Версия для печати
Четверг, 08 ноября 2018 00:05

Мария-Луиза фон Франц. Число и время. Глава 15. Синхрония и коньюнкция.

Мария-Луиза фон Франц.

Число и время.

Глава 15.

Синхрония и коньюнкция.

Когда Будда захотел жениться, его будущий свёкор, Гопа, заставил его принять участие в различных состязаниях, наравне в другими претендентами, для демонстрации его умственных способностей. Одно из них заключалось в том, чтобы рассчитать сумму чисел, состоящих из более чем пятидесяти знаков. Будда справился с ним в кратчайшие сроки, тем самым заполучив невесту.[1] Возможно, это было лишь совпадением, но данная история заставляет нас обратить внимание на тот факт, что Бхасакра, один из самых известных индийских математиков, назвал одну из своих работ женским именем Лилавати, в честь своей единственной дочери. Рассказывают, что она много времени проводила за математикой и другими предметами (вместо того, чтобы гулять со сверстниками) и отец стал беспокоиться, что она никогда не выйдет замуж. Говоря языком психологии, здесь явное наличие огромного отцовского комплекса. Бхасакра обратился к известным астрологам и с их помощью узнал, что есть один-единственный час, когда его дочь сможет выйти замуж. Поэтому, он стал готовить свадьбу с сыном их знакомых в точно назначенное время. В праздничном настроении, компания собралась вокруг водных часов, ожидая назначенного времени – но всё было напрасно. Сосуд не опустел и присутствующие в отчаяниивоскликнули, слишком поздно осознав, что что-то пошло не так. Когда невеста склонилась над чашей, жемчужина с её ожерелья оторвалась и остановила часы.[2] Лилавати, таким образом осталась с отцом. Чтобы её утешить, он посвятил ей свою работу, которая стала одним из самых известных ранних трактатов по теории чисел. Говорит ли это о том, что игра лежит в основе всякой человеческой деятельности? Или же о том, что число тесно связано с проблематикой Эроса? Нам давно известно, что числа не всегда обладают теми сухими, абстрактными свойствами, которыми их наделяют сегодня. В прошлом, они не только считались “богоподобными”, но и, как ни сранно, наделялись всеобъемлющим значением. Они не предсказывали, но объединяли два мира.

Как уже упоминалось, древние Майя разработали предсказательную технику, аналогичную И Цзин. Вместо стеблей тысячелистника, они использовали два вида зёрен: индийской кукурузы и, так называемые, ците, собранные с бобового куста. Также, ците называли и сам оракул. Зёрна кукурузы представляли собой женский элемент (по аналогии с китайским Инь), а бобы ците – маскулинный (Ян) и он же означал грубый сексуальный термин.[3] Коньюнкция, символизируемая данным оракулом уходит своими корнями в майянский миф о сотворении человека, который изложен в Книге Совета Народа Киче. Миф начинается с создания мира:

Весть такова. Вселенная была сокрыта. Ни вдоха, ни звука. Мир, безжизненный и тихий. И Небеса пустовали. … Ещё нигде не проступила поверхность Земли. Лишь спокойное Море и безбрежное пространство Небес. Ничто ещё не было соединено. Ничто не издавало ни звука, ничто не шевелилось, не дрожало, ничто не нарушало тишину Небес. Застывшая и безмолвная Ночь, тьма. Но в воде, окруженные сиянием, возлежали: Цаколь, Создатель; Битол, подательница форм; Тепеу, Завоеватель и змей с зелёным оперением Кукумац. А также прародители Алом и Каталом. … Во тьме ночи Тепеу и Кукумац встретились и говорили друг с другом. … И они поняли, что со светом должен появиться человек. Так они договорились о Сотворении.

С помощью своей магии, Тепеу и Кукумац завершили творение, создав миры, растения и животных. Они приказали животным почитать их, но животные безмолвствовали. Затем оба божества создали из глины людей, но они были слишком слабы и расплывались. Тогда, Цаколь и Битол обратились к двум предсказателям: Шпийакоку, “праотцу дневного света” и Шмукане “праматери сумерек”, а также к великому множеству духов. Они призывали:” Бросьте жребий из зёрен кукурузы и ците: сделайте так, чтобы мы знали – нужно ли нам вырезать из дерева рот и глаза.” Так они говорили с предсказателями.

Предсказание свершилось и жребий из кукурузы и ците был брошен. ”Судьба”, “Творение” и Древние были призваны на свои места. … Начав предсказывать, они молвили (Тепеу, Завоевателю и Кукумац, пернатому змею): ”Сойдитесь друг с другом! Говорите, чтобы мы могли слышать. Должно ли собрать дерево, дабы Создатель и Подательница форм могли его обработать. Будет ли это тем, что должно поддерживать и питать нас, когда придёт свет, когда наступит рассвет.

Ты, кукуруза! Ты, ците! Ты, жребий! Ты, Творение! Ты, вожделеющее чрево! Ты, возвышающийся фаллос!” Так, они обращались к кукурузе, ците, жребию и Творению. “Сердце Небес, оглянись почтительно назад, чтобы не обидеть Тепеу и Кукумац.” – Так они говорили и пророчествовали: “Ваши фигуры из дерева получатся …”

Тем не менее, нужна была ещё одна попытка, чтобы создать такого человека, как мы знаем его сейчас. Сексуальный союз двух божеств – Тепеу и Кукумац, явно происходит в то же время как исполняется пророчество оракула ците, как если бы они представляли два аспекта одного и того же первобытного события. К двум видам зёрен, добавляются ещё “жребий” и “Творение”, как бы обозначая ещё одну параллель. В данном контексте, “жребий” больше относится к феминной структуре бытия, а Творение здесь – энергия, материализующаяся внутри неё. Можно провести архетипическую параллель с женским принципом Sapienta Dei, как универсальным математическим планом и её партнером, Яхве, который динамически воплощает данную структуру. В оракуле Майя, через жребий воплощаются два аспекта архетипа числа, а именно: его упорядоченность как феминный элемент и архетипическая динамика как маскулинный.

В подтверждение того факта, что здесь мы имеем дело с архетипической идеей, мы обратимся к западно-нигерийской геомантии.  Та же первобытная фигура стоит за Фа, богом правды, который создал оракул, чтобы люди могли слышать его сообщения. Это изначальное божество зовётся Гбааду и представляй собой страшную, непостижимую тайну. Гбааду также называют “сосудом бытия”, и его фетиш состоит из двух калабашей, лежащих один на другом, как аллюзия на Нигерийскую историю о происхождении мира. В начале, отец и мать вселенной возлежали подобно двум калабашам, тесно связанные друг с другом вечным симбиозом. Как подчеркивает Маупойл, культ Гбааду передаёт “эзотерическое чувство космического симбиоза, т.е. единство со всей полнотой вселенной, которая представлена символом союза неба и земли.”[4] Тем не менее, нигерийцы боятся этого бога и его символов, поскольку он является носителем “смертельной” тайны, если можно так сказать, первобытного мотива бракосочетания со смертью.

В древнем Египте, подобный мотив, наряду со всем процессом психического развития, который сегодня называется “процессом индивидуации”, проецировался на погребальные мистерии. Путешествие покойного по вселенной также изображалось как божественное бракосочетание. Например, в Мольбах к Осирису нанятая плакальщица, персонификация Исиды, взывает: “Взываю к тебе, я приветствую тебя мой Повелитель тем, что могу славить тебя как моего Господина и созерцать тебя. Я возлюбленная, которую ты почитаешь.”. И в двенадцатом часу она плачет: “Взываю к тебе, Осирис, Первый из Западных, восстань, Господин. Насколько хороши эти женщины для твоего ка … ты, Живущий, твои спутницы (Исида и Нефтида) заключают тебя в свои объятья.”[5]

Мотив свадьбы также появляется в алхимическом трактате Комариоса, где описывается таинство воскрешения: “Лицезрей. В сердце гор, средь Мужественности, возлегает его спутник, с которым он объединится в радости. И природа возрадуется в природе, объединяясь с ничто, лежащим за её пределами.”[6] Данная идея коньюнкции, что объединяет всю полноту существования, была привнесена арабскими алхимиками и пришла обратно на Запад, где она вновь появилась в описаниях воскрешения.[7] Например, средневековый алхимик Петрус Бонус изображал воскрешение мертвых как коньюнкцию таким образом:

Потому как наша душа была создана на горизонте вечности, перед тем как соединится с телом … в воскрешении коньюнкция тела станет целиком духовной, как и сама душа. И они станут одним, также как и вода смешивается с водой и отныне никогда не разделится.[8]

Знаки и рисунки, отображающие сходный мотив посмертного путешествия, кульминацией которого является брачный союз и обожествление, также можно найти в китайских гробницах периода Хань.[9] После смерти, душа индивида сперва распадается на две части: одна часть назыается po - она принадлежит темному женскому принципу Инь и погружается в землю; другая же, светлая, hun - принадлежит принципу Ян и возносится на небеса. Затем, обе души отправляются в путешествие. Одна отправляется к женской божественности Запада, а вторая – в “тёмный город” на востоке, к “тёмным горам смерти” или “жёлтым источникам”.  Они пересекают двенадцать знаков зодиака (подобно декадам в египетском посмертном путешествии), которые изображены в гробницах.[10] Po сливается с вечной божественностью Запада, а hun – с повелителем Востока. После этого, они празднуют мистическое воскрешение в браке (hsüan-t'ung, ”мистический союз”). В результате этого союза создаётся новая жизнь, “невесомая и невидимая, пространство и время более не способны сковать её движение и она, подобно солнцу, может парить и плыть вместе с облаками”.[11]

Эта освобождённая в результате перерождения духовная сущность, которая обладает силами всего космоса, почитается в культе предков. В то время как нечистые души мёртвых, не прошедшие этот процесс, приходят к одному лишь страху. Подобно тому как в Египте эти освобожденные духи устремляются к Великому Медведю на Севере, к области незаходящих околополярных звёзд.

Все эти китайские, египетские и алхимические тексты сходятся на том, что бытие усопшего принимает форму, которая, с одной стороны идентична неорганической материи (оксид натрия, золото и т.д.), а с другой – с коллективному бессознательному (мир богов и звёзд). Это значит что оно простирается до самых основ космоса, оставаясь при этом одушевлённым. В то же время, области психики и материи, которые в течении жизни переживались как отделённые друг от друга, объединяются в коньюнкции. Это говорит о том, что данное расщепление обусловлено течением жизни до наступления смерти. Однако, с прекращением жизни, они выходят из-под власти времени и пространства и могут объединится ради достижения вечной жизни в безвременных глубинах unus mundus.

В Китае, этот доисторический образ божественного бракосочетания проецировался не только на посмертие (как на Западе), но также проявлялся в ежегодных брачных ритуалах, в которых принимала участие вся община. Эти ритуалы знаменовали собой гармоничное соединение универсальных космических принципов – Инь и Ян. Мужчины и женщины становились в две шеренги, лицом друг к другу и соревновались в антифонии, подобно тому, как “свет и тьма взаимодополняют друг друга”. Заключение праздника происходило в виде общинного брака, иерогамии, символом которой была радуга. Весь праздник воспринимался как отражение данного символа, потому что он есть сочетания контрастов – темных и светлых цветов, соотносящихся с Инь и Ян, которые образают гармоническую последовательность (характерный мотив полос!).[12]

Как уже упоминалось, в древнекитайском оракуле в виде планшетки, колебания Инь и Ян представлены в виде двух числовых полей. Где обмен атрибутами происходил как-раз в результате иерогамии. Другими словами, трансформирующий элемент, относящийся к Инь – это число двадцать один (оно нечётное и, следовательно, считается “мужским”). В то же время число четырнадцать (чётное, “женское”) относится к мужскому принципу Ян. Таким образом, земля и небо обмениваются своими свойствами через божественное бракосочетание.[13]

В этом оракуле, как и в майянском оракуле ците, имеет место коньюнкция двух космических принципов. И, поскольку число здесь играет решающую роль, значит именно оно наиболее тесно связано с идеей коньюнкции. В одном из ранних комментариев к И Цзин также отмечается, что “вместе мысли человека и духи смешиваются друг с другом” в этом оракуле, объединяющем миры живых и мёртвых.[14]

Если мы попробуем перенести данный мифологический мотив или мифологему на язык современной психологии, то это будет означать, что в синхронии происходит коньюнкция двух космических принципов. А именно психики и материи, и здесь же фактически происходит “обмен атрибутов”.  В подобных ситуациях психика начинает вести себя так, как будто она материальна и материя, в свою очередь, начинает обладать свойствами психики. Число, в данном случае, играет роль vinculum amoris, связующей любви, которая объединят два принципа, выстраивая их друг относительно друга.

Таким образом, число, в своём глубочайшем смысле, является выразителем все-объединяющего Эроса. Правда здесь слова “любовь” и “Эрос” имеют несколько отличное от общепринятого значение. В большинстве своём, под “любовью” мы понимаем теплые и очень значимые для нас человеческие взаимоотношения. Но Юнг подчеркивал, что такие отношения всегда содержат проекции, от которых нам необходимо снять, чтобы прийти к самим себе.

В эмоциональных отношениях центральное место занимает страсть, испорченная принуждениями и ограничениями. Мы что-то ожидаем от другого человека, и это делает его и нас несвободными. Объективное восприятие находится вне привлекательности таких отношений и в этом, наверное, главный секрет. Только при таком восприятии возможна настоящая коньюнкция.[15]

Здесь имеется ввиду то, что в основе всех любовных взаимоотношений заложен подсознательный духовный принцип. Этот “объективный” принцип, скорее всего, есть суть Эроса и находит своё выражение в такой, казалось бы, бесчувственной и безличной форме как числа. Как ясный и неизменный фактор, лишенный каких бы то ни было иллюзий. С этой точки зрения, становится понятно, почему нигерийцы определяли Гбааду, символ коньюнкции, как “высшую степень самопознания, какую только способен достичь человек.” Эта космическая структуризация Самости составляет предельную тайну, за гранью всех человеческих желаний и поступков. Непостижимую и страшную тайну.

Согласно верованиям многих народов, мёртвые являются частью этого неумолимого, объективного принципа, пролегающего за пределами всего сущего. Одна архетипическая мифологема показывает их как буквально “убивающих время” в потустороннем, с помощью числовых игр.[16] Во многих египетских гробницах покойный изображался как играющий со своей женой (или другим партнёром) в настольную игру на подобии халмы.[17] Эта игра не только развлекала усопшего, но ещё и магически защищала его в путешествии по потустороннему. Квадратики на доске представляли собой “дома” отдельных божеств и священные символы, такие как колонна Джед[18] (“архетипическое поле” коллективного бессознательного). Победа в игре означала победу на злым Мехеном, змеем загробного мира.

 

Египетская змеиная игра [Иточник: M. Pieper, “Das Brettspiel der alten Agypter,” Wissenschaftliche Beilage zum Jahresbericht des Konigsst'ddtischen Realgymnasiums zu Berlin (1909).]

 

Доска для змеиной игры из известняка, из древней гробницы, недалеко от Балласа [Воспроизводится с разрешения Ashmolean Museum, Oxford.]

 

Поэтому, правила размещались в гробнице умершего, чтобы гарантировать удачный исход в этой роковой игре. [19] Кроме этого, была ещё так называемся “змеиная игра”, которая состояла из круглой доски, на которой был высечен змей Мехен, свернувшийся в спираль против часовой стрелки. Игровые фигурки в виде собак и львов были сделаны в форме сфер. Считалось, что даже Хор и Сет играли в эту игру друг против друга. Правила игры пока не расшифрованы.[20] Шумерские цари, похоже, тоже были знакомы с подобной игрой, поскольку похожие доски были найдены в гробницах города Ур (2500 до н.э.).[21] Подобные идеи, судя по всему, существовали и в Китае. Уже в гробницах эпохи Хань были найдены изображения усопших, которые играют в различные настольные игры.

Также и шахматы, пришедшие из Индии, были известны ещё в древнем Китае. Изначально шахматы, скорее всего, представляли собой земное отражение “звёздных сражений на Небесах”[22], образ тех сражений, где решалась судьба человека. Потому шахматы использовались и как оракул. Все ходы победителя записывались, поскольку они указывали на путь достижения гармонии с Дао.[23] Эта игра даже использовалась для планирования военных операций, а также с помощью неё вызывали и общались с душами умерших.[24] Для этой цели, фигуры случайно бросались на доску, чтобы получить предсказание. Такая игра называлась “шахматы духов”.[25] Изображения похожей игры под названием liu po (“шесть мудрецов”) можно найти уже в периоде Хань. На них показано как духи мёртвых играют в эту игру.[26]

Китайские духи мёртвых играют в настольную игру [Источник: Джозеф Нидхэм, Наука и цивилизация в Китае (Cambridge, 1959), т. 5, ч. 1, ил. CXXIII, воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.]

 

Доска для liu po описана в поэме III века до н.э. под названием “Вызов души Сун Ю”.[27] В ней использовались шахматные фигуры (chhi). На одном из изображений один бессмертный держит в руках коробку игральных костей, а второй – несколько фигур, и за ними наблюдают ещё двое. Доска для предсказаний TLV (см. ниже) напоминает уже описанные доски. Солнечные часы династии Хань обладают похожим паттерном, как и более поздние буддийские мандалы.

Паттерны “TLV” на зеркалах и досках для предсказаний [Источник: Нидхэм, Наука и цивилизация в Китае, III, 304, воспроизводится с разрешения Cambridge University Press.]

Достоверность связи между этими досками подвергается сомнению, однако для нас важно то, что жрецы, боги и, особенно, мёртвые в своих гробницах – все играли в игры на досках данного типа. Как и в большинстве иных культур, в китайской невозможно дифференцировать ритуал, игру и предсказание.[28]

Ещё одна китайская игра, использующаяся для прорицаний, имела название шахматы tan-chhi, в которую играли с помощью двенадцати (позже двадцати четырёх) красных и белых фигурок. Нижняя доска была квадратной, подобно земле, а верхняя – круглой, подобно небесам. Бросая фигурки или встряхивая доску можно было прочитать чью-либо судьбу.[29] Есть мнение, что мертвые тоже в неё играли.[30]

Согласно этим мифам, мёртвые занимались тем, что окружали себя изначальной упорядоченностью всего сущего, в которой все вещи занимают своё естественное положение, за пределом желаний и страстей, преследующих наше эго в его временном, земном существовании. Китайцы надеются получить истинное знание о реальности только через освобождение от личных страстей. Грант это комментирует следующим образом:

Самообладание и знание о собственной природе и, следовательно, мире (что для космоса есть единое целое) достигается через жертвоприношение всех желаний и увлечений. В результате появляется чувство возрастающей силы. “Мудрец” ощущает, что он овладел мастерством, которое простирается на весь космос. Это господство и свобода основаны на ритуалах, которые исполняются самозабвенно и на играх, которые полностью охватывают игрока. …  Ожидается, что такая предельно серьёзная и непосредственная игра принесёт ясность и мудрость, а также свободу от всех вещей. … Ритуалы требуют честности, игры требуют чётких правил или хотя бы их прототип.[31]

Китайцы особо подчеркивают тот факт, что все концепции, даже концепции числа и судьбы, содержат некоторую степень неопределённости, сохраняя тем самым пространство для игры.[32] Китайцы воспринимают правило лишь как модель, для них концепция или порядок не включают в себя идею закона. Таким образом можно обнаружить объективную структуру реальности. Философ Hsu Heng (1209-1281 н.э.) цитирует некоего человека, который говорит по этому поводу:

Если мы полностью поймём паттерны [li] всех вещей в мире, то не придём ли к выводу, что всё должно иметь причину, почему оно именно так, как есть? А также правило (со-существования с другими вещами), которому оно не может соответствовать. Не это ли подразумевается под Паттерном [li]?[33]

Данный порядок, по утверждению Джозефа Нидхэма, заключается  в том, что все проявления природы упорядочены осмысленно и спонтанно, подобно ткани из бесчисленных взаимосвязанных нитей (kuan thung) в гигантской матрице вселенной. Эзотерическое ответвление китайской математики посвятило себя данной проблеме, исследуя преобразования гексаграмм И Цзин. Эта работа вызвана воздействием космического Эроса, которое заключается в стремлении личности к индивидуации и которое, как это ни парадоксально, приводит людей к состоянию всеохватывающей связи со всем сущим.

 

Перевод: Максим Скриблов