форму, могут слышать и видеть, и даже пожирать мясо, а потом извергать его, и что они «специализируются в искусстве разврата». Т. Брабант говорит, что до 1400 года инкубы насиловали женщин против их воли. Но позже ведьмы стали охотно уступать желаниям инкубов.
Шпренгер и Инститор утверждают, что люди часто видели, как ведьмы в одиночестве на полях совокуплялись. И после того, как «прошло нужное количество времени для подобной работы», над ними поднимался чёрный пар, контуры которого напоминали мужчину. Также они утверждают, что многие мужья видели инкубов в постели со своими жёнами, мужчина отрубал мечом голову демона, но, так как тело его было ни чем иным, как просто воздухом, «он снова принимал прежнюю форму». Потом жена пыталась убедить мужа, что он сошёл с ума или впал в одержимость и не знал, что он творит. Делала она это потому, что получала гораздо больше удовольствия и наслаждения с инкубом, чем с живым мужчиной. Поэтому этих духов вполне можно воспринимать осязаемыми. [80]

Нас поражает схожесть между этими жёнами, которые убеждают своих мужей в том, что мужчины сошли с ума или впали в одержимость, и случаем Мэри. Возможно, что именно сомнения Мэри в здравости её рассудка привели к этому проявлению, в результате чего она успокоилась, перестав думать, что с ума сошла она, а не Латимер.
Как пишет Скот, обычно инкубов видят на улицах или в полях. В других книгах я читала, что инкубы — это лесные существа, имеющие отношение к Пану, и живут они на природе. Это перекликается с возникшим у Мэри очарованием луной, природой, и может нам объяснить, почему эта новая привязанность ей помогает. Безусловно, природа очень благотворно влияла на молодую женщину и всецело была на стороне её сценария. Можно было даже ожидать, что эта фигура проявит ревность в отношении Мориса Драммонда. Но сам Латимер был так безумно ревнив, что вероятнее всего Мэри спроецировала всего своего анимуса именно на него. К тому же, инкуб настолько близок к природе, что его едва ли можно отличить от нее, так что вряд ли подобная ревность оказала бы какое-то влияние на это существо.
Что касается послания, переданного этим ощутимым присутствием, в книге сделано предположение, что это был Морис Драммонд, под которым подразумевался «тот, которого она ждёт». С точки зрения личностного аспекта данного сценария, вероятно, это правильное допущение. Здесь мы сталкиваемся с тем, что этот голос знал о существовании Мориса за несколько недель до его появления. Когда Морис в письме спрашивает у Латимера разрешения приехать в «Ла Вигнацию», Латимер убеждён, что Мэри «никогда о нём даже не слышала». Позднее открывается, что Латимер и Морис познакомились в Лондоне, когда археолог уже был помолвлен с Мэри. Довольно странно, что он так ясно помнит, что за девять лет женитьбы он ни разу не упоминал об этом молодом человеке. Так как голос знал о существовании Мориса в момент инцидента в спальне Мэри, можно предположить, что это было ему известно и с самого начала. Возможно, что в аспекте, касающемся личной жизни девушки, весь сценарий был изначально закручен вокруг Мориса. Эта идея весьма согласуется с утверждением Драммонда, которое он высказал после смерти Латимера: «Мы принадлежим друг другу и принадлежали всегда». Морис вполне может представлять собой сторону пуэра старца Латимера.
Но с точки зрения целостности, утверждение «этот тот, кого ты ждала», обретает несомненно более глубокое значение. Клюгер обратил моё внимание на то, что с подобных слов - «Ничего не бойся, ничего не бойся» - обычно начинает вещать глас божий в Библии. Переживая этот опыт, Мэри ощущала, что «её восприятие вышло за рамки повседневного восприятия, она была там, где Времени не существует». Если бы она смогла удержать своё внимание и использовать своё сильное воображение, созерцая происходящее, возможно, что ей удалось бы преобразовать свою зачарованность образами в алхимическую работу. Мне кажется, что эта фигура вполне могла бы превратиться в психопомпа, Пастыря или «доброго пастыря», и «он» смог бы направить в сторону интеграции ту часть её психики, которая была спроецирована на Генри фон Браннена (негативный аспект тоже же самого образа). Удивительным образом он поспособствовал тому, что она (совершенно бессознательно) внутри себя избрала такой путь, который приведёт её к самости, к целостности.
Если бы Мэри жила бы во времена средневековья, подобный опыт вполне мог бы стать причиной принятия ею монашества. Но в современном ей мире и обстоятельствах молодой женщине было невероятно сложно найти способ, позволивший бы ей полностью вынести свой опыт на субъективный уровень. На тот момент ей было всего лишь двадцать девять лет, а для обретения такого уровня целостности, несомненно, требовалось обладать гораздо большим жизненным опытом. К тому же, мы знаем, что она была всецело одержима желанием влюбиться. Исходя из этого, у нас есть реальные основания предположить, что под словами «он тот, кого ты ждёшь» голос имел ввиду Мориса, по крайней мере, в отношении внешней жизни. В любом случае речь идёт о реальном мужчине, появление которого приближалось неизбежно. Принимая во внимание такой подход, можно удивиться, что это не вызвало ни малейшего потрясения. Мы видим, что Мэри обретает «полную безмятежность», узнав, что есть некто, наблюдающий за ней в этом «месте странных воспоминаний». А как же быть с очевидной дилеммой, перед которой оказался другой человек, вошедший в жизнь замужней женщины? Она считает себя женщиной, которой с рождения присущи традиционные взгляды, поэтому нас удивляет, что в её реакции на прямое утверждение о том, что она ждёт другого мужчину, Мэри не реагирует как дама с консервативным отношением к браку. Вполне возможно, что подобное проявление сможет пошатнуть стены, отделяющие разные части её психики.
Врождённый консерватизм всё же проявляется в ней, но в совершенно неожиданном месте, при этом весьма слабо и неубедительно:

Тёплые весенние дни прошли быстро, ничто не тревожило монотонный уклад жизни на вилле «Вигнациа». Мэри была спокойна, больше не опасаясь Латимера. Она пристально продолжала наблюдать за ним. Теперь женщина испытывала определённого рода беспокойство за своего мужа. Её интуиция подсказывала ей, что это всего лишь пауза перед трагедией, в которой ей суждено сыграть определённую роль. У неё не было ни малейшей догадки о том, что же должно было произойти. Но с того самого вечера в её комнате, она обрела бесстрашие. Она видела, что Латимер не может найти себе покоя, она часто чувствовала на себе его взгляд, который казался таким несчастным и голодным, что её сердце переполнялось состраданием к нему. Она уже не была прежней неопытной девочкой. Мэри пыталась понять, не было ли причиной этого пожирающего взгляда, физическое влечение. Как бы там ни было, он был её мужем и перед богом и по закону. Если он решит вернуться к ней, ей неизбежно придётся дать ему то, чего он жаждал. Ночь проходила за ночью в ожидании, она молилась, чтобы этого не случилось. Но она честно была готова уступить его требованиям. Муж так никогда и не пришёл. [81]

Её приверженность консервативным взглядам проявляется здесь в попытке уверить себя в том, что «тот, кого она ждёт» - это её муж, но выглядит это крайне сомнительно. С точки зрения сценария, тем не менее, подобное убеждение весьма эффективно способствует сознательному усугублению расщепления собственной психики. Можно предположить, что она была абсолютно уверена в том, что её молитвы будут услышаны. Если бы Латимер нагрянул бы в её комнату, то её скрупулёзное исполнение долга снова отбило бы у него всякую охоту, как это уже случилось в первые месяцы их брачной жизни, когда её покорность и безучастность так эффективно уничтожили его сексуальное влечение. В итоге Латимер пришёл к ней в роковую ночь, а она ему отказала. Поэтому нам стоит поставить знак вопроса рядом со словами «честно была готова уступить его требованиям». Далее в книге:

В течение дня он часто отсутствовал, а потом неожиданно возвращался. Иногда она понимала, что не слышала его шагов на террасе, когда он внезапно появлялся рядом. Её осеняла догадка, что он наблюдает за ней. Может он хочет удивить её? На губах её появлялась несколько вымученная улыбка. Её уже ничто не могло удивить, она была совершенно одинока. Неужели он ревновал её к одиночеству? [82]

Здесь интересно то, что Латимер следил за ней и ревновал жену ещё до приезда Драммонда. Можно предположить, что он смутно ощущал чьё-то присутствие. Мы с вами уже знаем, что в средние века мужья относились к демонам весьма серьёзно, а Латимер был одержим неким мужчиной из средневековья, поэтому его сознание отчасти было на стадии развития, присущей людям того времени. Так как Мэри не совершила попытку посредством этого присутствия установить связь, выходящую за пределы времени и пространства, можно с уверенностью предположить, что это бестелесное существо имело шансы регрессировать и превратиться в демона, вместо того, чтобы развиться и обрести черты пастыря (проводника).
Читая следующие страницы, нам становится ясно, почему сокровенная фраза не вызвала у Мэри удивления. Она жила в ожидании, не понимая, чего же она ждёт. Но у неё не было никаких сомнений, что нечто должно обязательно случиться. Местоимение «он» из фразы «он тот, кого ты ждёшь» просто напросто исчезло. Мы могли бы признать, что она была неуверенна в том, что в момент замужества осознавала своё желание получить вслед за «блестящим домом» и любовника. Но сейчас оснований для подобных предположений у нас нет. Она сама сказала нам, что всегда знала об этом желании, видя его совершенно ясно. Наверно теперь она забыла, что некогда была прекрасно осведомлена, к чему устремлены её чаяния. Если бы женщина сейчас об этом вспомнила, то неминуемо оказалась бы перед лицом конфликта. Ей сразу бы стало понятно, что у неё есть прекрасный повод беспокоиться за своего мужа. Именно его, а не её, ожидала реальная опасность в «Железном доме». Она была очень близка к осознанию этого факта, когда говорила, что она не боится его, а боится за него. Если бы она последовала за этими размышлениями, то рано или поздно натолкнулась бы на фразу «он тот, кого ты ждёшь», и тогда ей пришлось бы задать себе вопрос: «Как я собираюсь поступить с собственным мужем, когда появится этот, обещанный мне, мужчина?» Подобный конфликт мог бы направить её на путь обретения собственной целостности, что дало бы возможность избежать «слепого побуждения природы».
Но в самой сути бессознательного заложен механизм, неизменно предлагающий нам избегать осознавания происходящего; если мы не распознаём подобные происки, то откатываемся назад в развитии. Вспомните, как Юнг неоднократно упоминал о сокровищах, которых поднимаются на поверхность в течение девяти лет, девяти месяцев и девяти дней. [83] Юнг рассуждал о том, как сложно интегрировать содержание бессознательного и снов, которые всплывают снова и снова, даже когда сновидцу кажется, что ему удалось ухватить их смысл. Вы раскрываете пациенту содержание сна, он говорит: «Да, я прекрасно это вижу». В идеале должно возникнуть некое новое понимание этого мотива. Но:

Настоящее и полное понимание бессознательного материала никогда так сразу не возникает. Процесс происходит волнообразно, волна за волной, перед новым и более глубоким пониманием наступают паузы. Бывают случаи, когда человеку перед началом анализ снится сон, в котором сокрыт весь предстоящий процесс. Если его удастся понять, то человек получит всё, в чём он действительно нуждается... Сначала появляются весьма неопределённые проблески, вам кажется, что вы никогда этого не видели. Потом они повторяются, вы думаете: я первый раз это вижу. А потом приходит третья волна, и вас — о чудо! - настигает ясное понимание. Затем наступает время отлива, за которым накатывают четвёртая и пятая волны. Много волн должно пройти прежде, чем мы осознаем, что то, что мы называем прогрессом по сути всегда является одной и той же вещью, которую мы просто не в состоянии распознать, она очень медленно поднимается на поверхность нашего сознания. Как будто солнце, чтобы стать для нас видимым, должно вновь и вновь восходить и закатываться, пока мы, наконец, не поймём, что это солнце, а значит настал день. [84]

Далее Юнг продолжает рассказ о пациенте мужского пола, в снах которого его бессознательное снова и снова пыталось показать ему его проблему.

Он не мог заставить свой ум увидеть вещи такими, какими они были, и дать этому правильную оценку. Это была невероятно сложная для него задача. Я никогда не торопил его, не пытался надавить, потому что очень хорошо понимал, что подобный процесс нельзя форсировать... В таких вопросах нельзя использовать силу. Процесс требует постепенного созревания. Если вы окажете давление, вы можете повредить жизненно важные инстинкты. Я никогда не ставил пациентам никаких условий, вроде «если вы никогда этого не сделаете...», и тому подобных. Подобный подход не сработает. В таких случаях требуется огромное терпение. Мы будем постоянно натыкаться на большое количество снов, где вновь и вновь будет подниматься из глубин эта волна, и у сновидца будет новый шанс понять происходящее. Часто мотив, спрятанное сокровище сокрыто в мифологии или фольклоре. Мотив должен выйти на поверхность и расцвести через определённый период, допустим, через девять лет, девять месяцев и девять дней. На девятую ночь сокровище всплывает на поверхность, и тот, кому случится быть на этом месте в этот момент, сможет взять его. Но на следующую ночь оно погрузится в глубины. И теперь пройдёт девять лет, девять месяцев и девять дней прежде, чем оно снова расцветёт. Этот пример из фольклора показывает нам сложность процесса психологической реализации. [85]

Любопытно, но практически ровно столько времени должно было пролететь с тех пор, как Мэри не удалось осознать свои чувства, сидя на галёрке в опере. И снова она упустила возможность, и теперь вновь растворилась в бессознательном.
Вскоре становится очевидно, что на уровне фантазий Мэри очень серьёзно восприняла образ «того, когда она ждёт», так как письмо Мориса Драммонда пришло через несколько недель после её странного переживания. Латимер восклицает: «Честное слово, как он невозмутим!» Письмо действительно было совершенно беззастенчивым. Морис не только приглашал сам себя приехать на две недели к кузену, которого он не видел девять лет, но также просил прислать ему ответ телеграфом. А потом он явился на следующий день, то есть, раньше на один день, чем его ожидали. Подобное поведение невероятно противоречит всему, что рассказывала о Морисе Мэри. О нём всегда отзывались, как о чрезвычайно вежливом и деликатном юноше. Эту невероятную поспешность можно отнести на счет гипотезы, что Мэри бессознательно посылала в пространство сигнал SOS, и этот юный Персей незамедлительно прилетел в своих крылатых сандалиях, чтобы вызволить благородную даму из весьма бедственного положения, другими словами, нечто пришло к нему из бессознательного, и молодой человек стал одержим этим. Более того, поведение Латимера точь в точь напоминало поведение сэра Артура перед тем, как археолог впервые появился в Дарнфилде. Мэри «небрежно» спросила его, почему он не написал Драммонду, что время для визита было не подходящим, на что Латимер ответил: «Потому что... пожалуй, мне самому сложно понять, но отказать ему было сложно».
Драммонд ещё и получаса не провёл в доме, а Мэри уже подготовила для них обоих алиби. Когда все они встретились перед обедом в кабинете, где Латимер представил их друг другу, Морис сказал Мэри: «Вы ужасно добры, позволив мне приехать сюда», на что она ответила: «Я рада, что Вы здесь... но в действительности Вас пригласил сюда Ваш кузен». Позже она удивлялась, почему она так подчеркнула именно этот «факт».
Ранее я упоминала, что, когда Латимер вернулся в Рим, и у него впервые начали проявляться признаки одержимости фигурой Генри фон Браннена, казалось, что будто он был частично загипнотизирован, а другая часть его психики выказывала дружелюбие и человечность, которые ранее не были ему свойственны в такой мере. Это продолжало развиваться и в «Железном доме». Холодный учёный практически полностью исчез. Когда Латимера покидала его одержимость, он иногда проявлял в отношении к Мэри удивительное внимание и симпатию, понимая, что она молода и одинока. Довольно любопытно, что сначала прибытие Мориса вызвало на поверхность именно эту человечную сторону Латимера, и целую неделю он не проявлял никаких черт, присущих Генри фон Браннену. Латимер был очень радушен в отношении своего родственника. Он был более, чем когда-либо, разговорчив, казалось, что тень покинула его психику. Ко всему вышесказанному стоит добавить, что он перестал использовать секретные ходы и бросил свои внезапные появления из ниоткуда.
У Мэри также случались моменты озарения. Она осознала, например, что вышла замуж под влиянием собственных амбиций, её сердце не участвовало в принятии этого решения. А сейчас она совершенно дико и безумно влюблена в Мориса. Она также понимала, что оказалась в «ситуации, требовавшей спокойного и разумного решения», до её сознания даже дошло, что «перед ней стояла задача, которую она должна должным образом разрешить не только ради самой себя, но и ради любимого мужчины. А также принять в расчёт того другого мужчину, за которого из-за своей глупой гордости вышла замуж, когда была совсем юной». [86] Кому-то может показаться, что она была в состоянии разрешить эту задачу, но для неё это означало бы перестать быть такой пассивной, какой она была всю свою жизнь, и пожертвовать развитием своего сценария в том, что касалось лично неё. Несомненно, что в этом случае она оказалась бы перед лицом ужасного конфликта. Был, конечно, и другой способ последовать по пути, ведущем к целостности. Нам хорошо известно, что путь к самости идёт через пытки и конфликты, так как самость представляет собой объединение противоположностей. Но Мэри как раз впала из одной крайности в другую: она перестала ценить «зачарованный сад своего сознания», и теперь она была поглощена луной и природой, что привело к ней мужчину, в которого она влюбилась без памяти. Этот мужчина был ей обещан таинственным голосом в спальне, и он будет заботиться о ней.
Теперь все её сознательные открытия снова были низвергнуты в поток бурных эмоций, страстных желаний и негодования. Латимер стал «хищной птицей, жадной до плоти», он казался ей старым и пресытившимся, она же чувствовала, что нельзя растрачивать попусту свою молодость, и у неё есть законное право на развлечения. Она была убеждена, что в их браке виноват исключительно он, он стал тюремщиком, надзирающим за своими узниками, или ещё точнее, он держал в заточении единственную узницу, слабую и беспомощную женщину, которая стала его пленницей навеки. Она понимала, что через несколько дней Морис уедет обратно в мир, где царят молодость и свобода, а она останется увядать в «Железном доме», пока Немезида не заберёт её.
В действительности, здесь нечему удивляться, если мы вспомним, слова Юнга о том, что сценарии занимают ту часть психики, которая расположена между сознанием и анимусом. Следовательно можно предположить, что только после того, как женщине удастся осознать существование сценариев, она сможет постоянно осознавать анимуса и другие фигуры из коллективного бессознательного. Думаю, что понимание таких вещей является первостепенной задачей. Автор романа, конечно, придерживается традиционной точки зрения, когда женщина автоматически проецирует активный принцип, а значит и всю вину, на мужчину. В результате она теряет прекраснейшую возможность. В «Психологии и алхимии» Юнг пишет:

Только глупец станет обвинять других людей, будучи не в силах что-либо изменить. Мудрый человек учится, извлекая уроки исключительно из собственной вины, он спросит себя: «Кто я такой, что всё это произошло со мной?» Чтобы найти ответ на этот роковой вопрос, он заглянет в глубины собственной психики». [87]

Во истину, это очень глубокая мысль. Насколько бы мы были более развитыми людьми, если бы те, кто привык осуждать, заглянули бы глубоко внутрь самих себя, чтобы найти свою собственную вину, освободив нас от груза своей и от нашей собственной.
Так как эта лекция написана с позиции женщины, я попытаюсь заглянуть в её глубину. Я уже сделала некоторую попытку разделить ответственность между Латимером и Мэри, но потом сконцентрировала своё внимание на бессознательном или вине, мне показалось, что это поможет нам увидеть наши собственные чувства.
На восьмой день пребывания Мориса в гостях они втроём находились в кабинете и обсуждали роскошное блюдо ризотто «по-милански», которым Морис обещал угостить кузена в ресторане «Ристоранте дель Гротто», расположенном в десяти минутах ходьбы от виллы. Морис поспешил удалиться, чтобы заказать ризотто, оставив Латимера и Мэри вдвоем в кабинете. Латимер, глядя ему вслед, воскликнул: «Какой же он ещё ребёнок!» «Да, да, так хорошо, когда в доме присутствует юность. Возможно, если бы у меня был сын, я стала бы тебе гораздо более сердечным другом», - сказала Мэри. [88]
На мой взгляд, это был момент, когда Мэри могла бы приступить к той «задаче», но она воспользовалась сомнительной увёрткой: «Может нам стоит усыновить ребёнка? Ты бы хотел этого?» - несерьёзно спросила она. И здесь Генри фон Браннен ухватился за свою возможность.

«Ты предлагаешь усыновить Мориса Драммонда? Ты будешь очень юной мачехой для него. Что ты почувствуешь, когда он назовёт тебя матерью?»
На её щеках зарделся яркий румянец от этих слов. Она наклонилась, делая вид, что завязывает свои туфли, она чувствовала, что обязательно должна скрыть он него своё лицо в этот момент. Когда она подняла глаза, она увидела его зловещий взгляд, уставившийся на неё, её сердце замерло в груди. Это был тот свирепый взгляд, который она ловила на себе, когда они впервые приехали на «Вигнацию». В нём сочетались угроза, вопрос, боль и насмешка. И сейчас он показался ей гораздо более угрожающим, чем когда-либо до этого.
«Почему ты так на меня смотришь?» - произнесла она. Едва ли она осознавала в этот момент, что говорила.
«Я вижу очень молодую женщину, которая покраснела». С этими словами он встал и подошёл к ней. На мгновение ей показалось, что он схватит её за горло. Внезапно он замолчал, покачнулся назад, как будто какая-то сила помешала ему подойти к ней. Он обернулся.
И яростно закричал: «Кто здесь? Кто прикоснулся ко мне?»
Залитая солнцем комната, была пустой.
Мэри сидела молча, лицо её побелело. На мгновение воцарилась такая тишина, что она слышала шум воды, плескавшейся у берега озера и шорох крыльев, пролетавших над ним птиц.
Сделав над собой усилие, она поднялась, твёрдым взглядом посмотрела Латимеру в глаза и спокойно сказала: «Здесь никого нет, Джордж. Тебе показалось, что ты кого-то услышал?»
«Я вообразил, почувствовал... нет, ничего...», - хрипло пробормотал он и, не произнеся больше не слова, поспешно удалился из комнаты, как будто нечто испугало его до смерти. [89]

В книге предложена версия, что это была та же самая невидимая сила, которая явилась Мэри в её спальне. Возможно это так, но это могла быть также и положительная сторона самого Латимера, которая не позволяла ему причинить вред жене. В любом случае эта невидимая сила оказала на этот раз совершенно другое влияние на Мэри, чем то присутствия в её комнате. Вместо испытанного тогда «безмятежного покоя», сейчас она ощутила надвигающуюся угрозу. Вряд ли у кого-либо получится дать однозначную оценку этому явлению. Тот факт, что Латимер убежал из комнаты, напуганный до смерти, не сдвинул Мэри с места.
Как это часто происходит в реальной жизни, случайное замечание, брошенное в дневном разговоре, укрепило возможность решения проблемы, проявившейся вновь благодаря фигуре Генри фон Браннена. Когда они были в «Ристоранте дель Гротто», Латимер познакомил жену со старым священником, который приветствовал Мэри следующими словами: «Очень приятно познакомиться с леди из «Железного дома». Молодая женщина от этих слов испытала настоящий шок. В этот момент она поняла, что все соседи в своих представлениях на глубоком уровне связали её образ с другой жертвой, жившей на «Ла Вигнации». Усилием воли она запретила себе думать об этой старой истории, но она поняла, что подсознательно она признавала свою связь с теми событиями. Было совершенно бесполезно продолжать отрицать этот очевидный факт.
Это замечание оказало на неё такое же воздействие, как и образ паука, предложенный Рэйсом. Тогда он просто утонул в её бессознательном. (Именно священник впервые рассказал эту историю сначала фройлен Альтен, а позже — Латимеру. Стоит упомянуть, что, согласно Скоту, средневековых священников часто подозревали в весьма неоднозначном отношении к инкубам).
Интересно отметить, что за три дня до роковой сцены Мэри говорит, что она решила, если можно так выразиться, «полностью идентифицироваться со средневековой леди», тем самым она дала полную свободу своей фантазии, также, как и негативному аспекту собственного анимуса. Замечание священника попало в плодородную почву, которая была хорошо подготовлена встречей с Морисом, чьё появление она считала судьбоносным. Их глаза встретились, молодых людей непреодолимо потянуло друг к другу, связав в союз велением духа и плоти на самом глубоком уровне их существ. Сразу же после этого Мэри поняла, что Латимер следил за этой сценой как «ненавистный сторож», так она назвала его.
В этот же вечер приехала мадам де Вильнев, Морис сделал попытку сбежать на следующий день, но Латимер и слышать не хотел об его отъезде. На третий день пребывания у них в гостях мадам де Вильнев они пили чай в кабинете, так сложилось, что это был день накануне роковой ночи. Мы читаем о том, что образ, нарисованный тогда Рэйсом, невероятно развился в её уме и неотступно стал её преследовать. Большая, залитая солнцем, комната (кабинет) представлялась выгодным местоположением для паука, откуда он мог натягивать или ослаблять свою паутину, в зависимости от своего желания, плетя судьбу молодой женщины. Она посмотрела на Латимера, паука, сидевшего напротив и улыбавшегося в ответ на комплименты госпожи де Вильнев по поводу благоустройства «Ла Вигнации». Мэри проигрывала свою фантазию о том, что она глупая муха, бьющаяся в сети Латимера в этот самый трагический день; здесь мы видим параллель с беспомощной дамой, узницей Генри фон Браннена.
В тот вечер разыгралась дуэль между желаниями Мэри и Латимера. Последний склонял гостей остаться с ним, а Мэри хотела уже ложиться спать. Сначала верх одержал Латимер, он очаровал мадам де Вильнев и Мориса своими богатейшими познаниями. Наконец, Мэри удалось прервать вечеринку, но Латимер последовал за ней в её спальню. Вскоре она обвинила его в том, что он держит её в заточении, и в последовавшей за этим сцене Мэри яростно оттолкнула его ухаживания. (Пожалуй, это слишком, если мы вспомним о том, что она «честно была готова уступить его требованиям»). Латимер, в свою очередь, обвинил её в том, что она влюблена в Мориса. Она резко выкрикнула: «А если даже так?» [90]

Его лицо изменилось, исказившись как от физической боли. На нём отразился страх, он стал похож на слабоумного. Он хрипло зашептал: «Тогда это произошло здесь, именно здесь»... Он ошеломлённо посмотрел на неё, его взгляд был жалким и затравленным... «За чем ты истязаешь меня?» - тихо простонал он. «Я тебя истязаю?» - закричала она. «Что я сделала?» Он грубо рассмеялся. «Что ты сделала? Тебе это известно гораздо лучше, но я тоже знаю, не обольщайся, я всё знаю!» [91]

Из записей, найденных после смерти Латимера в потайных проходах, стало известно, что под влиянием образа Генри фон Браннена, Латимер ждал и наблюдал за ними до тех пор, пока они были невинны. Когда Мэри сказала ему, что любит Мориса, это стало для него сигналом к тому, что он должен исполнить свою «карательную миссию». Мы видим, что он действовал не импульсивно под влиянием ревности, желая отомстить. Это было задание, которое должно было быть им выполнено, низвергнув его в агонию и ужас.
Мэри сама была свидетельницей этой агонии и страха, но на неё это не произвело должного впечатления. После ухода Латимера она неуклонно продолжала играть свою роль средневековой леди: женщина легла в кровать и принялась размышлять о том, что может быть «Сон» приведёт с собой свою могущественную сестру «Смерть». Она слишком устала, чтобы трезво рассуждать, в этот момент ей было всё равно, что будет дальше. Нам известно, что таинственный голос исполнил своё обещание, передав её под покровительство Мориса Драммонда. В результате подле этой кровати умер Латимер, а не Мэри.
Можно понять, почему анима Латимера швырнула его в сценарий Мэри. Если бы она не сделала этого, он так и остался бы совершенно односторонним, замкнутым в своей надменности учёным, продолжавшим жить в беспристрастной реальности, а его чувства окончательно высохли бы, и осталось бы только академическое знание. Сам Латимер также упустил огромное количество возможностей, избегая углубляться в серьёзные проблемы своего брака. Если бы он пошёл на конфликт с женой и осознал свои чувства, то ему могло бы удастся исцелить свою аниму, хотя ему пришлось бы страдать гораздо глубже и дольше. Он предпочёл выбрать идеальное для себя решение: последние месяцы жизни бродить по этим тайным переходам, сгорая от ревности к жене, одержимый повелителем, выдавшим ему «задание». Но в конце ему удалось пережить свою другую, женственную сторону, что принесло некоторые плоды, зародив в нём новое понимание и сочувствие, которое он иногда случайно проявлял по отношению к жене. И даже самой Мэри однажды пришла в голову мысль, что подобная сумасшедшая ревность может означать, что она небезразлична ему, просто он её любит таким вот странным образом. И давайте не будем забывать, что на его мёртвом лице не отразилось ничего, кроме величайшего облегчения, как будто этот человек, наконец, выполнил задание, которое так на него давило и требовало от него сил, превосходивших его возможности. (Его можно сравнить с «заданием», которое, по её собственным словам, Мэри должна была исполнить, заключавшееся в примирении притязаний Латимера и Мориса. Она так никогда и не приступила к этому делу).
Мадам де Вильнев предложила, чтобы эта трагедия не стала достоянием общественности. Сначала Мэри и слышать не хотела об этом, она считала, что весь мир должен узнать, что Латимер умер в состоянии буйного помешательства, что было правдой. Но мадам де Вильнев настаивала на своём, Латимера перенесли в его комнату, она заставила Мэри помочь ей перестелить кровать, спрятав испорченное постельное бельё, которое Латимер изрезал на куски своим кинжалом. Читаем: «Это была невероятно грязная работа, сопровождавшаяся малоприятными указаниями сообщников, призванными скрыть место преступления». [92]
В этот момент Мэри, как никогда, была близка к пониманию, что стала соучастницей преступления. Но уже на следующий же день, когда она бродила вместе со священником по тайным закоулкам дома, она вновь вернулась к метафоре Рэйса: «О! Благодаря Господу паутина была уничтожена вместе с пауком». От этих слов она сама содрогнулась: это было ужасно, думать о мужчине, который был её мужем, известным учёным, обладавшим блестящим умом, как о жестоком чудовище, подобном пауку». [93] Было бы ещё ужаснее, но при этом весьма полезно, если бы о себе она подумала, как о паучихе, которые известны тем, что съедают своих партнёров.
С точки зрения природы, Мэри проявила настойчивость, чтобы воплотить свой сценарий вплоть до достижения своей цели. Но, рассматривая ситуацию с позиции движения к целостности, она осуществила то, что видела во сне, когда они переезжали перевал Готтард. Для Мориса Драммонда это, пожалуй, плохой знак, потому что в том же самом сне он был всего лишь Джимом, её умершим братом, с которым она прогуливалась. Встала ли Мэри на путь юной дочери Антинеи, положив начало своему выставочному залу, где она будет хранить своих мёртвых мужчин? Есть ещё некоторые факты, указывающие на её движение в этом направлении. В первой песенке (Брамса Зиганерлида), которую Морис спел Латимеру и Мэри, были такие слова: «Не обманывай меня! Не покидай меня!» Когда Мэри сравнила двух мужчин, она сказала, что один обладает положением в обществе и блестящим интеллектом, а другой — юностью.
Итак, мы видим, что в результате природа, подавленная и изгнанная в Дарнфилде, наконец, высвободилась. Латимер оставался последним очевидцем «зачарованного сада её ума». Если крестьяне были правы, и его «беспокойный дух бродит за запертыми окнами «Железного дома», тогда ум, обладавший свободой в Дарнфилде, оказался теперь в заточение, став заложником природы. Если так оно и есть, то совершенно неизбежно рано или поздно появится новый сценарий, целью которого будет уйти от природы к подавленной противоположности, то есть, к «зачарованному саду ума».
Но к счастью в ситуации присутствует фактор Х, который охладит мои амбиции пророка. Речь идёт о неком присутствии, которое появилось в комнате Мэри, очевидно, что оно не осталось обитать в «Железном доме». Когда Морису удалось убедить Мэри, что они принадлежат друг другу, она стала умолять его не говорить об этом в доме, так как считала, что на «Ла Вигнации» лежит проклятие. Но Морис настаивал:

«Мы обязаны невидимому существ, которое защитило нас. Оно помогло нам найти самое прекрасное, что есть на земле, а проклятие ушло...» Они ощутили движение рядом с собой, послышался длинный вздох, как будто кто-то ощутил невероятное облегчение, а Мэри показалось, что снова до её брови дотронулись чьи-то нежные пальцы... Лёгкий ветерок прошелестел вокруг «Железного дома», а потом затих над спокойными водами озера. [94]

Образ ветерка, затихающего над спокойными водами, навевает воспоминания о божьем дух, движущемся над поверхностью вод в Книге Бытия, и мы вспоминаем слова «ничего не бойся». Это загадочное, парадоксальное существо вполне может иметь отношение к «Духу божьему» или Духу жизни. Давайте посмотрим, какую же роль оно сыграло в событиях, начиная со своего первого появления в комнате Мэри? Можно сказать, что «это был тот, кто знал цель и делал то, что было необходимо, для её достижения». За несколько дней до смерти Латимера, которые Мэри провела в беспокойстве, мы видим, что она забыла про обещание этого голоса. Но, если мы проанализируем ее поведение более тщательно, мы поймём, что определённая часть психики молодой женщины полагалась безоговорочно на это обещание. Внутри себя она было совершенно уверена, что теперь находится «под защитой Мориса», она рисковала всем ради достижения собственной цели и даже убийство не остановило бы её. Снова и снова она повторяла, что боится не Латимера, а за Латимера, отмечая постоянно его тоску и страх. Но она заткнула уши своей человеческой стороне и была сама готова скорее умереть, чем отказаться от достижения своей цели, так как в качестве наживки она предложила свое собственное тело. Тогда это неосязаемое присутствие предупредило её, а, возможно, что и заняло её место на кровати, потому что нам неизвестно, настолько ли Латимер был безумен, чтобы наносить удары кинжалом по пустой постели. Помните то место в книге Скота, где рассказывается о том, что многие мужья в средневековье воображали, что видели инкубов именно в кроватях своих жён, вследствие чего пытались отрубить демонам голову своими мечами. (Возможно, что инкубы и после этого оставались видимыми, потому что можно прочесть сведения очевидцев, что их головы и тела заново срастались). Я уже упоминала, что для Скота инкуб и дьявол были практически синонимами, нам известно, благодаря лекциям Клюгера, что между Сатаной и Богом присутствует связь, возможно, они даже идентичны друг другу. [95]
Я не считаю, что эта история не завершилась каким-то результатом, так как проявилось это таинственное присутствие. Но Мэри ничего не осознала относительно себя в контексте этих событий. Более того, выйдя замуж за юношу, она не избавится от одержимости старцем. Это будет возможно, если только часть её существа останется с Латимером в «Железном доме», пока она не усвоит вечную истину, заключённую в слове Христовом, которую так часто цитировал Юнг: «О, человек, если ты ведаешь, что творишь — ты блажен, но если нет — ты проклят и преступник закона». [96]


Примечания
1. В основе этой главы лежат записи Барбары Ханны, сделанные к её лекции в Психологическом клубе в Цюрихе 15 июня 1948 года. Лекция была опубликована в изменённом варианте. См. Барбара Ханна «Проблема женских сценариев на примере «Злого виноградника», лекция 51, Гильдия пасторской психологии, 1948. Ред.
2. К.Г. Юнг «Женщина в Европе»
3. Барбара Ханна отмечает: это означает, что, если человек отказался нечто принять, что некогда он отверг, это снова напомнит о себе тогда, когда человек захочет идти в своём развитии дальше. См. К.Г. Юнг «Психология и алхимия»
4. Романус Мориенус был отшельником и византийским монахом, который обучал искусству алхимии представителя королевской семьи Халида, который первым в исламском мире заказал перевод алхимических текстов на арабский. Мориенус является автором большого количества алхимических эпистол. В арабской литературе можно в большом количестве найти легенды об отношениях Халида с этим монахом-алхимиком, труды которого были переведены с арабского на латынь уже в 1182 году нашей эры. Ред.
5. Юнг «Женщина в Европе»
6. Пьер Бенуа «Атлантида», обсуждение смотрите ниже в примечании 28. Генри Райдер Хаггард «She: A History of Adventure», («Она: история приключения»)
7. К. Г. Юнг “Mind and Earth” (1931), в собрании сочинений том 10 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1964), («Сознание и Земля»)
8. К.Г. Юнг «Аналитическая психология. Семинары 1925 года», Analytical Psychology: Notes of the Seminar Given in 1925(Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1991)
9. Барбара Ханна представляет очень детальный и глубокий анализ двух выдуманных героев этой истории. Психологические характеристики этих персонажей присутствуют повсеместно на протяжении всей истории. Этот материал очень женский по своей сути и глубоко архетипический. Ред.
10. Агнес Бланш Мэри Хей родилась 6 декабря 1873 года. Она была дочерью Джорджа Роберта Хэя (виконта Даплина) и леди Агнес Сесиль Эмелин Даф. В 1903 году она вышла замуж за Герберта Барона фон Хинденбурга, умерла 13 декабря 1938 года в возрасте 65 лет. Ред.
11. Локарно расположено в кантоне Тичино, самом южном кантоне Швейцарии. На севере город граничит с романтическим озером Маджоре, которое простирается к югу, и уже находится на территории Италии. Ред.
12. Мэри Хэй, «The Evil Vineyard» («Злосчастный виноградник»)
13. Речь идёт о солдатах-наёмниках, как правило это были необразованные работники ферм, часто из самых бедных слоёв населения
14. Хэй, «The Evil Vineyard» («Злосчастный виноградник»)
15. Там же
16. Там же
17. Там же
18. Артур Брайант «Английская сага», English Saga: 1840-1940 (London: Collins, 1940)
19. Там же
20. Танцы Моррис представляют собой различные виды фольклорных танцев с Британских островов, в них прослеживаются сельскохозяйственные мотивы, джиги, танцы с мечами и многое другое. Ред.
21. Там же. Уильям Лэмб, второй виконт Мельбурн (1779-1848), британский государственный деятель, был премьер-министром в 1834 году и в 1835-1848 годах. Он был наставником и близким другом королевы Виктории, когда она пришла к власти. Впервые широкую известность он получил при очень сомнительных обстоятельствах: у его жены был публичный роман с лордом Байроном. Мельбурну приписывают значительный список законодательных реформ, повлиявших на сокращение числа преступлений, связанных с капиталом, улучшения жизни бедных и реформы местных органов самоуправления. В 1837 году в Австралии его именем был назван город — Мельбурн, который наилучшим образом увековечил память об этом человеке. Ред.
22. Там же
23. Там же. Бенджамин Дизраэли был первым графом Биконсфилд (1804-1881), английским государственным деятелем и писателем. На протяжении тридцати лет он был членом правительства, дважды — премьер-министром. Он был первым и единственным до настоящего момента премьер-министром еврейского происхождения, он был крещён в англиканской церкви в ранние годы жизни. Одним из его главных достижений было создание Консервативной партии. Дизраэли был известен как писатель и социальный деятель, его романы не причисляют к произведениям высокой литературы времён королевы Виктории. Наравне с политическим, он достиг и общественного признания, что не типично для английских премьер-министров. Ред.
24. В статье Барбара Ханна рассказывает о родителях Мэри Карлтон — сэре Артуре Карлтоне и леди Карлтон, и также о Джеймсе, одном из братьев, остальных она не называет. Ред.
25. Хэй, «The Evil Vineyard» («Злосчастный виноградник»)
26. Там же
27. Там же
28. Там же
29. К. Г. Юнг «Видения. Семинары 1930-1934 годы», «Visions: Notes of the Seminar Given in 1930-1934»

30. Хэй «Злосчастный виноградник»
31. Там же, «Девочки из Гёртона» - это отсылка к Гёртон колледжу для девочек, который был создан в 1869 году. Это один из кэмбриджских колледжей в Англии, для студентов старшекурсников мужского рода он впервые стал открыт в 1979 году. Ред.
32. Там же
33. [Впервые легенда о Фаусте была опубликована в печатном издании в 1587 году. Похоже, что прототипом для этого образа послужили несколько мужчин. Возможно, было несколько Фаустов. Один из них, доктор Йоханес Фаустас, был немецким учёным, жившим приблизительно между 1480 и 1540 годами. Сложно сказать, какая информация об этом человеке была вымыслом, а что было правдой. Считалось, что он путешествовал по Европе, будучи одним из многих магов, астрологов, некромантов эпохи Ренессанса, он развлекал людей на ярмарках и при королевском дворе. Придания гласят, что он продал свою душу дьяволу, чтобы заполучить магическую силу, что позволило ему безнаказанно наслаждаться всем, что с точки зрения средневековой морали считалось серьёзным грехом. «Книга Фауста» (“Faust-book”) была наскоро переведена во всей Европе, завоевав быстрое признание. В английском переводе, вдохновлённом Кристофером Марлоу (1564-1593), представлена «Tragicall History of D. Faustus», («Трагическая история доктора Фаустаса»). В этой адаптации Фауст обращается к магии, чтобы заполучить помощь Мефистофеля, который помог бы ему превратить его жизнь в череду «сладострастных развлечений». Он теряет свою душу, и дьявол уносит его в чрево ада. В версии Гёте Мефистофель — это инфернальный дух, готовый неутомимо выполнять желания Фауста, чтобы, в конечном итоге, завладеть его душой. Другой, весьма мрачный, образ Фауста пришёл из сохранившихся легенд о древнем маге, который жил во времена раскола, отступничества от веры, чёрной магии, инквизиции и колдовства, когда процветали оккультисты, провидцы, некроманты и, внушавшие больше доверия, «доктора» и философы того времени. Ред.
34. Пьер Бенуа «Атлантида». Впервые книга была опубликована в 1919, История разворачивается во французской Сахаре, офицер и монах расследуют таинственное исчезновение офицеров и исследователей, бороздя обширные просторы этой пустыни. В конечном счете, им подмешали наркотики и взяли в плен, когда же они очнулись, то увидели, что находятся в королевском дворце, который запрятан в недрах горного хребта, и сам дворец был окружён прекрасным оазисом с пальмами. Королева Антинея, обладавшая невероятной красотой, происходила из королевского рода, берущего начало из Атлантиды и Египта). В подземелье находился мавзолей со ста двадцатью альковами, в них находились пронумерованные тела её бывших любовников, им выпала честь провести славную ночь любви с царицей, за что они заплатили своими жизнями. В центре мавзолея стоял трон. Когда все ниши будут заполнены, Антинея сядет на него и будет отдыхать перед лицом вечности. Эта книга была экранизирована примерно раз шесть, с использованием всех спецэффектов, присущих жанру фэнтези. Ред.
35. Юнг «Аналитическая психология. Семинары 1925 года»
36. Хэй «Злосчастный виноградник»
37. Там же
38. Там же
39. Палаццо Барберини высоко вздымается над площадью, носящей такое же имя, находится в Риме, строился по заказу папы Урбана VIII (Маффео Барберини, занимал престол с 1623 по 1644). Барберини был строителем, он покровительствовал искусствам и ему посчастливилось нанять двух великих архитекторов Бароко: Борромини и Бернини, которые работали для него над этим проектом. Они создали комплекс, состоявший из прямоугольного и овального залов, анфилады комнат и парадных покоев. С задней стороны здания находится подземная митраистская палата, датируемая около 2-3 веков нашей эры. Высокое Бароко в палаццо Барберини нашло своё наиболее полное выражение. В прошлые века в палаццо располагались частные апартаменты. Сейчас здесь расположена Национальная галерея старинного искусства, в которой хранится одна из наиболее значительных коллекций живописи в Италии. Пожалуй, лучше не придумаешь места, где Мэри могла бы принимать представителей интеллектуальных кругов Европы. Ред.
40. Абертон — это горная деревня на севере Флоренции, сегодня это лыжный курорт. Ред.
41. Кондотьером назывался командир солдат-наёмников в Италии во времена непрекращающихся войн в 14-15 веках. Кондотьеры организовывали войска наёмников, они вели дела напрямую с городами, государствами или лордами, которым были нужны их услуги. Эти наёмники сражались на стороне тех, кто больше платил, без малейших колебаний они могли перейти на сторону врага, если в этом был для них интерес. Ред.
42. Хэй «Злосчастный виноградник»
43. Больше всего Персей известен тем, что он обезглавил змееобразную богиню Медузу и спас Андромеду, отрубив голову морскому чудовищу. По-видимому, Барбара Ханна подразумевает, что героическое действие вновь произойдёт в бессознательном: анимус Мэри, похожий на Персея, убьёт аниму Латимера, напоминающую Медузу.
44. Хэй «Злосчастный виноградник»
45. Там же
46. Барбара Ханна пишет: тень также появляется в самом начале книги в образе миссис Гантен, сестры леди Карлтон, там она выступает в очень схожей роли. Миссис Гантен высказывает своё беспокойство относительно салона, а фройлен Альтен не внушает доверие «Железный дом». Ред.
47. Хэй «Злосчастный виноградник»
48. Замок Гламис, с его многочисленными башенками и шпилями, его романтичной, даже поэтичной, архитектурой возвышается на лесистых холмах Шотландии. Он стал известен благодаря бесчисленному количеству легенд и историй о приведениях, витающих над ним. С 1372 года он был королевской резиденцией, здесь прошло детство ныне живущей королевы Елизаветы, здесь разворачивалось действие легендарной «Макбет» Шекспира. Несомненно, что этот замок занимает первое место по количеству разнообразных преданий и поверий среди всех старинных поместий, расположенных на Британских островах. Возможно, что одним из самых занимательных призраков, которого видели не так уж давно, является Серая леди, обитающая в семейной часовне, говорят, что это дух леди Джанет Дуглас, которую сожгли на Кастл хилл в Эдинбурге в 1537 году. Вполне возможно, что обвинения против нее были сфабрикованы из-за политических интересов. Недавно, по словам очевидцев, призрак снова появлялся в часовне. Говорят, что Серую леди также видели на Клок Тауэре. Ред.
49. Одна из старых, романтичных и причудливых аллей, расположенных в центре Берна. Ред.
50. Хэй «Злосчастный виноградник»
51. Хэй, «Злостчастный виноградник»
52. Там же
53. Там же
54. Парк «Аква санта» большой парк и оздоровительный спа-комплекс на окраине Рима, считается, что вода здесь святая, исцеляющая многие болезни. Святая вода бьёт из под земли, температура ее 33 C. Она насыщена бикорбанатом, сульфатом, кальцием, говорят, что она очищает внутренние органы. Ред.
55. «Злосчастный виноградник», Хэй
56. Там же
57. Там же
58. Там же
59. Там же
60. Там же
61. Фауст и Елена Троянская зачали ребёнка. Ред.
62. «Злосчастный виноградник», Хэй
63. Там же
64. Там же
65. Там же
66. Там же
67. Там же
68. Там же
69. Там же
70. Там же
71. Там же
72. Там же
73. Изредка при психических расстройствах бывает полезно «упасть» в психоз, чтобы воочию столкнуться с опустошительностью и бескрайностью того, во что человек бывает вовлечён. Ред.
74. Хэй «Злосчастный виноградник»
75. Там же
76. «Психология и алхимия», Юнг
77. Там же
78. Инкуб — от латинского «incubare», «лежать на», демон мужского пола. Считается, что он ложится на спящих, в основном, на женщин, чтобы вступить с ними в сексуальные отношения, забирая себе их энергию. В большинстве случаев жертва умирает или становится совершенно ослабленной. Здесь мы видим параллель с психологией вампиров, тип анимусов, иссушающих женщину и всё, до чего он может дотянуться вокруг неё. Демоны женского пола подобного рода называются сукубами. Во время охоты на ведьм женщинам вменялись в вину мнимые сношения с демонами, за что их наказывали. Считалось, что иногда инкубы зачинали детей с изнасилованными ими женщинами, пример — известный случай о Мерлине из легенды об Артуре. В некоторых легендах говорится, что сукубы и инкубы могут менять свой пол. Сукуб спит с мужчиной и забирает его семя, затем становится инкубом и, используя несчастную женщину, порождает человеческого отпрыска, «правдоподобный» средневековый аргумент, объясняющий неожиданную беременность. Ред.
79. К.Г. Юнг «Отношения между эго и бессознательным»
80. Reginald Scot, «The Discoverie of Witchcraft» (1584) (New York: Dover, 1989), Реджинальд Скот «Открытие (разоблачение) колдовства»
81. Хэй «Злосчастный виноградник»
82. Там же
83. К.Г. Юнг, Dream Analysis: Notes of the Seminar Given in 1928-1930 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1984), («Анализ снов: семинары 1928-1930 г.г.)
84. Там же
85. Там же
86. Хэй, «Злосчастный виноградник»
87. Юнг «Психология и алхимия»
88. Хэй, «Злосчастный виноградник»
89. Там же
90. Там же
91. Там же
92. Там же
93. Там же
94. Там же
95. Клюгер «Сатана в Ветхом завете»
96. К.Г. Юнг, Visions: Notes of the Seminar Given in 1930-1934, («Видения. Семинары 1930-1934»)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики