Версия для печати
Среда, 06 сентября 2017 20:14

Джеймс Хендерсон Тень и Самость Глава 16 Американский индеец: Шаман племени сиу

Джеймс Хендерсон

Тень и Самость

Глава 16

Американский индеец:

Шаман племени сиу

В моей предыдущей работе, «Юнгианская ориентация на культуру американских индейцев», я обсуждал культуры американских индейцев, концентрируясь на архетипическом образе Великой Матери, которая по-разному оживляет дух собирателей, матрилинейные и матрилокальные общества, такие как племена зуни, хопи, ирокезов и навахо. Но для многих групп, племен и кланов, которые были патрилинейными и патрилокальными, соответствующим архетипическим образом, выражающим их, является Великий Отец. (Некоторые элементы религии Великого Отца, однако, часто встречаются в матрилинейных обществах). Миф о творении у зуни говорил об изначальной мужской фигуре Великом Духе, Авонавилоне, создавшем вселенную. У ирокезов, несмотря на их матриархальную социальную организацию, была форма монотеизма, очень похожая на древнееврейскую. Был Великий Дух и его сатанинская противоположность; этот дух, в отличие от Яхве или Аллаха, был не единственным сверхъестественным существом, а просто скорее первопричиной, нежели творцом мира. Как таковой он неизменно царил в духовном мире над землей в небесах. У других племен он был творцом, но также и Небесным Отцом, представляющим весь порядок естественных небесных явлений – солнца, луны, звезд, планет, ветров, облаков, молнии, дождя или снега. Та социальная форма, которую он принял у ирокезов, была наиболее дифференцированной. У ирокезов каждый индивид был частью нуклеарной семьи, которая принадлежала семейству, живущему с другими семействами в так называемом Длинном Доме, который составлял часть клана, принадлежавшей обществу с дуальной организацией, принадлежавшему племени, которое, в свою очередь, было частью Лиги ирокезов

_______

Основано на работе, представленной в институте им. К.Г.Юнга в Сан-Франциско, июль 1970.

Эти антропологические термины важны, потому что мы склонны думать об индейских культурах как если бы они были лишь одной группой индейцев. Существовали разные группы (т.е. матрилокальные и патрилокальные группы, наряду с собирателями и охотниками), разные племена, и в средней Америке, государства и империи. Не было эволюционной схемы, по которой эти вещи все постепенно протекали снизу до достижения наивысшей точки. Очевидно, они постоянно то поднимались, то спускались. Изучение антропологии корректирует наши психологические и биологические допущения, что культуры движутся по направлению к большей дифференциации, также как эволюционируют виды животных и предполагают более эффективные способы адаптации.

У ирокезов, например, была лига, очень похожая на Лигу Наций. Интересно, что в начале этого века Советский Союз видел в лиге ирокезов отражение марксистской теории: в такой лиге каждый был бы связан со всеми другими, и не было бы никакого разделения на классы. Когда Советы обнаружили, что общество ирокезов глубоко матриархально, эта теория была отброшена, поскольку они формировали исключительно маскулинную политическую организацию.

Хотя общество зуни было, как и у ирокезов, сельскохозяйственным с сильной матриархальной и матрилинейной организацией, не было никакого значимого поклонения или верования в какого-либо Великого Отца. Сам Авонавилона, возможно, был откуда-то позаимствован и не играл сколь-либо значимой роли в религии этого племени. Зуни, как и другие юго-западные общества, имели много божеств, самым сильным из которых была Великая Мать.

Монотеизм не обязательно должен быть результатом какой-либо социальной организации, он существует сам по себе; он появляется среди наименее организованных кочевников пустынь, лесов или равнин. Эта форма монотеизма не выделяла существование бога-отца более, чем богини-матери. Очевидно, было первозданное состояние существования с единственной совершенно андрогинной божественностью или исходным Единством Существования, которое соответствовало культурам и религиям народов-собирателей. Элиаде (1957) говорил:

«когда изменились средства существования, когда люди научились охотиться и ловить большую добычу, а женщины узнали, как культивировать растения, ur kultur, то есть исходная культура породила две более сложные и совершенно отдельные формы общества: тотемное общество, в котором доминировал мужчина, а с другой стороны – матриархальное общество, где доминировали женщины. В последнем зародилось и достигло наивысшего развития поклонение Великой Матери» (с. 176).

Первобытная культура не была ни маскулинной, ни фимининной, ни материнской, ни отцовской, а совмещала и то, и другое. Фигура Матери-Земли в простых обществах была уравновешена включением в нее элемента, который принадлежал потенциальному Небесному Отцу, как еще не полностью отделившаяся от изначальной агдрогинной концепции божества. В полинезийском мифе это исходное состояние было описано в соединении с первым признаком дифференциации: Небо-Отец лежал на Матери-Земле в таких тесных объятиях, что первые люди были в темноте. Ничего не росло, и вся жизнь была в застое. Они выбрали сильного молодого человека, Тане в качестве своего культурного героя, который поставил свою голову и плечи на Мать-Землю, а ноги – на Небо-Отца и толкал, толкал, толкал. Наконец, он оттолкнул Мать-Землю вниз, а Небо-Отца вверх и, установив четыре колонны на всех четырех четвертях, чтобы они всегда оставались разделенными, вернулся спасти людей от их прежнего гнета и привел их к созданию человеческой культуры. Небо-Отец, поэтому, не был еще самостоятельным существом. Он был обусловлен его отношением к Великой Матери, как и она по отношению к нему, кроме того, что она все еще идентифицировалась с ее автономным подземным существованием и поэтому была архетипическим образом сама по себе.

Великий Дух впервые стал самостоятельным у ранних культур охотников, в которых индивид был в целом независимым существом, а не просто инструментом культурной или семейной группы. Американские континенты были сначала населены такими группами отдельных охотников, которые забрели туда в эпоху ледникового периода через перешеек, соединяющий Азию и Северную Америку (шириной в тысячу миль, примерно 13000 лет назад). Есть некоторые свидетельства, что первые люди пришли на этот континент порядка 38000 лет назад, что еще не доказано. Эти охотники предположительно следовали за стадами мамонтов, большерогих бизонов и других животных, чьи следы вели через перешеек Берингова пролива к Американским континентам и обратно в Азию, и снова в Америку, так что стало возможным широкое распространение доисторических людей. Большая часть перешейка была холмисто-равнинной местностью, блиставшей озерами и прудами. Крупные травоядные животные находили пастбища среди ее растительности – в изобилии растущие высокие травы или сплетение карликовых берез, ив, ольх, вереска и лишайников, которые сегодня можно найти в тундре северной части Канады. Перешеек затем был затоплен еще раз в конце Ледникового периода, и у людей, живших в Америках, от Аляски до Огненной Земли, развились в течение последующих веков свои множественные физические и культурные характеристики. Палео-индейцы, под которыми я подразумеваю индейцев эпохи палеолита, нашли путь на юг от Аляски, когда открылся коридор, освободившийся ото льда, к внутренней части континента вокруг долины Маккензи. Маккензи, в свою очередь, вела к восточному склону Скалистых гор и Великим равнинам, к месту, откуда пошло первое распространение палео-индейцев.

Нет реальных доказательств того, что люди мигрировали из Азии через Полинезийские острова, несмотря на свидетельства, представленные экспедицией Кон Тики, что такое могло быть возможным. Однако есть некоторые свидетельства, что определенные значимые культурные артефакты были перенесены из Азии в Южную Америку океаническими потоками, и возможно, некоторыми отважными мореплавателями, пришедшими на лодках, что возможно имело стимулирующее воздействие на культуры средней Америки. И определенно именно из тропической Африки развилось крупномасштабное сельское хозяйство, которое в итоге создало великие империи инков, майя и ацтеков.

Индейцев палеолита, живших на Великих равнинах можно отследить, обратившись к прошлому в пещерных рисунка и резьбе, обнаруженной в наше время на юге Франции и севере Испании. Здесь мы попадаем в секреты палеолитической мифологии, какой она существовала от 30000 лет до н.э. до 40000 лет до н.э. Важно, что все изначальные земледельческие культуры находились в экваториальной зоне, протянувшись от Африки через южную Азию, Меланезию и Полинезию. То ли посредством распространения, то ли в результате какого-то эволюционного процесса, земледельческая культура средней Америки приняла этот образец, как и распространение мифологем Великой Матери или матери/дочери.

Самые первые земледельческие культуры датируются не ранее 7500 г. до н.э., поэтому период Великой охоты длился как минимум 25000 лет до культур, о которых мы имеем хоть какие-то исторические знания (т.е. земледельческих культур и иерархических городов-государств, которые привели к развитию современных культур). У охотников были свои фемининные архетипические фигуры, но они были представлены как существа женского пола, которые породили жизнь и плодовитость животных. Пример, такой как фигура, датируемая периодом неолита, - Деа Артео, наша Госпожа Диких Существ, предшественница Артемиды, греческой богини охоты. Ее нельзя назвать материнской фигурой, хотя многие очень ранние фигуры представляют беременных женщин, чье плодородие – главное качество ее магической силы. Венера Лоссельская, вырезанная из камня фигура обнаженной женщины с огромным животом – один из таких примеров. Она держит в правой руке рог бизона, который подразумевает, что этот вид фемининной божественности был чрезвычайно важным для охотников.

Все эти фемининные фигуры – примеры юнговского понятия анимы, не смотря на их материнские качества, потому что они так сильно отличаются от любых земледельческих богинь. Они больше похожи на Женщину-Паучиху из легенд хопи и навахо, которая дала возможность индивидам стать более сознательными и эффективными в использовании их физических и духовных сил, нежели если бы они были оставлены на произвол судьбы. В отличие от Великой Матери, эти фемининные архетипические фигуры не были замкнуты на себе; они были связующими, иногда мудрыми советниками, иногда чисто духовными проводниками в мир бессмертных. У индейцев сиу в последнее время они были представлены как нечто среднее между духовным Богом-Отцом и людьми. Этот Бог-Отец назывался Вакан-Танка, находящийся за пределами всего смертного. От Вакан-Танки пришла красивая женщина, одетая в белую оленью шкуру, несла узелок на спине, в котором была священная трубка. Эта женщина сказала людям, что с этой священной трубкой они могут, как она сказала:

«отправлять свои голоса Вакан-Танке. Ваш отец и прадед, всё во вселенной, соединены с вами, когда вы курите эту трубку. Все отправляйте свои голоса Вакан-Танке, Великому Духу, когда вы молитесь с этой трубкой, вы молитесь за весь мир и вместе со всем в миром. Не забывайте, что Вакан-Танка дал вам семь дней, чтобы отправить свои голоса ему. Остальное вы узнаете непосредственно от самого Вакан-Танки». (Brown, 1953, с. 9)

Эта женщина затем превратилась в теленка белого бизона, а затем в белого бизона, и удалившись, она призналась, что она – Белая Женщина-Бизон. Эта фигура напоминает Венеру Лоссельскую, держащую рог бизона в своей руке.

Семь священных обрядов были связаны со священной трубкой: хранение души, ритуал очищения, вызывание видения, Танец Солнца, породнение, подготовка девушки к женской зрелости, бросание мяча. Изначальное и типичное выполнение этих ритуалов было записано Джозефом Эпес Брауном (1953) со слов знаменитого индейского шамана Огала Сиу по имени Черный Лось. Для индейцев сиу священная трубка, должно быть, имела особенно важное значение, точно так же, как символ сновидения является компенсаторным по отношению к сознательной установке, которая стала ригидной или однобокой. Воинственный характер культуры индейцев сиу мог наилучшим образом быть компенсирован символом трубки с ее идеей мира. Черный Лось рассказывал о своем собственном опыте великого видения, которое охватило его в детстве и оповестило его о его одинокой судьбе, о том, что он станет Святым Человеком, а не воином, кем он хотел стать изначально (см. Neihardt, 1932). Видение Черного Лося также сообщило ему, что его народу, возможно, придется изменить их образ жизни с охотников на бизонов на оседлое сообщество, посвятившее себя сельскому хозяйству. Архетипическое видение Черного Лося было спровоцировано в период, когда он был в коме или трансе в возрасте девяти лет. Он пытался умолчать об этом, но в возрасте шестнадцати лет у него внезапно развилась фобия, которую он испытывал каждый раз при приближающейся грозе. Это напомнило ему о звуке грома, вызываемого приближающимися лошадьми в его сновидении; четыре группы четверок со всех четырех концов света. Старый знахарь объяснил ему, что его страх происходил от того, что он утаивал о своем видении и сказал, что он должен рассказать о нем своему племени. Видение инсценировали и оно стало ритуалом этого племени.

Из таких примеров мы видим, как ритуал или религиозный обычай может вырасти напрямую из откровения бессознательного, выраженного отдельным индивидом. В одной части его видения Черный Лось был в пылающей радужной типи, где он встретил шесть прадедов. Это был его великий опыт переживания архетипа Отца:

«Один из них сказал: «Смотри, живущий центр нации дам я тебе, и с ним многих ты спасешь». И я увидел, что он держал в руке ярко-красную палку, которая была живой, и я видел, как она проросла сверху и выпустила четыре ветви. А на ветвях появилось много листьев, бормотавших, а в листьях начали петь птицы. А затем совсем ненадолго мне показалось, что я увидел под ней в тени круглые деревни, и все живое было с корнями или ногами или крыльями, и все были счастливы. «Она должна стоять в центре народа, - сказал дед, - трость, с которой можно ходить, и людское сердце, а твоими силами ты заставишь ее цвести». Он снова заговорил: «Смотри на землю». И я посмотрел вниз и увидел вон там нечто похожее на петлю из людей, а в центре цвела священная трость, которая была деревом. И где она стояла, пересекалось две дороги: красная и черная. Оттуда, где живет Гигант, с севера, туда, куда ты всегда повернут, на юг, ведет красная дорога– дорога добра. И по ней пойдет твой народ. Черная дорога идет оттуда, где живет дух грома – с запада, туда, где вечно сияет солнце – на восток. Страшная дорога проблем и войны. И по ней вы тоже пойдете. В четыре восхода пройдете вы по земле с могуществом». Затем он стал очень высоким и побежал на юг и стал лосем». (Niehardt, 1932)

В этом почти библейском языке чувствуется присутствие патриархального духа. Но Вакан-Танка не был Яхве, и рассказ Черного Лося о семи священных ритуалах не был ничем, кроме мозаичного выражения этнических правил и распорядков. Эта религия все же была близка исходному духу шаманизма, поскольку она пришла из отдаленного источника духовной энергии, которая воодушевляла индейцев эпохи палеолита тысячи лет назад. Этот дух и технику испытания опыта видения все же можно найти, согласно советским антропологам, в Сибири в районе озера Байкал. Мифология индейцев равнин оставляет сильное впечатление, что должно быть, существовала гомогенная шаманическая религиозная культура на протяжении периода палеолита более 25 000 лет; из Европы эта культура распространилась в Америку и сохранилась у наших племен Великих равнин до тех пор, пока высоко-организованные индейцы и белые плантаторы и индустриалисты типа нас не положили этому конец.

Но шаманизм – намного больше, чем религия охотников. Это психологическая предрасположенность, и она появляется везде, где есть благоприятные условия. Определенные индивиды во всех обществах охвачены шаманизмом как их истинным призванием. Согласно Сандлеру (1979), символический шаманизм у навахо, например, главным образом связан с искусством целительства, которое они довели до высочайшего уровня. Среди племен Великих равнин, целительная функция шаманизма не была важна на столько, как религиозная функция пророчества, связанная вопросами конечности бытия. Эта религиозная форма шаманизма имела дело с подготовкой пути для душ живущих, чтобы они нашли свой путь в мир, следующий после смерти. Первый из семи священных обрядов сиу назывался сохранение души и ее неизбежное следствие – выпускание души. В форме локона волос мертвого человека, душа хранилась в течение целого года человеком, назначенным хранителем души, обычно это был какой-то член семьи. Черный Лось сказал об этом:

«Сохраняя душу в соответствии с должными обрядами, которые нам дала Белая Женщина-Бизон, человек настолько очищает ее, что она и дух становятся единым целым и она таким образом может вернуться в место, где она родилась, Вакан-Танка, и ей не нужно блуждать по земле, как случается с душами плохих людей. Далее, хранение души помогает нам помнит смерть, а также Вакан-Танку, который выше всего смертного» (Brown, 1953, с. 11).

Каждый раз, когда душа выпускается, все племя участвует в этой церемонии. Душа-связка отправлялась наружу, подвешивалась на треножник лицом на юг:

«так чтобы три ноги треножника были направлены на запад, север и восток. Она, таким образом, открыта югу, что является направлением, куда отправляются души мертвых. Эта дорога красная, и идентична красной палке, которая была посажена в землю, чтобы стать символическим деревом жизни» (Brown, 1953, с. 17).

Были и другие ссылки на красный цвет. Направление, говорят они, в котором мы всегда смотрим на юг; священная трубка, как говорят, имеет силу, которая является «миром и хорошим красным днем». Также, была женщина, которая заботилась о священной душе-связке, и поэтому эта священная обязанность сначала выполнялась женщиной, которую называли Женщина Красного Дня. Красный – это цвет жизни и особенно новой или обновленной жизни. Дороги смерти и жизни идентичны, или, мы бы сказали, дорога смерти в направлении, на которое мы всегда обращены, это обновленная жизнь, или загробная жизнь. Красный цвет сам по себе – архетипический образ жизненной силы или психической энергии, который я обнаружил во многих современных сновидениях. Часто это красная жидкость, иногда несколько пенистая, напоминающая красный алхимический раствор, эквивалент философского камня как символа трансформации. Это также может быть вино для причастия.

Как минимум в одном сновидении я встречал красную дорогу, которая во многом имела то же значение, которое мы находим в индейской мифологии. Это было сновидение женщины в начале среднего возраста примерно тридцати-пяти лет, который так часто является периодом в жизни, когда люди впервые испытывают острую необходимость получить какой-то новый психологический инсайт. Она видела это сновидение перед тем, как прийти ко мне на консультацию, и в то время она не испытывала особого интереса к архетипическому символизму. Ей приснилось, что она ехала в старомодном туристическом автомобиле с открытым верхом со своей семьей по петляющей красной дороге, похожей на дороги на юго-западе, где земля действительно красная. Затем дорога спустилась в каньон, и как только автомобиль спустился вниз, она заметила высокого незнакомца, стоящего как страж, совершенно неподвижно. У него были большие темные глаза, и нижняя часть его лица была закрыта маской. Его рот был вырезан в форме старомодной улыбки. Автомобиль и ее семья исчезли, и она оказалась в месте, которое она ассоциировала с индейцами.

Этот сон был рассказан мне только спустя несколько лет после того, как пациентка завершила свой основной анализ. Она вернулась ко мне из-за многочисленных изменений в ее жизни, которые заставили ее чувствовать себя очень одинокой и ответственной. Она оказалась в положении, когда ей приходилось помогать ее семье и многим своим друзьям с разными проблемами. К этому времени ее собственный анализ познакомил ее, как это часто бывает, со многими социальными проблемами, и у нее была острая потребность их понять и по возможности, сгладить. И в первую очередь, ей пришлось стать той, кто освобождается от бессознательного, и в определенной степени исцелить заболевание, которое по ее ощущениям было в ее семье, особенно со стороны матери. Во время ее работы со мной она видела несколько снов, которые напоминали о шаманизме. Не вдаваясь в подробности этих сновидений, я могу сказать, что эти элементы шаманизма указывали на ее явный талант к управляемому медиумизму. Медиумизм может быть напастью, чем-то, что просто случается с людьми, и они не имеют понятия о его сознательном значении, или это может казаться им призванием, которое они должны направить куда-то. Эта женщина, как и многие интуитивные интроверты, обнаружила, что она отражает и затем реагирует на факторы бессознательного окружающих ее людей. Она не могла успокоиться, пока не раскрыла, по крайней мере, для самой себя, возможное значение этих факторов. Она жаловалась на то, как чрезвычайно сложно ей было обнаружить, какова ее роль, если она вообще есть, по отношению к этим людям. Она часто чувствовала себя Кассандрой, которая могла предвидеть несчастья, но которую никто не слушал.

Такова была и судьба Черного Лося, чьи видения предсказывали исчезновение его племени. Несмотря на его впечатляющие способности, он не смог предотвратить этого. Не является ли тогда талант шамана скорее ограничением, нежели высшим даром? Его часто считали формой психоза те, кто не понимал его особое качество как аутентичной способности к экстрасенсорному знанию. Он может, и часто приводит к психическому расстройству, и люди, у которых он есть, неизменно страдают от какой-либо формы психосоматических расстройств. Но психосоматическое расстройство не может быть просто сведено к личному комплексу или обычному неврозу. Оно имеет такую силу, что когда она используется психологически – то есть, когда направлена вовнутрь, а не наружу – это создает атмосферу мира и гармонии между людьми и природой, несомненно нуминозного характера. Это называется Вакан у индейцев сиу, Ваканда у омаха, мана у полинезийцев, дао у китайцев.

Священная трубка выкуривалась для того, чтобы создать эту гармонию или спокойствие, и индейцы сначала предлагали ее Вакан-Танке, Великому Духу, от которого и исходит вся гармония. Когда душу мертвого отпускали и отправляли по красной дороге смерти, они говорили, что это смерть – Вакан, потому что душа должна была быть отпущена. Во всей вселенной будет счастье и веселье:

«О ты, священная сила места, где садится солнце, мы совершаем великое дело, помещая тебя в трубку. Дай нам за наши ритуалы один или два священных красных или синих дня, которыми ты правишь». (Brown, 1953, с. 19)

Говорили, что эти священные красные и синие дни были днями на краю света, когда луна становилась красной, а солнце – синим. Но поскольку все в макрокосме имеет свою копию в микрокосме, конец мира может быть для индивида здесь и сейчас, каждый раз, когда он или она получает озарение или знание от Вакан-Танки, так что эго-сознание, или невежество, умирает. Затем индивид живет вечно духовно.

Люди, которые испытывают такой внутренний опыт, затем становятся, как моя пациентка, хранителями духовной жизни, независимо от того, имеет ли это какую-либо практическую ценность или нет. Моя пациентка могла бы сказать: «Зачем я должна так сильно жертвовать своим комфортом и безопасностью в жизни, чтобы стать безмолвным страдающим сознанием такого большого количества людей, включая всех моих умерших предков, которые даже не знают, что я это делаю?»

Послание Черного Лося подразумевает, что если только жизнь духа не почитается сама по себе без потребности в одобрении или поддержке, это не стоит почитания. Послание сновидения, таким образом, предполагало, что красная дорога жизни также является дорогой смерти – смерти своего рода неосознанности, которая может быть неведением эго о самом себе или своей более широкой функции. Этой женщине на самом деле надо было много потрудиться над созданием более сильного эго, поэтому вопроса был не в покидании ее жизни эго-сознания или ее жизни духа. Однако все же она в итоге приблизилась к тому состоянию существования, в котором эго и Самость находятся в гармоничных отношениях друг с другом. Об этом же говорил нам и Черный Лось. Он никогда не переставал заботиться о своей жизни и жизни его народа; он чувствовал их счастье и их страдания как свои собственные, и он был успешным шаманом. Но он также был главным образом личностью, и он пересказывал историю о семи обрядах в этом духе. В том же духе моя пациентка рассказывала мне о ее сновидении и его значении для нее. В ее подходе к анализу она думала, что она разрешит проблему ее семьи, поэтому она начала с них в старом туристическом автомобиле. Но начиная с момента, когда она увидела странного индейца-стража, она была одна. Его присутствие подразумевает, что она должна будет достичь нового рода сознания – сознания духовного призвания, подобного тому, которое есть у людей, испытывающих трансоподобные состояния для того, чтобы получить некое внутреннее знание в форме видений. Большие темные глаза стража означали для нее такого рода инсайт. Маска на нижней части его лица выражала тайну саму по себе о том, что возможно, не может быть высказано, но о чем старомодная улыбка предполагает тайное внутреннее понимание. Тайна позже раскрылась, когда она осознала во время ее анализа, что она была в процессе индивидуации в том смысле, в котором мы используем этот термин в аналитической психологии. Сновидение было указанием на это, не реальность, а фигура, которая представляла это, был страж, который на этом раннем этапе был анимусной фигурой в чистом виде, своего рода дух-хранитель, но в основном неактивный. Много лет спустя, когда она вступила полностью в женскую зрелость, у нее было следующее сновидение:

«Была очень необычная маленькая девочка, которая эквивалентна мудрой старой женщине, но все же не совсем, скорее – мудрый ребенок, возможно. У нее были большие темные глаза и удивительная простота. У нее не было матери, только отец, и я была важна для нее. Я должна была позволить ей что-то, что было судьбой было предназначено ей сделать для меня. Когда она смогла бы это сделать, она могла бы быть освобождена от какого-то заклятия, как фигура в сказке. Самой важной частью было платье, которое она хотела купить, платье, которое не было ни модным, ни стильным, но было абсолютно выдающимся и его можно было носить каждый день, а также по особым случаям. Было понятно, что я ничего не могу сделать для этого ребенка, кроме ее руководства и даров».

По ассоциациям пациентка сказала, что глаза этого ребенка были теми же, что и у индейца-стража в предыдущем сне. Эта фигура представляла альтер-эго в сочетании с фигурой Самости в той форме, которая позволяла пациентке принять жертвенную природу ее дара медиума. Это предполагало для нее форму функционирования или стиль жизни, в котором эго может функционировать в гармонии с Самостью. Это влияние идет не от материнской фигуры, но от фемининной фигуры, которая определяется как не имеющая матери, но у которой есть только отец. Эта версия Самости, как и Женщина-Бизон, приходит к человечеству от архетипической фигуры Великого Отца.

Последний из семи обрядов индейцев сиу назывался бросание мяча, что также было обрядом, данным сиу Белой Женщиной-Бизоном, когда она принесла священную трубку. Эта игра представляла человеческую жизнь. Согласно Черному Лосю,

«мяч представляет Вакан-Танку. В игре сейчас очень сложно получить мяч, поскольку вероятность, представляющая невежество, против вас, и только одна или две команды могут получить шар и набрать очки. В игре участвуют четыре команды и четыре корзины. Четыре команды располагались в четырех четвертях, от центра. В изначальном обряде у каждого должен был быть мяч. Алтарь сооружали на восходе, в форме круга с одной линией на мягкой земле с запада на восток, и другой линией с севера на юг. В конце сооружение алтаря завершали двумя полосками табака поверху двух дорожек, начерченных на земле, а затем этот табак окрашивали в красный цвет. Теперь этот алтарь представлял вселенную и все, что в ней было. В центре был Вакан-Танка. Девочку, которая должна была сыграть важную роль в обряде, приводил ее отец, и, обойдя вокруг по большому кругу, она занимала свое место рядом с шаманом, Отмеряющего Шаги, который создал обряд. Он брал священный мяч, который был изготовлен из шерсти бизона и покрыт окрашенной бизоньей шкурой. Он красил этот мяч в красный цвет, цвет мира, и синий цвет, олицетворяющий небеса, он ставил точки в четырех четвертях. Затем рисовал два синих круга по всему мячу, тем самым соединяя двумя дорожками четыре четверти. Полностью покрывая синими кругами красный мяч, небеса соединялись с землей в единое целое в этом мяче, тем самым делая его чрезвычайно священным» (Brown, 1953, С. 130-132).

После выкуривания трубки в честь подношения четырем четвертям, Отмеряющий Шаги поднимал раскрашенный мяч и давал его девочке, говоря ей стать и держать его в левой руке и затем поднять правую руку к небесам.

«Затем он рассказывал ей о видении, которое получил от Белой Девы-Бизона, в котором он видел девочку, стоящую в центре алтаря и бросающую мяч командам, находящимся в каждой из четвертей. Каждый раз мяч возвращали ей, а в пятый раз мяч кидали вверх. И когда она это сделала, люди сразу снова превратились в бизонов. Девочка, которая теперь стала детенышем буйвола, снова взяла мяч и бросила его мне и вожаку людей-бизонов и затем сказала мне: «Эта вселенная действительно принадлежит двуногим, а мы четвероногие люди-бизоны не можем играть с мячом. Поэтому тебе следует взять его и вернуть своим людям и объяснить им то, чему мы тебя здесь научили». Таким было видение. Обряд затем разыгрывали, и девочка в центре алтаря бросала мяч командам в каждой из четвертей. В пятый раз мяч бросали прямо вверх, и происходила большая схватка, пока в итоге один человек не завладевал мячом и не отправлял его в центр. Тогда снова курили священную трубку или касались ее все, кто присутствовал, а те, кто был достаточно удачлив, чтобы поймать священный мяч, получали подарки. И все были очень счастливы, поскольку то, что обещала в самом начале Белая Женщина-Бизон, теперь исполнилось» (Brown, 1953, С. 136-137).

Мы, конечно, как правило, не можем применять понятие индивидуации к обществам, поскольку их ритуалы и мифы являются продуктом многих фантазий, пришедших от многих людей. Но когда ритуалы, такие как семь ритуалов индейцев сиу приходят непосредственно из видений отдельных шаманов, мы можем в определенной степени говорить об их индивидуальном психологическом значении. Символизм мандалы у алтаря, с его центром и четырьмя четвертями, вполне понятен, но бросание мяча и девочка в центре привносит живости и динамизма, которые отражают спонтанность и креативность шаманской религии. Мяч – символ Самости в том, что она соединяет или примиряет противоположности: в этом случае земля и небеса представлены красными и синим. Есть также другие примеры религиозных игр с мячом, одной из которых была Jeu de Paume, которая имела место в средневековой церкви в Европе. Это было больше похоже на игру в теннис, я полагаю, в которой отбивали мяч. В любом случае, идея игры с мячом предполагает динамичность символизма, по сравнению со статичной формой, которую он часто принимает в визуальных произведениях искусства. Иногда это танец. Например, в одном соборе в Севильи есть танец хористов, которые в дополнение к пению танцуют на Успение Пресвятой Богородицы и еще несколько раз в течение церковного года, и подчеркивается важность движения. В то же время, ритуал дисциплинируется неким внутренним традиционным знанием исходного единства всех символов Самости. Девочка, таким образом, как и для моей пациентки, может быть символом Самости, а ее пятый бросок мяча сразу же пробудил у всего племени сопротивление этому символу. Все люди и она сама превратились в бизонов в этот момент. Что это означает? Я думаю, это предполагает, что это общество долго знало, что его тотемная идентификация с бизонами была обречена. Они достигли момента, когда им нужно было наконец отделиться окончательно и бесповоротно от своих предков эпохи палеолита – трагичный момент в их культурной жизни. Отдельный шаман, в данном случае Отмеряющего Шаги, озвучил эту сепарацию в пересказе этого видения. В нем сами люди-бизоны признали, что они не могут играть в игру с мячом. Они сказали ему вернуться к своему народу и объяснить ему, что этот обряд знаменует такую индивидуацию, которая значимо отделяет индивидов от их человеческих или животных предков. Единство, которое он смог создать, не зависело от культурных паттернов, какими бы священными или древними они ни были, но зависели от его собственной глубоко индивидуальной способности. Черный Лось описывал это в своем ответе как индивида своей культуре. В некоторых его высказываниях можно почувствовать, что он слишком сильно идентифицировался со своим народом; он страдал и как мирской, и как духовный лидер, который просто был продуктом своей культуры и не имел личной идентичности, отдельной от нее. Но в его верности его великому видению, он действительно смотрел за пределы непосредственных проблем его племени, возможно, даже за пределы неудовлетворенности их белыми захватчиками, нами. В конце его рассказа о семи ритуалах, подводя итог его впечатлению об обряде бросания мяча, он заключил:

«Я, Черный Лось, теперь объясню несколько вещей, которые вы, возможно, не поняли в этом священном ритуале. Во-первых, маленькая девочка, а не взрослый человек, кидает мяч. Вот как должно быть. Поскольку, как и Вакан-Танка вечно молод и чист, такова же и маленькая девочка, только пришедшая от Вакан-Танки. Чиста без темноты. Так же как мяч бросается из центра в четыре части, так и Вакан-Танка находится во всех направлениях и везде в мире. И как мяч спускается на людей, так и Его сила, которую получают только очень немногие, особенно в последнее время… В это печальное время, сегодня среди наших людей мы боремся за мяч, и некоторые даже не пытаются его поймать, что заставляет меня плакать, когда я думаю об этом. Но вскоре он будет пойман, поскольку конец быстро приближается, и затем он будет возвращен в центр, и наши люди будут с ним». (Brown, 1953, С. 137-138).

Эти семь ритуалов индейцев сиу пропитаны духом шаманизма, но они представлены нам Черным Лосем как религиозные ритуалы или доктрины, которые должны пережить исходное видение шамана, который их создал. Они были или стали известными племенными паттернами культуры, выраженными в ритуале очищения ПарнОй или ритуалом Танца солнца, который является ритуальным испытанием инициации молодых мужчин и некоторых женщин для доказательства их искренности и храбрости. Даже строение алтаря, состоящего из четырех частей в ритуале бросания мяча, ритуализировано. Янтра, как сказали бы в Индии, в итоге будет работать сама по себе в силу содеянного, независимо от веры участников в ее эффективность. В Тибете когда-то использовали молитвенные мельницы, и для того, чтобы помолиться, нужно было просто повернуть мельницу и вертеть ее, и она совершала молитву. Это часто можно встретить в чрезмерно ритуализированных религиях. Индейцы далеко ушли от изначального шаманского духа обществ американского палеолита.

До появления тотемных кланов или устойчивых обрядов и ритуалов, задолго до появления шаманов типа Черного Лося, который действительно был переходной фигурой между шаманом и священником, были чистые не подвергшиеся пагубному влиянию формы человеческой культуры на отдаленных окраинах нашего континента. Одна из них представлена индейцами наскапи, которые все еще существуют в лесах Лабрадора. У них совсем нет никаких коллективных религиозных верований или церемоний. У этих людей нет ни священников, ни шаманов, которые говорили бы им, как себя вести или во что верить. Однако каждый среди этих людей имеет свой основной взгляд на человеческую жизнь, который служит им как проводник или друг – единственный друг, внутренний товарищ, которого они называют Мой Друг, или Mistapeo, что означает Великий Человек. Фон Франц (1964) объясняла, что наскапи, которые уделяют внимание своим сновидениям и пытаются найти их значение и проверить их правдивость, могут войти в более глубокую связь с Великим Человеком. Он благосклонен к этим людям и посылает им больше снов и более хорошие сны. Таким образом, основной обязанностью индивида у наскапи является следование указаниям, данным в их сновидениях, а затем придать их содержаниям постоянную форму в искусстве. Ложь и непорядочность уводят Великого Человека прочь от внутреннего царства человека, в то время как щедрость и любовь к ближнему и к животным привлекает его и дает ему жизнь.

В нашем исследовании семи обрядов индейцев сиу можно найти много мифологических репрезентаций Самости в четырехчастной структуре алтаря, в акценте на четырех четвертях дороги. Но истинный образ Самости – это центр структуры, который является отдельным объединенным символом – иногда священное дерево, священный мяч, священная девочка, бросающая мяч или вертикальное направление, в котором она бросает мяч вверх в пятый раз так, чтобы он вернулся в центр в конце игры. Этот центр – символическая репрезентация ядра человеческой психики, и никакая особая культурная форма не может на это повлиять. Мы находим ее во всех культурах. Но мы не знаем его сущности, и это важная вещь. Без помощи логики, техники или вероучения индеец наскапи все же живет и творит из этого центра, своего друга, Великого Человека. Я завершаю эту работу отсылкой к Великому Человеку наскапи благодаря его значению в терминах юнгианской психологии. В свои последние годы Юнг изредка встречался с небольшими группами студентов из Института им. К.Г. Юнга в Цюрихе у себя дома в Кюснахте. Он не имел прямого отношения к этому институту и никогда даже не проводил там лекций, потому что чувствовал, что институт должен жить своей собственной жизнью без его влияния, и он с ужасом думал о том, что может стать авторитетной фигурой, будь то научной или управленческой, в жизни этого института. На одной из последних таких встреч со студентами он отказался отвечать на вопросы о технике анализа и отказался вступать в обсуждения базовых принципов. Вместо этого он говорил о том, как студенты, если они хотели стать аналитиками, должны уделять меньше внимания тому, что они делают, по сравнению с тем, кто они есть. Он постоянно ссылался на что-то под названием Великий Человек, и, в конце концов, он рассказал им историю о наскапи и их индивидуальной заботе о вечном центре, на который этим студентам тоже стоит научиться полагаться – Mistapeo, Великий Человек, Мой Друг.

Литература

Brown, J. E. (1953). The sacred pipe. In The civilization of the American Indian (Vol. 36). Norman: Oklahoma University Press.

Eliade, M. (1957). Myths, dreams, and mysteries. New York: Harper.

Niehardt, J. G. (1932). Black Elk speaks. New York: William Morrow.

Sandner, D. (1979). Navaho symbols of healing. New York: Harcourt, Brace, Jovanovich.

von Franz, M.-L. (1964). The process of individuation. In C. G. Jung (Ed.), Man and his symbols (chap. 3). London: Aldus.