Понедельник, 08 февраля 2016 13:14

Джун Сингер Несвятая библия: Юнг, Блейк и коллективное бессознательное Глава 2 Первая половина жизни

Джун Сингер

Несвятая библия: Юнг, Блейк и коллективное бессознательное

Глава 2

Первая половина жизни

Ни одна звезда не возвестила о рождении человека, которого позже Гилкрист в своей биографии назовёт «самым одухотворённым из всех художников». В серый лондонский день 28 ноября 1757 года Кэтрин Блейк родила своего второго ребёнка Уильяма. Джеймс, отец четырёх детей (на самом деле, их было пятеро, но о пятом ребёнке почти ничего неизвестно - прим. перев.), был довольно процветающим продавцом одежды на площади Голден в доме 28 по Брод-стрит. Единственный фешенебельный район на то время был еще в весьма хорошем состоянии и ещё не перешёл в категорию захудалых. Уильяма крестили 11 декабря, как и ещё пятерых младенцев в тот день, в купели, изысканно украшенной одним из лучших английских резчиков, Гринлингом Гиббонсом, в величественной церкви Св. Джеймса в палладианском стиле, построенной Кристофером Реном. Имя, данное ему при церемонии, было первым в списке внешних атрибутов, имевших для него мало значения. И это же имя отобрали у него также обезличено при погребении в братской могиле без надгробного камня. Имена вещей были их объективные ярлыками, и Блейк прежде всего интересовался особым представлением объекта субъекту:

Свет солнца, когда оно его открывает,
Зависит от органа, что его созерцает.[i]

Консерватизм в мировоззрении, отмеченный в первые годы молодого Уильяма, и надежды его родителей на него были ограничены. Джеймс не был тем человеком, который настаивал бы на большем образовании для своих детей, чем необходимое, чтобы они были в состоянии обеспечить собственную финансовую независимость. Джеймс также не имел предвзятого мнения о том, как это образование должно быть получено. И когда Уильям ухватил основы чтения и письма и не показал никаких склонностей к дальнейшему формальному возделыванию интеллекта, его отец согласился, что этих знаний достаточно. С тех пор большинство знаний Уильяма приобретались самостоятельно.

Живя на краю города, Блейк проводил большую часть своего времени, гуляя по сельской местности, наслаждаясь зелеными полями, милыми деревнями и рощами. Он шагал по «сладким холмам и долинам и лесным дебрям» сельского Далвича. Он гулял за длинным холмистым Сиденхэмом на юге; на востоке пурпурных далей Блэкита; или на юго-западе. Любимое им странствие могло провести его через древний городок Кройдон, который в те дни был компактной, чистой и весёлой деревней графства Суррей и располагался недалеко от зелёных плодородных лугов Уолтона-на-Темзе. Красота этих видов в молодости была воспоминанием всей его дальнейшей жизни. Блейк хранятся в памяти прекрасные деревенские образы, которые снова и снова появлялись в его поэзии и прозе. К этому времени Блейк обнаружил, что можно было не обращать внимания на реальный мир повседневных дел в пользу невольно привлекательной игровой площадки на безграничных полях воображения. В возрасте восьми или девяти лет, как он рассказывал впоследствии, он пережил первое видение. Прогуливаясь по Пекхем-рай, мальчик поднял голову и увидел дерево с ангелами, их яркие полупрозрачные крылья украшали каждую ветку звёздным сиянием. По возвращении домой, он случайно рассказал об этом случае совершенно будничным тоном, как он и делал в последующие годы. Только с помощью нежного заступничества матери он был избавлен от избиения своим отцом за то, что сказал неправду.[ii]

Это первый раз в жизни Блейка, в соответствии с нашими записями, когда ему явились образы ангелов. В другой раз он видит их на летнее утро играющими друг с другом среди косарей. Здесь Ангел символизирует духовное присутствие, которое сопровождает человека в его мирских переживаниях, и разделяет их вместе с ним, если он в состоянии воспринимать это. На протяжении всей жизни Блейка его будет преследовать Ангел, но его символический характер и смысл претерпит множество изменений. Позже Ангел будет выступать как посредник между аспектами человека, связанными с его безграничными энергиями и теми, которые осуществляют контроль над выражением таких энергий. Но в это время ангелы выражали чистую радость, ведущую мальчика за пределы себя самого, в более красочный и более восхитительный мир, чем тот, что знали его современники.

Гилкрист рассказывает, что однажды путешественник, остановившийся в доме Блейка, перечислял некоторые из чудес, которые он видел в чужом городе. "Вы называете это удивительным?"- перебил молодой Уильям. "Я назову тот город великолепным, в котором дома из золота, тротуар из серебра, а ворота украшены драгоценными камнями."[iii] Такая вспышка, возможно, заставила слушателя думать, что это было произнесено кем-то более, чем немного сумасшедшим, если бы не тот факт, что она вышла из уст ребенка. Но видение не теряло своих красок, а в конце жизни Блейка, когда он создал свой шедевр, «Иерусалим», он писал о таком прекрасном городе, который он увидел, как символ глубокой нуминозности:

«О ласковая Иерусалим! Силом, вершина Ефраима!
Я зрю твои жемчужные Врата, златые и серебряный стены.»[iv]

(перевод Д. Смирнова-Садовского)

К тому времени, как Уильяму был девять лет, его талант к рисованию был очевиден. Почти с того момента, как его рука могла держать карандаш, он выводил грубые каракули подобий людей и животных и робкие копии картин. Его отец, принимая во внимание его интерес, позволил ему посещать музеи и выставочные залы продавцов изделиями искусства, где он мог бы найти картины для перерисовки и часто получать бесплатные уроки. В десять лет он был отправлен в художественную школу г-на Парса: в подготовительную школу для юных художников, которая тогда была в моде. Парс был гравёром, мастером тиснения конструкций по металлу. Это декоративное искусство становилось менее и менее популярным, следовательно, его упадок привел Парса в сферу преподавания искусства для детей. В его школе гораздо рисунок был сделан из гипсовых слепков разрушенных храмов, которые он привез домой из Греции. В его школе немало рисовали по гипсовым слепкам разрушенных храмов, которые он привез домой из Греции. Некоторые из рисунков Парса сегодня можно увидеть в Зале графа Элджина в Британском Музее, наряду с мраморными скульптурами из Парфенона, с которыми он работал. У Парса никогда не бывало рисунка, сделанного с живой фигуры.

Когда Уильяму исполнилось четырнадцать, проза жизни заявила о себе и была уже неизбежна. Джеймс Блейк, понимая, что его сын никогда не станет опорой в его бизнесе, согласился отдать мальчика в ученики к гравёру: подходящее ремесло для мальчика его талантов и требующее менее дорогостоящей подготовки, чем для начинающего художника. Отец привёл Уильяма в студию Уильяма Винн Райланда, к художнику выдающихся способностей и даже, по словам некоторых, гения; но мальчик неожиданно стал отказался и переговоры провалились. «Отец,- сказал Уильям после того, как двое покинули студию,- Мне не нравится этот человек: он выглядит так, как будто его повесят». Райланд выглядел образованным и приятным, так что заявление едва ли было оправдано, но мальчик, должно быть, интуитивно почувствовал от него черты и мошенническую суть его характера, которые впоследствии приведут Райланда к финансовым затруднениям, затем к подлогу, и наконец, к ступенькам эшафота.

Блейк служил учеником у человека не такой громкой репутации, Джеймса Бесайера, резчика сухого, твердого, но монотонного, но кропотливого стиля. Под его руководством Блейк научился добросовестно копировать всё, что ставили перед ним, и он, как говорили, быть прилежным. Это было первое знакомство юноши с ограничениями строгих технических стандартов. Это был первый раз, когда Блейк был вынужден соответствовать в своей работе установленным канонам. В академии г-на Парса к нему были далеко не так требовательны. Тем не менее, без этого сложного и трудного обучения вряд ли Блейк позже смог бы в любой форме передать опыт своих часто хаотических видений.

Первые два года ученичества Блейка прошли довольно гладко, насколько известно, но потом появилось ещё двое учеников и они полностью разрушили гармонию. Бесайер сказал о Блейке: «Он был слишком прост, а они слишком хитры». Поскольку, Блейк, очевидно, отказался стать на сторону учителя против своих соучеников, его отправили в Вестминстерское аббатство и различные старые церкви в Лондоне и его окрестностях делать рисунки памятников и зданий, которые нанятый Бесайер должен был выгравировать. За это обстоятельство впоследствии Блейк чрезвычайно благодарен, т.к. нашёл одиночное изучение подлинной английской истории более подходящим своему вкусу, чем беспорядочные споры своих товарищей - бунтарей. Именно здесь настало время пробудиться романтическому воображению Блейка, а его естественному влечению к духовному искусству укрепиться. Он мог работать месяц за месяцем, год за годом, без присмотра мастера. Он развил страстную любовь к готическому стилю, которую он пронёс через всю свою жизнь, и которая обусловила его пренебрежение к модным видам искусства и современным техникам в пользу серьёзности ранних лет и символического языка образов. На много лет впоследствии заброшенные произведения искусства, называемые готическими «памятниками», стали его ежедневными спутниками. Теплые месяцы были посвящены эскизам гробниц Аббатства со всех точек зрения. Увлечённого художника часто можно было найти стоящим на памятнике и наблюдающим за фигурами сверху. Аккуратные рисунки были сделаны с царственных форм, которые в течение пяти веков лежали в немом величии, среди ежедневного присутствия священников и бормочущих толп, а затем в одиночестве. Здесь Блейк открыл для себя важность цвета, которая раньше играла важную роль в создании скульптур. Жизненная сила цвета, усиливавшая некогда сияющий «Храм Бога», в настоящее время выцветший осквернённый каркас, должна была быть индивидуально применена к собственным гравюрам Блейка его рукой, чтобы довести их до более яркого выражения чувств, чем то, что позволял черный и белый цвет.

Во время службы и в промежутках между визитами посетителей, служители аббатства часто случайно закрывали двери залов, где был Блейк на ключ и он мог оставаться запертым наедине с этими пышными памятниками давно минувших веков. Тогда дух прошлого был для него знакомым компаньоном. Он любил рассказать о видении Христа и апостолов, которые являлись ему там и о других призраках прошлого, что бродили перед его сонным взором.

Учтите, что такой была жизнь Блейка в подростковые годы, когда закладываются модели жизни и работы, которые будут влиять на направление деятельности уже зрелого человека. Это были годы чрезмерного удаления. У нас очень мало записей о любых межличностных отношениях, которые имели место в течение этого времени. То, что мы можем собрать воедино, происходит в первую очередь из его поэзии, которая очень образна по своему характеру. Есть стихи, прославляющие духов, каждый из которых вселяет чувство смены времен года со своей уникальной экстатической красотой. Только зима освобождается от этого, когда Блейк боится простуды, который угрожает захватить его:

Не слышит! Над зияющей бездной
Несется тяжело, свой грозный скиптер
Воздев и стаю бурь спустив с цепи.
Окованы они ребристой сталью.[v]

(перевод В.А. Потаповой)

Мы знаем, т.к. мы читали эту раннюю работу, что Блейк является не только зрителем, но и активным участником наблюдений мира вокруг него. Его стихи пульсируют ответом на настроения природы, как будто он считал её всемилостивейшим даром любимого Создателя, который стоит за каждым творческим актом человека. Как Блейк понимал в рамках своих ранних усилий писать, акт создания был своего рода таинством. Он должен был быть принят к исполнению как священная обязанность. Это не означает, серьезного или ханжеского отношения к письменному слову, а скорее реальное принятие настроения, что пришло к нему. Иногда оно мрачное, как в рассказах с коротким эпическим ароматом, например, Гвин, король Норвегии, начинает так:

Внемлите песне, короли!
Когда норвежец Гвин
Народов северной земли
Был грозный властелин,

В его владеньях нищету
Обкрадывала знать.
Овцу последнюю - и ту
Старались отобрать.[vi]

(перевод С. Я. Маршака)

Можно почти услышать запах заплесневелых фолиантов, в то время как такая фантазия, возможно, исходила из сделанных Блейком набросков саркофага какого-нибудь ужасающего властелина, преданного земле в Аббатстве.

Иногда настроение было беззаботным и веселым. «Песня» начинается именно так, а первые две строфы, кажется, восхваляют детские радости поэта. Это стихотворение, как говорят, было написано, когда Блейку было шестнадцать лет, и также оно может предвещать его беспокойство за тех людей, которые были опутаны социальными переменами, которые разрушают их простой, деревенский образ жизни. Можно спросить, отражало ли это беспокойство параллельную внутреннюю проблему, с которой Блейк тогда столкнулся, понимание того, что в ближайшее время он уже не сможет наслаждаться невинными и беззаботными радостями юности.

Песня

В полях порхая и кружась,
Как был я счастлив в блеске дня,
Пока любви прекрасный князь
Не кинул взора на меня.

Мне в кудри лилии он вплел,
Украсил розами чело,
В свои сады меня повел,
Где столько тайных нег цвело.

Восторг мой Феб воспламенил,
И, упоенный, стал я петь...
А он меж тем меня пленил,
Раскинув шелковую сеть.

Мой князь со мной играет зло.
Когда пою я перед ним,
Он расправляет мне крыло
И рабством тешится моим. [vii]

(перевод С. Я. Маршака)

Вначале своих семи лет обучения Блейк на улицах Лондона случайно мог встречать тихого, почтенного, худощавого человека восьмидесяти четырёх лет, с прямой осанкой и отсутствующим выражением лица; с гофрированными манжетами, в огромном парике, с чудной походной шпагой и тростью с золотой ручкой. Это было бы никакое не видение, но самый знаменитый из выдающихся провидцев, Эммануэль Сведенборг, который приехал из Амстердама в Лондон в августе 1771 и умер в марте следующего года. Это возможное столкновение предлагается г-ном Уильямом Аллингамом в примечании к своей коллекции лирических стихотворений «Nightingale valley» (не переведено на русский язык; возможно, «Долина соловьёв»- прим. перев.), которая содержит образец или два ранних работ Блейка. Гилкрист говорит, что это не было простым совпадением, и из всех современников подмастерью гравёра суждено было стать подобным Свебенборгу. Действительно, он уже был таким со своим врожденным темпераментом и способностью к «теософическим видениям», видениям наяву и пониманием им сути духовных вещей. Богословские сочинения Сведенборга, первые английские издания которых появились в зрелые годы Блейка, должны были очень сильно повлиять на его религиозное развитие.

Ученичества лет Блейка совпало с началом промышленной революции в Англии. Он видел, что шахтеры и ремесленники теряли свои средства к существованию, когда машины все больше и больше захватывали их рабочие места, он видел рост цен и налогов, и резкое увеличение количества голодающих. Бунт стал частью ответа правительству от общества, нищее население которого не имело ни голоса, ни давления. Как и многие идеалисты, Блейк смотрел в новую эпоху, о которой успешно возвестила американская революция, что была знаком надежды для угнетенных по всему миру.

Его ученичество закончилось в 1779 году, и он вернулся в отчий дом. Там он продолжил учебу, поддерживая своё существование в качестве подмастерья гравёра. Вскоре он начал оплачивать суд молодой леди, которая легко завладела его вниманием. Когда он жаловался на ее интерес к другому молодому человеку и настаивал на большем, чем мимолетное внимание от нее, она велела ему делать свои предложения в другом месте. Он был опустошён.

Однажды вечером, спустя короткое время, будучи в гостях у друга, он оплакивал свою несчастную любовь, когда слушатель, привлекательная и щедрая девушка, сказала ему, что понимает его страдания. «Вам жаль меня?»- как говорят, спросил он. «Да, искренне». «Тогда я люблю вас за это»- ответил он с энтузиазмом, и начались вторые, более многообещающие ухаживания. Кэтрин София Буше была молодой женщиной чрезвычайно скромного положения. Ее семья не имела никакого чина, ее образование было неважным, и ей пришлось подписать свидетельство о браке знаком Х, как свидетельствует приходская книга.

Это был тот брак, которого можно было ожидать от очень интровертного человека. Кэтрин была женщиной, которая очень мало требовала от него, и маловероятно, что она отвлекала его от поглощённости выражением собственных идей. Ее образование с момента вступления в брак почти полностью состояло из того, чему ее научил ее муж. Жизнь с такой женщиной может быть весьма удовлетворительной для мужчины, по крайней мере, на время. Мнения Кэтрин будет совпадать с его собственным, и она с замиранием будет слушать, когда он приходит к ней с новыми идеями. Эти идеи наступали на пятки всему, что он читал, каждому разговор с другом, и каждому политическому событию, о котором он слышал.

С практической стороны, Кэтрин оказалась хорошей хозяйкой для постоянно стесненных условий, в которые жили многие Блейки. Послушная и безропотная, она исполняла все обязанности, необходимые для облегчения забот художника о домашних делах. Она никогда не обвиняла его в неспособности зарабатывать больше - и только тогда, когда не было ни денег в запасе, ни еды в кладовке, она во время трапезы поставит перед мужем пустую тарелку. И тем самым напомнит ему завершить один из его заказов и отдать его ожидающему клиенту, который легко бы заплатил ему наличными за него.

По оценке многих из тех, кто писал о Уильяме и Кэтрин Блейк, их брак был идеальным. Но мы вынуждены задаться вопросом, что такого в Кэтрин так привлекало Блейка, ведь он был не тем человеком, для которого послушание и практичность были важными достоинствами. Кажется более вероятным, что предыдущий опыт любви, неоконченной на уровне реальности, вызвала в Блейке образ идеальной женщины, которая направляла его внимание к духовному опыту восторга и привела к притоку психической энергии, которая стала проявляется в его стремлении к Кэтрин. Та его первая возлюбленная попадала под распространённый тип женщин с большим количеством кавалеров; она должна была обладать качеством естественной женственности, которое Кэтрин Буше никогда не подходили. Что он увидел в ней - это особенное восприятие, субъективное, связанное больше с его внутренней способностью видеть, а не как с объектом внешнего мира. Отношение Блейка к желанному опыту феминного выражено в стихотворении, предположительно написанного о молодой женщине, которой его внимание было неприятно.

Спешу, на крыльях юности паря,
К моей любимой светлой, как заря.
Её стопы священные чисты,
Благословенны милые черты,

Невинный ангелок над ней парит,
И райский свет вокруг чела горит,
А песнь её так забирает дух,
Что умолкает перед ней пастух.

Её слова - песнь ангела точь-в-точь,
С её пути грязь отступает прочь,
И каждая деревня, каждый сад
Похожи на Эдем иль Божий град.

Но в той деревне, где в тиши глубокой
Я вижу образ девы черноокой,
Душа горит огнём любви нетленной
И льётся в звуках песни вдохновенной.[viii]

(перевод Д.Н.Смирнова)

Какой бы ни была Кэтрин, что бы она не могла сделать для своего мужа, маловероятно она вдохновляла его. Женская фигура, голос которой был "голосом Рая"- была единственной, с которой Блейк всегда стремился контактировать. В своем первом романе он мог поддерживать надежду, что такое создание существовало вне его собственной души, и его отказ от объекта любви только укрепил эту надежду. Страдая и скорбя от разочарования, тоскуя по материнской груди, на которой можно отдохнуть, он нашел Кэтрин, чьи слова «Мне жаль тебя», были совершенно гармоничными с его депрессией и самоуничижительным настроением. Человек, который в своих активных и плодотворных периодах был в хорошем и нежном настроении, став пассивным и смотрящим внутрь своего разума, легко пал жертвой повелительницы сантиментов.

Со временем его энергия вернулась в её естественной и безграничной мере, и он попытался продолжить свою концепцию любви как свободного и открытого выражения эмоций, живущее в его браке. Его эмоции вырастут до больших высот духовности и религиозное посвящения и станут распространяться на каждом физическое желание и также его удовлетворения. Блейк был земным человеком, который считал его тело вместилищем творческой энергии вселенной и с радостью принял его таковым. Он был готов испытать полноту сексуальности, как и все прочие удовольствия, не будучи связанным ограничениями традиции или современной религиозности. Он, однако, женился на женщине, которая считала единственным оправданием полового акта желание иметь детей. И когда после большого времени стало очевидно, что этого не произойдет, религиозные убеждения Кэтрин, или, возможно, ее неспособность оправдать ожидания мужа, отразились в ее отказе от физического контакта. Роль «идеальной жены», за которую биографы Блейка, а особенно Гилкрист, так сильно хвалили ей, возможно, была компенсацией её главного недостатка угодить нуждам, желаниям и возможностям человека, за которым она была замужем.

Однажды в начале их брачной жизни Уильям сделал нетрадиционное предложение. В их семью придёт молодая женщина, которая смогла бы выполнять эти обязанности супружеских отношений, которые, как Кэтрин чувствовала, были за пределами её долга или возможностей. Молодая женщина, которая, возможно, принесет Блейку детей, которых он так страстно желал.

Человек, который написал эти строки, нашёл поэзию тусклой заменой возможности иметь собственного ребёнка:

Сладость снов, сойди, как тень,
Сон, дитя мое одень.
Сны, сойдите, как ручей
Лунных ласковых лучей.

Сладкий сон, как нежный пух,
Убаюкай детский слух.
Ангел кроткий, сладкий сон,
Обступи со всех сторон.

Смех, сверкай во тьме ночей
Над отрадою моей.
Будь с ним лучшей из утех,
Материнский нежный смех. [ix]

(перевод К.Д.Бальмонта)

Пока стихи стали заменой, реальные дети стали для Блейка символом благодати и надежды. Он не хотел приводить домой наложницу против рьяных возражений Кэтрин, но и не мог позволить его браку с ней распасться. Он принимал её как своего компаньона; он пытался научить ее читать и писать, а затем помогать ему в технических деталях его работы. Ее ежедневно преданность тяжелой работе включала всё, от приготовления пищи и управления счетами до работы на мужа: кропотливо заполнять цветом очертания его гравюр, как он научил её.

Отношение Уильяма Блейка к Кэтрин, можно увидеть по случаю, который произошел, когда они жили в втроем с Робертом, любимым младшим братом Уильяма. Кэтрин, будучи временами вспыльчивой, сказала несколько грубых слов своему деверю. Услышав это, Уильям гневно сказал: «Встань на колени и умоляй о прощении непосредственно Роберта или ты никогда не увидишь меня снова». Это была тяжелая угроза, произнесённая тоном, который показал, что именно это и имелось в виду. Кэтрин "подумала, что очень тяжело", как потом она скажет, просить прощения, когда она не была виноватой. Но, будучи послушной женой, она покорно стала на колени и пробормотала «Роберт, я прошу прощения, я не права». «Женщина, ты лжёшь!- резко возразил он,- это я не прав!» [x]

Из этого можно предположить, что реальное чувство Уильяма, исключенное из его отношений с Кэтрин, нашли выражение, по крайней мере, по отношению к его брату. Глубокие и долгие чувства, которые Уильям испытывал к Роберту, не только при его жизни, но и после, когда Роберт являлся в видениях, как духовный проводник [xi], были не теми, что обычно понимается под любовью, подразумевая сложные и всеобъемлющие отношения между двумя людьми. Поэтому, если Роберт был любим при жизни, то невыразимый дух, который поддерживал в нём жизнь, продолжил существовать и после неё в качестве объекта любви после того, как тело отделилось от него.

Существует гравюра Блейка, в котором мёртвое тело молодого человека в саване лежит на мраморной кушетке. Из этого тела выходит пластичная девушка, которая нежно наклоняется, чтобы взглянуть на лицо умершего. Её длинные волосы омывают светом его безжизненное тело. Окно слева выходит на горы, достигающие верха в сияющем небе, обитель души девушки, Анимы, женского компонента, который существует в каждом человеке. Она, действительно, Психея, возлюбленная бога Эроса. Без нее не может быть никаких устойчивых взаимоотношений. Именно её Уильям любил в Роберте, и страсть к ней была очень велика, в отличие от обычных отношений, для него незначительных. Но Анима выражала себя не только в нежном духе Роберта. Богиня ведьм как аспект Анимы уже видна в молодой возлюбленной. Она появляется во многих обличиях на протяжении всей жизни Блейка, чтобы привести его к таинственным тропам, и мы увидим ее множество раз в нашем исследовании «Бракосочетания рая и ада».

Ранее Блейк начал заниматься всплывающим содержанием бессознательного, которое проявлялось в чувственных нуждах, описывая их, рисуя их, или, возможно, теряя себя в волшебных увлекающих видениях. Таким образом, то, что, казалось личными проблемами, преобразовалось в трансцендентные образы, которые выходят далеко за рамки его собственного опыта. Так, например, в заключительных строках «Колыбельной», в которой ребенок, так горячо им желаемый как расширение своего собственного бытия, превращается в Божественное дитя, которое становится плотью для удовлетворения чаяний всех людей к бессмертию:

Предо мной священный лик
На твоем лице возник,
Твой Создатель здесь, во сне,
Горько плакал обо мне.

Как невинное дитя,
Плакал, глазками блестя,
О тебе и обо всех,
И слезами смыл наш грех.

И теперь глядит, любя,
Он с улыбкой на тебя,
В снах ребенка спит он сам.
Мир земле и небесам. [xii]

(перевод К. Д. Бальмонта)

В первые годы своего брака Блейк, вместе со своей женой, стал ярым последователем Сведенборга. Он уже оставил Англиканскую церковь, которая давно выиграла спор с деизмом, и впитала своего поверженного противника и стала по духу деистической. [xiii]

Деизм является доминирующей совокупностью Ошибки в поэзии Блейка. Деизм Блейка и исторический деизм не одно и то же, но мы должны знать о нём, как минимум как об историческом явлении, если хотим понять откровенное отвращение Блейка к «деизму».

Деизм, или естественная религия, модная философия Века Разума[1], попытался сделать религию интеллектуально приемлемой путем применения здравого смысла. Век Разума пришёл в качестве реакции на фанатизм, который был причиной самых кровавых войн. Он стал результатом подъёма наук, отражённый в принципах Бэкона, Ньютона и Локка; появления учёных-историков как Гиббон и Юм; и источников жесточайшей критики, так дерзко раструбленной Томасом Пейном. Деизм нападал на традицию и вдохновлял таких циников и вольнодумцев как Вольтер и Руссо.

Это была религия, созданная историками, социологами и экономистами, а не религиозной, созданной метафизиками или мистиками. Деизм был основан на фактах природы, и не развивался с помощью логики метафизического замысла. Большое землетрясение 1 ноября 1775 года, которое уничтожило Лиссабон и около пятнадцати тысяч его жителей, укрепило позиции деистов, который использовали его в качестве доказательства своей теории, что Творец не вмешивается в работу своего творения.

Деисты принимали Бога Творца; но если его творение было создано в соответствии с его принципами, у него нет никаких причин для вмешательства в своё творение. Поэтому они считали все чудеса и откровения заблуждениями и суевериями. Они придерживались мнения, что человек был создан добрым, а моральные системы всех религий были получены из его правил поведения, которые содержатся в самой человеческой природе. Они настаивали на том, что все религии суть одно, и что религия, основанная на разуме, такая как деизм, следственно, должна стать универсально приемлемой. [xiv]

Всю свою жизнь Блейк боролся с деизмом. Он требовал уйти от скептицизма и тирании природы и разума, и закрепил за воображением силу создавать его порядок в пространстве, а своему сознанию - во времени.[xv] Его первая картина «Не существует естественной религии» была написана около 1788 года, и в ней он впервые освещает эту тему и высказывает своё основное возражение против деизма:

Не будь Поэтического и Пророческого, Философское и Экспериментальное было бы основой всех вещей и замерло, способное только повторять те же пустяки снова и снова.[xvi]

Блейк отрицал деистического Бога как далёкого, бесстрастного и недоступного. Он считал, что Бог активно живёт в человеке. Также Блейк возражал против деистического культа поклонения природе с его идеей, что мир всего лишь один из трех измерений, и что все в нем можно объяснить механической работой причины и следствия. Его позиция заключалась в том, что деисты были не сведущи в более глубоком уровне жизни, а её следствие, что все видимые события - результат духовного вмешательства. Блейк также возражал против этики деистов, т.к. он отрицал, что человек был по природе хорошим, и что этика, полученная от человеческих законов поведения, была непременно истинной. Он считал этику деистов единственной искусственной системой ценностей Добра и Зла, а Справедливость с её единым стандартом, пренебрегающей отдельным человеком и, следовательно, бесчеловечной. Он ассоциировал деизм со всеми языческими нравственными системами, в том числе Аристотеля, говоря, что они забывают и опускают высшие христианские добродетели гуманности, любви и прощения грехов. Наконец, он возражал против деистической психологии, которая учила, что высшей способностью человека является Разум, и он энергично заявлял, что творческое воображение является истинным кладезем нашего бытия [xvii] :

Я должен создать свою Систему, или буду порабощен чужой. Я не буду рассуждать и сравнивать, моё дело - создавать.[xviii]

Очарование Сведенборгом для Блейка заключалось, возможно, в том, что тот не ставил никаких ограничений воображению. Он может быть, поэтому, был гаванью для тех, кто искал убежища от буквальности, доминирующей в англиканской церкви в то время. Сведенборг приветствовал сверхчувственные видения, как доказательство непосредственного божественного опыта. Использование им образов в своих работах привлекало внимание Блейка, особенно его графические описания Рая и Ада. Концепция Рая Сведенборга была о девственной земле, чистой и бесплодной. Это было место отрицаний: земли, где зло никогда не приходило к жизни, потому что желание никогда не было пробуждено. Он учил, что человек должен направить свои надежды на достижение этой пустоты в высоте, что для ее достижения он должен отказаться от своих страстей и жить жизнью сдержанной и осторожной заботы о своей душе, подверженной грехам. Таким небесам Сведенборг противопоставлял Ад, который был источником всех человеческих эмоций, и который открывался под ногами человека как великая бездна, если он становился слишком глубоко вовлечён в дела этого мира.

С восторгом Блейк начал исследование трудов Сведенборга, аннотировав труд «О Божественной Любви». С помощью тщательной проверки его комментариев мы можем различить, как Блейк постепенно начал понимать, что человек не может отрицать, что страсть даёт самой жизни силу продолжать существовать, и что она присуща каждому творческому акту. Он заметил, что, возможно, можно было бы перенести эту энергию из одной формы в другую, но признавал, что это будет проявляться в некоем явлении опыта, отделённого от первоначального источника эмоций. По крайней мере, так может показаться. Чтобы прочно остановить свой взгляд, Небеса должны были заставить кого-то наткнуться на яму внизу. Никто не смел и подумать, что яма слишком большая, чтобы её безграничные глубины могли поглотить человека. Неустойчивое равновесие, которое Блейк пытался сохранить, создало напряжение, которое угрожало разорвать его на части. Его энергия широко использовалась для удержания в относительно статическое положение между противопоставлением совершенной благости отравляющего зла. Так как Блейк продолжал изучать работы Сведенборга, он начинал понимать, что это была просто другая догма, более образная, чем нынешняя деистическая религия Англии, в которой Блейк возвысился, но, тем не менее, всё ещё система ограничений и правил, которые отрицали сущность человека. Наконец, в настроении взбунтоваться, возможно, против ограничений в своей жизни, Блейк покинул последователей Сведенборга, но не без сильного влияния его доктрин. Горечь, возникающая в Блейке из осознания того, что его соблазнил образный языка Сведенборга в чуждую, но, тем не менее, структурированную ортодоксию, должна была быть озвучена в некоторых из его самых осуждающих сатирах в «Бракосочетании Рая и Ада».

Блейк приближался к кризису всего своего понимания религии, но он еще не в полной мере осознал это. Тревога омрачала его восприятие и проявилась в виде проекций на внешний мир. Он не опознал собственное беспокойство, вызванное разжиганием инстинктивных страстей, которые он строго отрицал, как именно беспокойство. Его зеркальное отображение на внешний мир наблюдал Блейк как волнения своего времени. Его собственное эмоциональное состояние предрасполагало его чувствовать симпатию к жажде крови, растущей в Англии, и, даже более, во Франции, в годы, предшествовавшие вспышке Французской Революции. «Божественное право королей»- принцип, с помощью которого коллективная концепция Божьей воли могла бы использоваться для подчинения людей, зеркально отражал концепцию Сведенборга о Боге, абсолютная доброта которого была сутью его природы. Это был вид божественной власти, который Блейк подвергал сомнению, т.к. размышлял над своими порывами. В «Бракосочетании Рая и Ада», он выясняет отношения между своим личным конфликтом и более широкими, коллективными конфликтами своего времени.

Большое влияние на развитие меняющихся религиозных точек зрения Блейка оказало чтение им работ Якоба Бёме (1575-1624), или Бёмена, как называл его Блейк. Бёме, известный как "Тевтонский философ", был одним из величайших мистиков своего времени. В своих трудах он напрямую имел дело со своими проблемами, которые беспокоили Блейка, потому что он боролся с понятиями Сведенборга о добре и зле; и Бёме был ключом к разрушению чар новой догмы, которая для Блейка заменила деистическое проклятие.

Родившийся в бедной немецкой семье, Бёме был отдан в сапожники, который уволил его, потому что в течение всей недели он был в мистическом экстазе. Он стал странствующим сапожником, а затем поселился в Гёрлице, где женился и имел шестерых детей. Около 1600, луч, отражённый от полированного металлического блюда, наполнил его светом Божьим и открыл ему тайны мироздания. В 1610 году, третья «вспышка» объединила его инсайты и вдохновила его писать. В 1612 году, его рукопись «Аврора» стала причиной его изгнания; но он оставил книгу незаконченной, и пообещал больше не писать. Затем, примерно 1618, он был так воодушевился писательством, что выпустил в свет около тридцати других книг в том и последующие годы.

Блейк, читая Бёме, должно быть, проникся идеей, что божественное вдохновение имело свойство, выходящее за рамки создания чувства единства с Богом. Оно также несло с собой обязательство принять побуждение этого вдохновения и следовать идеям, исходящим из него, пока они не будут запечатлены и переданы в неизменную форму. Видения того же качества, что переживал и о которых писал Бёме, также являлись и Блейку, когда он столкнулся с конфликтами, которые возникли из его расхождений с ортодоксией Сведенборга.

Часто упускается из виду, что работы Бёме, глубоко повлияли на Блейка, потому что они очень сложные. Бёме, борющийся записывать свои открытия, использовал язык Священного Писания, астрологии, Парацельса, тем самым положив начало школе, которая интерпретирует алхимию мистическим образом. Порой он был даже вынужден изобретать собственные термины, которые он называл «Языком природы». Интерес Блейка к Бёме был основным фактором в освобождении его от чувства необходимости связать свою жизнь с любой принятой традицией, будь она ортодоксальной или иконоборческой. Основанием для выражения идей был глубокий опыт в них как в личных откровениях. Блейк писал своему другу Флаксману[xix]: «Парацельс и Бёмен явились мне до Американской революции", и в то время он уже чувствовал, что это был «вдохновлённый Богом человек»[xx].

В те годы Блейк работал гравёром на Джозефа Джонсона, издателя и книготорговца, а также друга энтузиастов американской независимости и тех, которые с надеждой смотрели на революцию во Франции и планировали демократический, но бескровный проект для Англии. Джонсон давал еженедельные обеды для своих близких над своим магазином в Соборе Святого Павла, и там Блейк, возможно, встретил старого доктора Прайса, проповедника, который вдохновил Эдмунда Бёрка на «Размышления о французской революции», сторонника международного мира и веротерпимости, а также автора учения о способности человека к совершенствованию. Томас Пейн, уже находившийся под угрозой преследования правительством за его «Права человека», также приезжал сюда и говорил об этих идеях, вдохновлявших американскую борьбу за свободу. Однажды, когда Пейн обобщал свою подстрекательскую речь за ночь до того, как Блейк сказал ему, что он умрёт, если пойдёт домой, где, по сути, его ждал арест. Пейна спасло от виселицы это своеобразное чутьё Блейка, которое рассчитывало, и снова, казалось, предвидело, когда события достигали кульминации напряжения и больше не могли ожидать разрешения.

Если рассматривать это событие с точки зрения аналитической психологии, то окажется, что политически напряженная ситуация совпадала по смыслу с внутренней ситуацией самого Блейка, в котором напряжение приближалось к переломному моменту. Блейк был чувствителен к факту существования опасности, но он воспринимал её как внешнюю ситуацию, т.е. как угрозу для жизни Пейна. Спасая его, Блейк пытался усмирить своего собственного демона, но так как его поступок не был полностью понят в сознании, демон вскоре начал искать другой способ самовыражения.

Перемена в отношении, которая основывалась на ярости Блейка против любых принципов, которые он видел как ограничение своей свободы, и заставившая его изучать труды Бёме ещё усерднее, выразилась в его работе «Французская революция». Считается, что он начал её во второй половине 1789 года, и планировал сделать её в шести книгах. До нашего времени сохранилась только одна; остальные были утеряны, если, конечно, были написаны. Работа планировалась к публикации в 1791 году, но была остановлена либо по осторожности Джонсона, либо самим Блейком. В этой книге Блейк отвергает любые остатки терпимости, которые мог чувствовать к испуганной знати, которая всё ещё пыталась выдавать себя за представителей Бога на земле. Когда он писал о штурме Бастилии, он даже не останавливался на безжалостной ярости толпы, но на жалком состоянии семи живых трупов, шестерых мужчин и одной женщины, которых нашли за стенами темницы:

А в Башне по имени Тьма был одет
кандалами
(Звенья ковались все мельче, ведь плоть уступала железу -
и жало
Голую кость)…

невинности мстили, которая
скверне
Не покорилась: ножом пресекла растлевающий натиск
прелата, -
Ныне, как хищные птицы, терзали ей тело…

Заточен был силач, палачом
ослепленный,
В Башне по имени Рок - отсекли ему руки и ноги, сковали
Цепью, ниспущенной сверху, середку, - и только провидческой
силой
Он ощущал, что отчаянье - рядом, отчаянье ползает вечно,
Как человек - на локтях и коленях... [xxi]

(перевод В.Л. Топорова)

В этих людях Блейк увидел страшную судьбу жертв человечества, позволившего себе быть во власти по «божественной» причине. Заключенные не были теми, чьи души были покорены; скорее, они были теми, кто слушал желания своей природы. В чём было их преступление? Женщина «отказалась быть подстилкой министра, и ножом пресекла растлевающий натиск прелата». Один человек был «фаворитом фаворита». Другой «по велению совести с кафедры в граде Париже/ померкшим/ Душам вещал чудеса», пока другой «Света страшась, как в расщелине скальной, - пророчество /стало Пророку/ Вечным проклятьем». [xxii]

Если мы рассматриваем эти строки как замаскированные субъективные проявления собственных проблем Блейка, то, похоже, что Блейк, по своей вспыльчивой природе, видит особенности заключённого в Бастилии как их способ выразить себя, а затем быть наказанным за это самовыражение. Горьким ответом Блейка агонии заключённых было провозглашение своей собственной агонии, которая объединяется с агонией людей, разрывающихся между внутренним желанием вести себя согласно личной воле и в то же время существовать без трений с предполагаемым законом и порядком коллективного общества.

Бастилия была огороженной крепостью, где были заключены преступники, признанные таковыми за нарушение законодательства государства. Хотя государство сдерживало и не знало о возрастающем стремлении к более свободной жизни под руководством более умеренного правительства, о его свержении возвестило падение Бастилии; падение не привело к более упорядоченному политическому климату, как ожидалось. Напротив, само взламывание решёток предвещало период анархии, в котором революционеры были залиты той же кровью, что и их повелители. Понимал ли Блейк, что его собственная внутренняя революция приведет к ужасам, которые будут блекнуть по сравнению с его описанием падения Бастилии; задаешься вопросом, имел ли он мужество восстать против духовных рамок, в которых он существовал, как он поступил, когда обратился к написанию «Бракосочетания Рая и Ада». В ходе Французской революции он воспринимал пришедшее состояние растерянного упадка как реакцию революционного общества против прорыва групп заключённых. Психолог может интерпретировать это явление как указание на подавление его собственного эго мощным содержимым, исходящим из бессознательного. Оба способа переживания ситуации подразумеваются в словах, с которыми архиепископ Парижа обращается к французскому монаху, как он передаёт слова пожилого человека в белых одеждах, который явился ему и разбудил, когда король «спал в полночь в своей золотой башне»:

Двери Хаоса треснули, тьмы
неподобных
Вырвались вихрем огня - и священные гробы
позорно разверсты,
Знать омертвела, и Церковь падет вслед за нею, и станет
пустыня:
Черною - митра, и мертвой - корона, а скипетр и царственный
посох
С грудой костей государевых вкупе истлеют в час
уничтоженья…

Выронят плуг, и падут в борозду - нечестны, непростимы,
неблаги,
Мытарь развратный заменит во храме жреца;
тот, кто проклят, - святого;
Нищий и Царь лягут рядом, и черви, их гложа, сплетутся
в объятье!" [xxiii]

Мона Уилсон, в своей биографической работе о Блейке[xxiv], показывает свою осведомленность о связи между политическими событиями и личным духовным переворотом, который Блейк испытывал одновременно с ними, когда она пишет, что в схеме французской революции автор явно не доволен ролью лишь политического революционера, но чувствовал свой путь к подрыву метафизической догмы. Она предположила, что Блейк был в таких тесных отношениях со своим личным бессознательным и с более широкими бессознательными мирами, что его душевное переживание в какой-то момент объединилось с коллективным опытом, что коллективное вливалось в него и через него, и что в некоторых ситуациях он был неотличим от него. Эта теория, кажется, подтверждается инцидентами в жизни Блейка, когда он показал свою способность поддерживать видения, которые были не только за рамками сенсорных способностей обычного человека, но также выходили за рамки личного опыта самого Блейка.

Он обладал таинственным качеством, которое было узнаваемым в отдельных людях во все времена, но его не могли определить. Был ли это дар «гения» - популярный термин, но не совсем понятный,- весьма сомнительно в случае Блейка, для его инсайтов неизменно более развитых, чем его способы их выражения. При изучении его ранних работ, можно почувствовать, что поэзия и проза, эскизы и маленькие иллюстрации похожи на освещение множеством свечей огромных извилистых пещер. Переходя к горе материалов, которые составляют его более поздние работы (он сам говорил, что написал больше, чем Шекспир и Мильтон вместе взятые[xxv]), просматривая страницы, заполненные рассказами о таинственных персонажах с загадочными именами, которые вовлечены в колоссальные и быстро сменяющиеся действия мирового масштаба, можно удивляться блеску его видения. Читатель, который непоколебим в своей преданности логике, будет впечатлён ограничениями своей способности упорядочить это изобилие образов в единый смысл.

Как мы уже указывали, написание книги, «Бракосочетание Рая и Ада», стало поворотным пунктом в творческом развитии Уильяма Блейка. В молодости он развил в себе сильное эго, что нашло отражение в его способности принимать твердую позицию по отношению к социальным и политическим течениям своего времени, к выстраиванию карьеры, к тому образу жизни, который, казалось, успешно совместим с его врожденными способностями. Небольшое стихотворение, которое он написал еще в юности, раскрывает его чувства в то время, когда музы уже не управляют человеком. Это позволяет предположить, что он начал нащупывать голос вдохновения, который находится где-то за пределами эго, но он еще не развил отношения с ним. Известно о наличии за пределами непосредственно области сознания, которое является ключом к творческой энергии, он сетовал на неспособность человека воспользоваться ей.

К МУЗАМ
На склонах Иды затененных,
В чертогах, что Восток воздвиг, -
В покоях, солнцем напоенных,
Где песнопений смолк язык,

Вы обретаетесь, богини,
Иль в небесах, среди миров?
Иль в тех слоях, где воздух синий
Рождает музыку ветров?

Или под лоном вод зеркальных
Вы, девять богоравных дев,
Средь рощ коралла, скал хрустальных
Сошлись, поэзию презрев?

Как вы могли забыть о чудной
Любви к певцам ушедших лет?
Ослабли струны, звуки скудны,
Нот мало, искренности нет! [xxvi]

(перевод В. А. Потаповой)

Нортроп Фрай отметил, что говорили, что «в этом стихотворении восемнадцатый век теряет интерес к музыке». Он говорит, что восемнадцатый век был слишком здоров, чтобы испустить дух из-за такой мелочи. Возможно, было бы лучше сказать, что в «Бракосочетании Рая и Ада» век Свифта, Стерна, Филдинга и Хогарта погружается в энергичную бетховенскую коду, которая, хоть и связана органично с тем, что происходило раньше, содержит много нового и наполняется признаками последующих частей. [xxvii]

По мере взросления Блейк, все больше и больше сосредотачивал своё внимание на процессах своей внутренней жизни. Он вырос менее обеспокоенным событиями, которые происходили в мире в целом, и, когда он писал о них, он, как правило, имел дело с ними символически, как с выражением сил, лежащих в основе и более глобальных движений. Он перестал крепко держаться за объективную реальность, т.к. в его собственном мышлении объект начал сливаться с символом, результат чего никогда не сможет быть до конца определён или понят.

Символ представляет собой видимое изображение со своим собственным смыслом, за которым скрыт невидимый, более глубокий смысл. Как писал Бахофен, «Слова делают бесконечное конечным, а символы несут разум за пределы конечного мира становления в бесконечный мир бытия. Они пробуждают намеки; они знаки невыразимого, и потому неисчерпаемы» [xxviii].

Поскольку Блейк стал более и более активно затрагивать символизм в своих произведениях, его эго как фактор стало доминировать намного меньше. Он подходит к осознанию того, что творческий дух нельзя просто заставить работать, но что он молит о помощи и пассивной восприимчивости к его излияниям. Этот дух был присущ творческой личности, и все же большую часть времени находился за пределами его сознания. «Бракосочетание Рая и Ада» это запись приверженности Блейка этому духу, что соответствует древней концепции муз. Часть его эго была принесена в жертву музам, а рациональное отношение отступило в лице склонности к иррациональному. С этого времени его произведениях не были больше выдержаны во фразах обыкновенных писателей, но, казалось, приходили из источника, отличного от тех, что он использовал в прошлом, источника за пределами контроля сознания. Как Якоб Бёме, он должен был отказаться от себя в пользу этого другого; и в будущем он будет начинать свои работы с воззваний, таких как это:

Вечные, я слышу ваш звонок с радостью,
Диктуйте скорые крылатые строки и не страшно мне
Раскрыть ваших тёмных видений мучения. [xxix]

Мне кажется, что потерянный дух муз вернулся к Блейка как «Вечные» во время написания заключения «Бракосочетания Рая и Ада». Вечные являются носителями символов, которые устанавливают с Блейком, а через него и с читателем, контакт с тайнами неизвестного. Трудно читать «Бракосочетание» с полным пониманием, потому что ни одна часть его не может быть истолкована в буквальном смысле. Несколько критиков в последние годы пытались интерпретировать их, и каждый из них выступил с различными гипотезами, основанными на исторических предпосылках или литературной критики. Я попытаюсь не использовать ни один из этих подходов. Поскольку выражение внутреннего переживания сосредоточено на объединении противоборствующих сил рациональной и эмоциональной природы человека, я считаю, что психологическое исследование может пролить свет инсайтов в процесс, с помощью которого символическая литература задумана и написана, и посредством которых она может быть понята на многих уровнях. Я постараюсь понять, как сам Блейк постигал источники своей творческой энергии - той энергии, которая, в годы, последовавшие за завершением этой работы, привели его, к череде большого количества работ, включающих мистически сильную мифологию, известные как пророческие.



[1] «Век Разума» (The Age of Reason) — последний из знаменитых трактатов Томаса Пейна, в котором содержится весьма смелая для своего времени критика Библии, богословия и организованной религии. Термин «век разума» стал в США синонимом понятия «эпоха Просвещения».- прим. перев.



[i] Gates of Paradise, K, p. 760.

[ii] A. Gilchrist, p. 6.

[iii] Ibid.

[iv] Jerusalem, K, p. 730.

[v] Poetical Sketches, K, p. 3.

[vi] Op. cit., p. 11.

[vii] Op. cit., p. 6.

[viii] Op. cit., pp. 9-10.

[ix] Songs of Innocence, K, p. 120.

[x] A. Gilchrist, p. 59.

[xi] Ibid.

[xii] Songs of Innocence, K, p. 120.

[xiii] Harold Bloom, Blake’s Apocalypse, A Study in Poetic Argument, p. 17.

[xiv] S. Foster Damon, A Blake Dictionary, pp. 100-101.

[xv] There Is No Natural Religion, K, p.97

[xvi] Bloom, p. 16.

[xvii] Damon, Dictionary, p. 101.

[xviii] Max Plowman, Introduction to the Study of Blake, p. 127.

[xix] To John Flaxman, 12, Sept. 1800; K, p. 799.

[xx] Damon, Dictionary, p. 39.

[xxi] The French Revolution, K, pp. 135-136.

[xxii] Ibid.

[xxiii] Op. cit., pp. 140-141.

[xxiv] Mona Wilson, The Life of William Blake, pp. 55-56.

[xxv] A. Gilchrist, p. 258.

[xxvi] Poetical Sketches, K, f>p. 10-11.

[xxvii] Northrop Frye, Fearful Symmetry, p. 201.

[xxviii] Jolande Jacobi, Complex / Archetype / Symbol in the Psychology of C. G. Jung, p. 78, quoting F. Creuzer, Symbolik und Mythologie der alten Volker, I, 1810, pp. 63, 64.

[xxix] The Book of Urizen, K, p. 222.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики