Версия для печати
Суббота, 08 июня 2019 15:35

Джозеф Кэмпбелл, Маски бога, Глава_10 Мифологические этапы неолита

 Джозеф Кэмпбелл, Маски бога,

Глава 10

 

МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ЭТАПЫ НЕОЛИТА

 

 

  1. Великий Змей в мифологии ранних земледельцев
    (о. 7500 до н. э.?)

 

Говорится, что как-то раз отправилась девушка в лес. Там ее заметил змей. "Иди ко мне!" сказал он. Но девушка ответила: "Кому захочется иметь тебя мужем? Ты змей. Я не выйду за тебя замуж." Он ответил: "Пусть тело у меня змеиное, но я говорю как человек. Иди же ко мне!" И она пошла с ним, вышла за него замуж и, некоторое время спустя, родила от него мальчика и девочку; после этого ее муж змей отправил ее прочь со словами: "Уходи! Я сам позабочусь о них и обеспечу их пищей."

Так он и сделал. Однажды змей сказал им: "Идите и наловите немного рыбы!" Когда они вернулись, выполнив его поручение, он сказал: "А теперь приготовьте ее!" Но они ответили ему: "Солнце еще не встало." Когда солнце взошло, рыба несколько согрелась, однако они не стали дожидаться пока она изжарится полностью и съели ее как есть, сырую и с кровью.

Тогда змей сказал: "Должно быть вы духи, раз едите свою пищу сырой. Может скоро вы и меня съедите. Ты, девчонка, оставайся здесь! А ты, парень, полезай-ка ко мне в живот!" Мальчик испугался и спросил: "Зачем же мне это делать?" Но змей поторопил его: "Живее!" и он забрался к нему в желудок. Змей сказал ему: "Возьми там, внутри, огонь и принеси его твоей сестре! Выходи же - отныне ты будешь собирать кокосовые орехи, ямс, таро и бананы!" И мальчик выбрался оттуда, неся с собой огонь, добытый из желудка змея.

Затем они, последовав указанию змея, собрали корни и фрукты, зажгли пламя с помощью головни, которую вынес с собой мальчик и приготовили еду; после того, как они испробовали этой еды, змей спросил: "Так что же, какая еда вам больше по вкусу, моя или ваша?" И они ответили: "Твоя! Наша намного хуже."[1]

Перед вами типичная земледельческая легенда, которая, в тех или иных вариациях, была в ходу практически на всем протяжении тропической дуги первичной миграции, тянущейся от Африки на восток (вдоль южной стороны Эльбрус-Гималайской горной цепи) к юго-восточной Азии, Индонезии и Меланезии; конкретно эта легенда родом из примитивного анклава, расположившегося в отдаленном восточном уголке этих обширных тропических владений - островов Адмиралтейства, приютившихся к северу от побережья Новой Гвинеи.

К сожалению, у нас не так много археологических данных, относящихся к палеолиту юго-восточной Азии;  однако исходя их тех обрывочных сведений, что нам известны, мы можем заключить, что в плане изготовления изделий каменного века регион значительно отставал от Африки. Более того, согласно наблюдениям профессора Роберта Гейне-Гельдерна: "Похоже, что палеолит длился здесь значительно дольше, чем в других частях света. По всей видимости, палеолитические культуры сохранялись во многих частях региона, особенно же в западной Индонезии, вплоть до второго тысячелетия до н. э., а в некоторых местах еще и дольше."[2]

Большинство из мифологических сюжетов, обнаруженных в этом занимательном регионе, вне всяких сомнений очень древние. Однако, как мы видели на примере легенды о господине Варане и госпоже Цивете, выступающих в ролях Таммуза и Иштар, даже самые примитивные культурные традиции могут впитывать в себя идеи более развитых. С другой стороны, мы видим культуры, отличающиеся поразительным консерватизмом: так, современные охотники за головами с острова Борнео проводят точно такие же манипуляции с черепами, какие проводились, по всей видимости, солойским (нгандонгским) человеком о. 200,000 гг. до н.э. Что же нам думать, когда мы сталкиваемся с сюжетом о деве и змее среди примитивных папуасских народностей? Считать ли нам его следствием регрессии легенды о падении из райского сада, или же полагать его примитивным ее вариантом? Да и известно ли вообще, где и когда впервые зародился этот мифологический сюжет?

Логично предположить, что он впервые появился где-то в области дуги первичной тропической миграции, которая шла от Африки, через Аравию на Ближнем Востоке, к Индии, Юго-Восточной Азии, Индонезии и Меланезии. На примере распространения палеолитических инструментов мы уже убедились* в существовании широкого и достаточно стремительного процесса диффузии на всем протяжении этой территории; и все же, обычно выделяется два главных региона: (а) территория между Африкой и Индией; и (б) между северной и центральной Индией, юго-восточной Азией и Индонезией с Меланезией. В первом регионе, наряду с грубыми "галечными" изделиями, был обнаружен также ряд достаточно развитых форм палеолитического ручного топора; во втором же - лишь относительно грубые типы рубил. К тому же в первом наблюдаются явственные следы диффузии микролитов капсийской культуры, которая не добралась до второго. Таким образом, выходит, что регион а является более древним, а также он, по всей видимости, культурно доминировал вплоть до конца палеолита.

До сих пор не установлено, где именно были сделаны первые шаги к культивированию растений. Менген предполагал, что в тропиках Южной Азии;[3] Гейне-Гельдерн охарактеризовал предположение как маловероятное, однако не предложил никакой альтернативы.[4] Полагаю, что единственной возможной альтернативой могут выступать западные территории региона а; скорее всего земледелие зародилось именно здесь, а вместе с ним - и наш миф о змее и деве, который, как мы знаем, тесно связан с идеей культивирования растений.

Ранее мы уже упоминали о биологической теории "зоны гоминизации": существовании некогда на земле обширной, идентичной на всем протяжении, изолированной области, обитатели которой - группа тесно связанных индивидуумов, одновременно подверглись ряду генетических мутаций, что и привело к появлению многообразия человеческих видов.[5]* Теперь я хотел бы предложить аналогичную теорию происхождения как нашего мифа, так и искусства культивирования растений, с которым он тесно связан. Нам известно наверняка, что на всем протяжении региона а активно велся процесс обмена знаниями и технологиями; не такой стремительный, конечно же, как в наши дни - на что сейчас требуются считанные секунды, тогда занимало несколько веков, однако от этого не менее результативный. Таким образом мы можем считать этот обширный регион континуумом, на всем протяжении которого поддерживался примерно идентичный уровень культуры, а вместе с ним - и идентичное состояние психологической готовности к импринтингу, готовности к "запечатлению" идентичному тому у дочери профессора, описанному нами ранее.* Таким образом, всю эту территорию  можно считать обширной, идентичной на всем протяжении, изолированной областью, обитатели которой - группа тесно связанных индивидуумов (а именно, представители недавно развившегося вида Homo sapiens), одновременно подверглись ряду сходных импринтов, "запечатлений" которые, все возрастая в количестве, привели к появлению ритуала и связанного с ним мифа. Мы можем назвать эту область - "зоной мифогенизации" и в задачи науки должна входить идентификация подобных зон и проведение четких различий между ними и "зонами диффузии", а также зонами позднейшего развития и последующего кризиса.

Что до нашего мифа, нам точно не известно, в каком именно уголке обширного региона а какой-либо из женщин, мирно собирающих съедобные корни в лесу, пришла в голову здравая мысль о том, что практичнее было бы выращивать эти корни самостоятельно в определенном месте; не известно нам также, была ли эта мысль вдохновлена соображениями практичности или же возникла в процессе "запечатления" и связанного с ним ритуального действа. Однако наверняка известно, что этот миф и земледелие обладают сходными функциями и этот миф распространен среди земледельцев; также возможно, что он возник спонтанно, одновременно в нескольких разных точках этой территории, подготовленной к его принятию; и наконец, что с течением некоторого времени, не столь долгого с точки зрения палеолита (скажем, тысячи лет), эти мифы и ритуалы, наряду со связанными с ними технологиями земледелия, полностью распространились по всей территории дуги. Таким образом, предполагаемой датой будет о. 7500 г. до н. э.

Однако следует помнить, что, так как мифология богини намного предшествует этой (она появляется в виде ориньякских фигурок практически одновременно с появлением Homo sapiens на доисторической сцене) миф о деве и змее следует понимать как развитие более древнего сюжета. В захоронении ребенка с мальтийской стоянки, наряду с около двадцатью женскими фигурками, был обнаружен также металлический диск со спиральным узором на одной стороне и тремя змеями, похожими на кобр, на другой. Еще одна спираль была выгравирована на боку фигурки рыбы из мамонтовой кости. Ребенок был свернут в форме зародыша и уложен лицом на восток. К тому же в могиле было несколько птиц из слоновой кости.

Из легенды в высшей степени примитивного папуасского племени Байнинг из Новой Британии мы узнаем, что однажды солнце созвало вместе все живое и спросило, кто из них хочет жить вечно. К сожалению, человек неверно выполнил указания солнца и поэтому теперь только камни и змеи живут вечно, а человек - нет. Если бы человек тогда подчинился солнцу, он смог бы время от времени сбрасывать свою старую кожу, подобно змеям.[6]

На металлическом диске перед нами предстает символическое изображение змея - обладателя вечной жизни, на обратной же его стороне мы находим лабиринт смерти; фигурки птиц - олицетворение посмертного вознесения души, подобного тому во время транса шамана; расположение лицом к восходящему солнцу; поза зародыша - столь много деталей, собранных в одной могиле, которая расположилась на стоянке, где помимо нее было обнаружено еще двадцать статуэток богинь и ряд церемониально захороненных животных* свидетельствуют о том, что в конце палеолита уже существовала достаточно развитая мифологическая система, в которой воспевалась богиня духовного перерождения, уже тогда  ассоциировавшаяся с символами, которые гораздо позднее, в эпоху неолита снова возникают в культе Иштар-Афродиты: птицей, рыбой, змеем и лабиринтом.

И снова миф ставит нас перед вопросами постоянства в изменчивости или, как говорит Джеймс Джойс, перед тем, что "вечно все то же, но в разных обличьях." В частности в рамках этого вопроса, неизменной составляющей, безусловно, является женщина, что обусловлено как особенностями ее восприятия жизни, так и ее роли в качестве некоего импринта (совокупности знаний о мире), который мужчине надлежит усвоить. Неандертальские захоронения и медвежьи святилища (самые ранние из известных нам доказательства наличия религиозной жизни), свидетельствуют о том, что уже тогда начали вестись попытки преодоления импринта смерти. Однако женщина не менее загадочна, чем смерть. Разве не столь же загадочно таинство деторождения? Или образование материнского молока? Или ход менструального цикла, связанный с фазами луны? Созидательный потенциал женского тела поразителен сам по себе. Так и выходит, что мужчинам, для проведения своих ритуалов (будь то инициируемые, жрецы, шаманы и кто угодно еще) необходимо облачиться в магические одежды, в то время как наибольшим источником магических сил для женщины является ее собственное тело. Поэтому в своих первичных проявлениях, будь то палеолитические или неолитические фигурки, она предстает в форме обнаженной богини, где акцент сделан на символических частях ее собственного тела.

Женщина, как олицетворение магических врат, через которые души вступают в этот мир, естественно противопоставляется смерти - вратам, через которые они этот мир покидают. Теология здесь неуместна и перед нами предстает лишь ум, ошеломленный этим неприкрытым олицетворением загадок и таинств вселенной, и желающий обладать сосудом, содержащим столь поразительное могущество. Вспомним, что воин блэкфут, прежде чем отправиться на охоту, дает наказ своим женам, что они должны молиться и оставаться в вигваме. Полагаю слово "молиться" здесь - следствие современной интерпретации при переводе и гораздо точнее было бы употребить выражение "творить магию", ведь, как мы уже убедились, мужчинам на охоте была необходима магическая поддержка их женщин. Так или иначе, на территориях, занятых великими охотничьими угодьями нераздельно доминировала мужская психология, ведь установившийся образ жизни, требовавший наличия охотничьих умений, открывал для мужчин и их эго безграничные возможности к браваде и повышению своего престижа - в таких условиях, женский принцип, конечно же, был отодвинут на задний план и служил лишь в качестве вспомогательного средства для достижения целей, устанавливаемых и исполняемых мужчинами. Роль богини и ее земных проявлений (женщин) ограничивалась лишь поддержкой мужчин в их сложных задачах, но она не могла посягать на их власть, менять доминирующую концепцию восприятия мира. Поэтому во всех мифологиях этого мира (или тех, что составлены в духе этого мира) ключевым мотивом всегда является достижение: достижение вечной жизни, магических сил, царства Божьего на земле, просветления, благосостояния, жены доброго нрава и далее в этом роде. Доминирующий принцип - do ut des: "Дай и тебе воздастся" - "Я отдаю Тебе, о Господь, чтобы Ты, взамен, дал мне что-то хорошее, будь то в этой жизни или следующей."

Однако в более податливых областях, занятых тропиками, женская сторона не ограничивалась вспомогательной ролью и могла стать доминирующей, устанавливая (основываясь на своем опыте восприятия) иные главенствующие темы в культуре и мифе. В мифе о змее и деве мы явно прослеживаем доминирующее женское влияние, а именно: (1) девушка, готовая вступить в брак (нимфа) ассоциирующаяся с мистериями деторождения и менструации, которые в свою очередь (наряду с женским чревом) идентифицируются с луной; (2) оплодотворяющее мужское семя, идентифицируемое с земными и небесными водами и представляемое в образе змея, обладающего фаллической, текучей, подобной молнии формой, которому дева обязана своей трансформацией; и (3) восприятие жизни в ее изменениях (трансформации, смерти, новом рождении).

Проведение аналогии смерть-возрождение - убывающая-растущая луна; подобно тому, как вода поглощает и растворяет оболочку семени, что ведет к его прорастанию, так и луна, поглощается тьмой, чтобы затем снова засиять на небе, сбросив старую оболочку; соотнесение лунного и растительного циклов с чередованием поколений, а также с некоторыми формами религиозного экстаза, где глубокая меланхолия сменяется резким всплеском блаженства - все вышеперечисленные аналогии, должно быть, существовали тогда так же, как и сейчас и служили источником восхищения и вдохновения для более чутких и вдумчивых особей нашего вида, которых, в те времена, вполне могло быть поболее, чем сейчас.

В процессе диффузии, эти мифологические образы чудовищного змея и девы, а также способы их ритуального отыгрывания были перенесены из зоны мифогенизации региона а сначала в близлежащий регион б, а затем на юг к около тихоокеанской зоне и на северо-запад от региона а к Средиземноморью. Таким образом, занимательный миф о девушке, чем муж змей наделил их детей огнем, данный нами в начале этой главы, почти наверняка является потомком той же самой традиции, вдохновившись которой, обитатели Средиземноморья создали свои легенды о Персефоне и Еве.

Однако поразительно то, что в версии легенды, данной на островах Адмиралтейства - более примитивной, сохранившейся с протонеолитических времен, полностью отсутствует противопоставление, над которым столь долго ломал голову Ницше, между мифами о женском падении и похищении огня мужчиной - они оба растворены в едином образе, лишенном этого кажущегося противоречия.

Вот такие вот смещения акцентов, которые мы находим в примитивных мифах или мифах далеких земель, помогают нам заново прочесть символы нашей собственной традиции, когда-то бывшие легкими и гибкими, а ныне - плотно закостеневшие.

 

 

  1. Зарождение цивилизации на Ближнем Востоке
    (о. 7500-2500 гг. до н. э.)

 

Пользуясь концепцией "зоны мифогенизации", описанной нами ранее, мы можем обрисовать основные этапы развития истории богов.

 

Этап I мы обозначили как Стадию Плезионтропа Нам неизвестно где в этот период могли зародиться мифологическая и ритуальная системы и существовали ли они вообще. Если ученые палеонтологи смогут прийти к решению вопроса о том, где именно находится  изначальная "зона гомогенизации" - тот земной уголок, где представители нашего вида решили отделиться от своих менее игривых, более "взрослых", суровых, занятых вопросами выгоды товарищей и выдумали для себя новую игру со своими правилами, не ограничиваясь лишь участием в вечной игре природы, мы присоединимся к ним, обозначив эту зону, также, "зоной мифогенизации".

Объем мозга плезиантропа оставляет желать лучшего, а свидетельств его жизнедеятельности столь мало, что о его жизни мы можем только гадать. Однако наверняка все гоминиды того времени, как пигмоидного, так и гигантского типа, должны были реагировать (как и все животные) на стимулы как окружающей среды, так и своего тела и возникающих социальных ситуаций. Кроме того, они скорее всего также могли радоваться, не менее чем шимпанзе Кёлера, своим играм, новым способам взаимодействия и прочим выдумкам. Конечно же, подобные игры еще не являются ритуалами. Однако если мозг плезиантропа был в состоянии манипулировать некими паттернами мысли и движения, то можно считать, что почва для "запечатления" уже была подготовлена. Если такому "запечатлению" подвергся индивиддум (мы можем сравнить это с "запечатлением" круглым, гладким камнем, которое развилось у шимпанзе[7]*) - это уже могло стать первым зачатком менталитета шаманизма, если же "запечатлению" подвергалась целая группа (аналогично тому, как  шимпанзе были захвачены своим танцем дервиша или танцем вокруг шеста[8]*) это могло вылиться в некое подобие культа. Передаваясь от поколения к поколению, игра могла постепенно превратиться в традицию. А жизнеспособность этой традиции зависела бы от степени ее апеллирования к чувствам, т. е. способности пробуждать и направлять жизненную энергию. Вкратце, если плезиантроп, помимо паттернов движения, мог также изобретать мыслительные (некие мифологические ассоциации, которые сопровождали бы его ритуальные игры), мы могли бы считать его первой главой нашего труда.

Однако единственным материальным доказательством существования чего-то подобного является подмеченный профессором Дартом любопытный способ отделения ими головы и хвоста от туловища животного. Основываясь на этих свидетельствах, можно гипотетически предположить, что культ жертвоприношения животных и связанный с ним игровой сюжет о "жизни после смерти и радостном возвращении души в свою обитель" уже тогда начал свою блистательную карьеру. Суть психологической составляющей этого игрового сюжета была изложена Рохеймом в его формуле: "Убитый становится отцом." В таких условиях естественно почитание убитого ради пищи животного, при условии, что члены общества на самом деле являются гоминидами, а не животными. И плезиантроп, по всей видимости, был таковым, учитывая тот факт, что для забивания добычи он пользовался дубинкой - орудием, а не кидался на нее с голыми руками.

 

На II этапе, а именно - питекантропа (о. 400,000 гг. до н.э.) мы наблюдаем процесс диффузии из "зоны мифогенизации" (вероятно это была Южная, либо Восточная Африка) в двух направлениях: (1) на север, в Европу (гейдельбергский человек) и (2) на юг, через тропическую дугу в Яву (питекантроп), а оттуда - на север, вверх по тихоокеанскому побережью, в Пекин (синантроп). Таким образом, для примитивного мифологического культа животных (если таковой существовал), регионы (1) и (2) являлись "зонами диффузии".

Однако здесь появляются два новых феномена, которые, по всей видимости, знаменуют собой зарождение двух новых "зон мифогенизации". Первый феномен - развитие нового, изящного типа ручного топора в западном секторе тропической дуги (от Африки до западной Индии) и в Европе; второй - появление огня в ужасающем логове пекинского человека. Профессором Дж. Е. Веклером было установлено, что на протяжении большей части раннего ледникового периода восточная часть тропической дуги была отрезана от западной с одной стороны пустыней, а с другой - льдом, вследствие чего человеческая эволюция в этих двух регионах протекала различными путями.[9] На западе, как уже было отмечено нами ранее,* развились прекрасные, симметричные виды каменных орудий, некоторые из которых были настолько велики и изящны, что, по всей вероятности, служили исключительно для ритуальных целей. На юге же каменные орудия не претерпели каких-либо существенных метаморфоз, однако там впервые был добыт огонь. Таким образом мы можем заключить, что на западе мифология и ритуальная символика, были изначально связаны с образом топора, который в мифах и культах более поздних эпох стал ассоциироваться с громом (молот Тора, молния Зевса, Индра и т.д.), на юге же, все мифологические образы и ритуальные практики были связаны с огнем (например, поклонение солнцу). Мы не знаем, какими были персонажи этих ранних мифологий; однако занимателен тот факт, что в более поздних мифологиях гром всегда ассоциируется с богом мужчиной, в то время как на востоке огонь часто выступает в качестве дара, или даже олицетворения богини. Раннее мы уже упоминали об айнской богине домашнего очага и отметили также, что ее имя, Фудзи, происходит от имени священного вулкана Фудзияма. На Гавайских островах есть богиня Пеле, которая является покровительницей опасного, однако любимого всеми вулкана Килауэла - обители усопших вождей, в которой они вечно предаются своим царственным увеселениям в окружении языков пламени. Также и на острове Малекула в Меланезии считается, что после смерти всем предстоит пройти по пути, ведущему к вулкану, на страже которого стоит богиня. В Японии солнце - богиня, а луна - бог; также дело обстоит и в Германии, где солнце женского рода (die Sonne) , а луна - мужского (der Mond), но как только мы пересекаем Рейн, во Франции, солнце уже мужского рода (le soleil),а луна - женского (la lune.)

На самом деле, к востоку от Рейна существует достаточно обширная мифологическая территория, где бытует миф о брате луне и сестре солнце. Вкратце, в истории говорится о девушке, которую по ночам посещал ее любовник, которого она никогда не видела. Но вот однажды, она решила во что бы то ни было узнать, кто же он такой, и на следующую ночь испачкала руки углем и, обнимая его, оставила след на его спине. На следующее утро она увидела отпечатки своих рук на спине собственного брата и вскричав от ужаса, пустилась прочь. Она - солнце, а он - луна.

С тех самых пор он преследует ее. И по сей день мы можем заметить отпечатки ее рук на его теле, а когда у него получается схватить ее, случается затмение. Миф этот был известен индейцам Северной Америки, а также племенам северной Азии и, вполне может быть, является очень древним.

Безусловно, было бы нелепо противопоставлять огонь, как женский атрибут грому, как мужскому, основываясь на предположении о существовании каких-то зон мифогенизации 400,000 летней давности, однако нельзя отрицать того, что некоторые свидетельства полярности существуют, и разве так уж невероятно предположить, что на глубинном уровне двух наших культур, восточной и западной (которые таят в себе намного более глубокие различия, чем принято думать) все еще идет процесс взаимодействия между Богом Грома и Богиней Огня.

 

О III этапе, стадии Неандертальца (о. 200,000-75,000/25,000 гг. до н.э.) нам известно по находкам, сделанным в Центральной Европе, которые свидетельствуют о наличии в то время уже развитой, состоявшейся системы мифов и ритуалов: церемониальные захоронения с атрибутикой и святилища с медвежьими черепами, притаившиеся на вершинах гор. Профессор Веклер предположил, что неандерталец пришел в Европу с востока, пройдя через тундру, и здесь он был первым, кто начал использовать огонь.[10] Насколько мы помним, синантроп, который овладел огнем уже  о. 400,000 гг. до н.э., был каннибалом; так же дело обстоит и с неандертальцем - ранее мы уже упоминали об обнаруженных на стоянках Крапина и Эрингсдорф вскрытых черепах.* Черепа в таком же состоянии были также обнаружены на Яве, среди останков солойского (нгандонгского) человека - восточного современника неандертальца; а в наши дни, охотники за головами на Борнео вскрывают черепа точно таким же образом, как это делали их солойские предшественники.* Таким образом, мы можем предположить, что среди неандертальцев и солойцев практиковалась некая ранняя форма охоты за головами, которая сопровождалась ритуальным каннибализмом; если верить этому, мы можем провести ассоциативный ряд еще дальше в прошлое, к плезиантропу, который, как известно, обезглавливал как людей, так и животных и таким образом у нас будут все основания предполагать, что этот ужасающий культ является самым ранним религиозным обрядом человеческого вида.

Однако, обращаясь к вопросу применения огня в те времена, мы с удивлением узнаем, что несмотря на то, что низколобые синантропы копошились у своего очага уже начиная с о. 400,000 гг. до н.э., а неандертальцы - с о. 200,000, эти алчные дикари пожирали свои обеды, состоящие из свежего мяса и мозгов, как животных, так и человеческих, в абсолютно сыром виде. Готовить пищу научились гораздо позднее, среди более развитых рас, относящихся к периоду пещерных святилищ, о. 30,000-10,000 гг. до н. э.

Но зачем же им тогда нужны были очаги?

Предполагалось, что они использовали их для обогрева пещер[11] и, пожалуй, практическое их применение этим и ограничивалось. Однако, если дело и обстояло так, все же возникает вопрос, каким чудом синантропу могла прийти в голову гениальная мысль о том, что лесной пожар или извергающийся вулкан может послужить для этих благородных целей.

Возможно, ответ на этот вопрос мы можем найти в ритуале айнов, который служит для увеселения убитого медведя, пока тот ведет свою ночную беседу с богиней очага;* мы видим, что в рамках этого ритуала огонь выступает не просто в качестве средства согревания, но как вместилище божественного духа. Самые первые очаги также могли выступать в роли святилищ, а огонь в них - почитаться сам по себе, являя олицетворение божественного образа или примитивного фетиша. При таком раскладе дел практическое применение огня уходило на второй план, и, поэтому, было найдено только со временем.

Тем вероятнее становится это предположение, если учесть, что и по сей день священный огонь служит как для сакральных обрядов, так и для светских мероприятий. Во многих местах, ключевым, решающим ритуалом во время бракосочетания является разжигание очага в новом доме, и затем, в обязанности домашнего культа входит сохранение и поддержание этого огня. Практически в каждом развитом религиозном культе нам встречаются понятия вечного и жертвенного огня. Вестальный огонь в Риме и жрицы, его охраняющие, не служил ни целям приготовления пищи, ни обогрева помещения. Также мы слышали о священном огне, который возжигался и гасился единовременно с коронацией и убийством царя-бога.

Таким образом, очаг; горное святилище медведя; церемониальное захоронение с атрибутикой; жертвоприношение животных и, возможно, периодический ритуальный каннибализм, которые практиковались в период неандертальца, являются ключевыми деталями, по которым мы можем восстановить образ религиозной жизни, который бытовал на всем протяжении центрального палеолитического региона, тянущегося  от Альп к Северному Ледовитому океану, и оттуда на восток к Японии и юг, к Индонезии. Нам неизвестно, в каком именно уголке этой обширной территории находилась зона мифогенизации и зоны диффузии, отметим, однако, что на данный момент самые ранние находки, относящиеся к нашему вопросу - медвежьи святилища, обнаруженны в высокогорьях Центральной Европы.

Наконец, касаясь вопроса о том, могли ли на протяжении этой огромной территории развиться параллельно другие зоны мифогенизации и очаги ритуальности, будь то в Африке, западной Европе или Юго-Восточной Азии, отметим, что на данный момент, каких-либо доказательств этого обнаружено не было. Однако мы вполне допускаем вероятность того, что культы женских статуэток и храмовых пещер, которые так резко, будто из ниоткуда, появляются в последующий период, сформировались именно в эту туманную эпоху; то, что этому не осталось свидетельств, может быть объяснено тем фактом, что в регионах, изобилующих древесными материалами вся ритуальная атрибутика изготовлялась из столь недолговечного материала, как дерево, листья, кора и т.д. Таким образом, зоной мифогенизации для более ранних стадий культов, которые столь внезапно предстают перед нами в полностью сформировавшемся виде на палеолитических территориях, относящихся к золотому веку великой охоты, мог выступать какой либо участок доминирующего изначально тропического региона.

 

На IV этапе (о. 30,000-10,000 гг. до н. э.) перед нами предстают мифологии обнаженной богини и храмовых пещер.

Самые богатые находки, относящиеся к первому из двух этих комплексов, были сделаны на Украине, оттуда же ареал расширяется на запад к Пиренеям и на восток к озеру Байкал. Таким образом, мы можем ориентировочно обозначить Украину зоной мифогенизации; тем вероятнее это предположение, если принять во внимание тот факт, что большая часть основных элементов этого мифологического комплекса проявляются снова  уже в пятом тысячелетии до н.э. в неолитических культах богини, которые развиваются к югу от Украины, прямо на противоположном берегу Черного моря.

Если и есть связь между этими двумя культами богинь с тем у айнов, то она весь отдаленная: по всей видимости эти культы развивались в разных зонах мифогенизации. Однако они определенно соприкасались друг с другом в зонах их диффузии и так могли срастись. И, конечно же, оба этих культа строятся на импринте "неизменной составляющей", который мы обсуждали ранее, а именно - женщины. [12]*

Второй доминирующей мифологией этой эпохи выступает мифология храмовых пещер и центр ее располагается, вне всяких сомнений, на севере Испании и юге Франции, в так называемом франко-кантабрийском регионе, и, хотя изначально этот культ мог развиться в качестве  видоизмененного , упрощенного варианта  некоего раннего культа мужских танцев, которые были распространены на юге, он достиг здесь таких масштабов и ритуальной глубины, что мы практически с полной уверенностью можем обозначить эту территорию зоной мифогенизации; именно здесь в полном расцвете перед нами предстает поразительный символизм блуждания души по лабиринту, который лег в основу каждой из ныне существующих развитых религий и большинства примитивных.

Как поразительно это стечение обстоятельств - взаимодействие человеческого разума и природных условий, которое привело к образованию этих храмовых пещер! И какой степени достигли их духовные переживания, что они вылились в столь величественных формах! По всей видимости сам образ пещеры, своей символической составляющей послужил пробуждению латентных энергий другой, непостижимой пещеры - человеческого сердца, результатом чего стало появление самого первого в мировой истории храма. Святилище — это одно, но храм - совсем другое. Святилище — это небольшой уголок, отведенный под занятия магией или общение с божественными сущностями. Храм - земное олицетворение мифологической обители; и, исходя из исторических и археологических находок, которые имеются у нас на данный момент мы можем заключить, что эти палеолитические храмовые пещеры были первыми в своем роде - первыми свидетельствами того, что человеческое сердце тогда уже было подготовлено к восприятию сверхъестественного образа, а его ум и руки - к сотворению его земного подобия. Так природа сыграла в качестве катализатора, создав буквальное, наглядное подобие бездны. Там понятия времени и пространства испарились, и начался путь провидца и его видений.

Передача некоего отдельного образа это одно, но передача совокупности образов целой мифологической обители - совсем другое. Я также считаю примечательным тот факт, что несмотря на всю свою запутанность, эти пещеры (или, по крайней мере, некоторые из них) выступают как единое целое, с четкой системой внутренних и внешних камер и градацией наполненности содержания. Сравните, например, содержание сюжетов в верхней камере Ласко, где изображены мирно пасущиеся стада - обильные охотничьи угодья с таинственным существом, рогатым чародеем, расположившимся под ними; а еще ниже - святилище, в котором шаман и повелитель животных творят магию, от которой зависит благополучие всех, кто изображен сверху. Или возьмем Труа-Фрер с его длинным, узким туннелем (олицетворение пути, полного препятствий) ведущим в огромный зал, полный зверей, где единственным выделенным краской изображением был рисунок танцующего шамана. В этой второй пещере впервые искусство выступило не отображением, повторением окружающей действительности, но в функции творения новых, несуществующих в реальности форм с целью демонстрации могущества. И, наконец, в пещерном комплексе Тюк д'Одубер вы сначала преодолеваете ряд прекрасных, разрисованных камер а затем, протиснувшись через очень узкий вход (который мальчики, обнаружившие пещеру назвали "кошачьим лазом", и пробираясь через который их отец, граф Бегуэн, попросту застрял, и ему потребовалось избавиться от своей рубашки и брюк, чтобы продвинуться дальше) вы попадаете в святилище соития двух бизонов, не нарисованных, но вылепленных в барельефе, таким образом предстающих перед нами не в двух, а в трехмерном измерении; здесь мы снова видим, как новые формы искусства зарождались и применялись с целью эскалации духовных переживаний. Расположение шамана в святилище Ласко, причудливый, сюрреальный образ шамана из Труа-Фрер и объемные формы пары бизонов из Тюк д'Одубер - красноречиво свидетельствуют о том, какой степени достигала эстетическая чувствительность художников этих пещер, которые никак не могли быть обычными примитивными магами, заклинателями животных. Они были мистагогами, посвящавшими человеческие умы в таинства вселенной.

Думаю, мы смело можем утверждать, что в зоне мифогенизации, коей выступают франко-кантабрийские пещеры, впервые в человеческой истории мифологическая обитель была изображена на земле, и достигнуто это было с помощью искусства. Все соборы, все храмы, существовавшие после (которые являются не просто местами для человеческих сборищ, но олицетворением царства Божьего наяву, дабы ум мог воспринять его) берут свое начало от этих пещер. И здесь, также, мы видим первые яркие проявления мужского духа, именно здесь звучит прелюдия к La Divina Commedia и всем тем загадочным храмам востока, в которых сердце и ум уносятся прочь от земли и, преодолевая небесный покров нашего мира, устремляются дальше в бескрайнюю вселенную. Во время пути, который начался в подземном мраке пещер мы обрели крылья, которые унесли нас за пределы вселенной. Уже тогда зародилось это представление о полете, которое был столь живописно передано Григорием Нисским в образе "крыльев голубки", как первичного символа Святого Духа, в котором наша природа "преобразуясь от славы в славу" постоянно возрастает, всегда совершенствуется и никогда не достигает предела совершенства.  "Ибо душа, обращенная к Господу, захваченная образом его нетленной красоты всегда движима желанием постижения трансцендентного, которое нет возможности утолить. Потому голубка никогда не обращается в прошлое, но только из настоящего стремится скорее проникнуть в будущее."[13] "И устремляется она во тьму, и та расступается перед ней  лишь затем, чтобы снова сомкнуться; ибо тьма, которую рассекает голубка не прерывая своего полета ныне и во веки веков есть ни что иное, как "непостижимость божественного естества".

 

 V этап представлен капсийской культурой. Горизонт этой новой культуры очерчивался широкой диффузией микролитов от Марокко до Цейлона и от Южной Африки до северной Европы. Однако в пределах этой обширной территории выделялся отдельный, ограниченный уголок, творческий очаг, из которого, в основном, произошли все ключевые произведения искусства этого периода. Главные его центры располагались в Северной Африке и на востоке Испании, хотя отголоски диффузии достигали Кейптауна на юге и восточных регионов, которым суждено было в ближайшем будущем стать следующей великой матрицей мифопоэтической трансформации. Как уже было отмечено ранее, капсийский стиль коренным образом отличается от мадленского. Палеолитическая традиция изначально ставила своей целью материализацию магического мира в земных формах и пронесла эту идею через весь свой путь от севера к югу. А теперь мы видим в ее исполнении земные сюжеты, убранные в мифологические наряды и напоминающие скорее женские сплетни или некий труд по этнологии. Мы видим здесь внешнюю, но никак не внутреннюю составляющую того давно позабытого периода духовного и физического расцвета человечества.

Может ли это явиться свидетельством влияния севера на юг? Полагаю, что да. И полагаю также, что на IV этапе мы также имеем все свидетельства влияния юга на север. Потому что весьма примечательно, что два самый ярких центра культуры и мысли палеолитической эпохи развились именно в тех областях Средиземноморья, в которые в ту эпоху, когда еще не существовало мореходства, был доступ по земле, а именно - по двум сторонам сравнительно узкого Гибралтарского пролива.

Мы можем без сомнений признать Северную Африку зоной мифогенизации капсийских ритуалов, основываясь на рисунках, что выбиты на ее открытых скалах. Исходя из некоторых, из этих рисунков, мы можем заключить, что доминирующая мифология того периода практически идентична той, что мы наблюдали в ритуале пигмеев из Конго.* В двадцатом веке нашей эры они смогли сохранить остатки тех ритуалов, в виде газели, пронзенной лучами солнца и магического крика женщины, воздевшей руки к небесам, что были ключевыми в десятом веке до нашей эры.

Но среди этих рисунков находится нечто, знаменующее критический перелом - вне всяких сомнений, один из самых знаменательных в мировой истории. Среди изображенных там животных мы находим тех, что вскоре появятся в хозяйстве неолитического скотовода. И правда, поискав изображения более позднего периода мы увидим в той же Северной Африке и на тех же самых скалах рисунки этих животных уже в одомашненном виде. К тому же, на ряде более древних рисунков капсийского периода тут и там попадаются планетарные символы; так, например, на скале, входящий систему хребтов Сахарского Атласа в Джебель Бес Себе на голове овна покоится солнечный диск,[14] что очень схоже с изображением египетского бога солнца Амона-Ра.

Ориентировочно мы можем отнести апогей капсийской фазы эпипалеолитического, мезолитического, прото-неолитического развития (в зависимости от того, какое название вам больше по душе) к о. 10,000 гг. до н.э., "когда," согласно заявлению доктора Генри Франкфорта, "Атлантические ураганы еще не начали свой путь на север, вслед за ледяным покровом; на всем протяжении от атлантического побережья Африки до Иранского нагорья простирались обильные луга; когда предки тех, кто сейчас принадлежит к хамитской и семитской языковым семьям, мирно пасли вместе свои стада."[15]

Полагаю, изначально за стадами следовали охотники, как это было с бизонами в Северной Америке, а первый шаг к одомашниванию произошел, возможно, вследствие стечения обстоятельств, когда группа охотников по тем или иным  причинам вынуждена была долгое время находится рядом с одним и тем же стадом (как это иногда случается на равнинах). Получив таким образом в свое распоряжение неограниченный, постоянный доступ к пище они стали забивать скот в небольшом количестве по мере необходимости и рьяно оберегали свои стада от посягательств извне. А когда, наконец, в чью то светлую голову (или головы) пришла идея о том, что разведением скота можно заняться целенаправленно их примеру сразу же последовали другие и так, эта идея, подобно лесному пожару, пронеслась по всей территории скотоводческого континуума, аналогично тому, как это было в случае с одомашниванием растений в тропическом регионе.

Я считаю в высшей степени значимым тот факт, что неолитическая культура развилась именно на территории пересечения охотничьего континуума, описанного доктором Франкфортом (простиравшегося "от атлантического побережья Африки до Иранского нагорья") и выделенной нами тропической дуги первичной диффузии (идущей от Южной и Восточной Африки, через Аравию, Палестину, Месопотамию и Иран к Индии и Юго-Восточной Азии); т.е. в регионе, который наш старый добрый профессор Джеймс Генри Брэстед называл "Плодородным полумесяцем." Вполне возможно, что сама концепция одомашнивания перешла изначально от одной из этих сфер к другой, от скотоводов к земледельцам или наоборот. Так или иначе, нельзя считать случайным тот факт, что расцвет неолита (а вместе с ним и цивилизации) произошел на Ближнем Востоке, именно в той точке, где могли соприкоснуться эти два полу-примитивных, протонеолитических навыка - скотоводство и земледелие.

 

VI этап, зарождение цивилизации на Ближнем Востоке, был освещен нами во второй части, первой главе данного труда. Зоной мифогенизации в данном случае выступает Плодородный полумесяц, очерченный горным массивом, тянущийся по побережью Нила вверх к Сирии, а затем вниз, к Персидскому заливу. В общих чертах мы можем набросать четыре фазы ее развития:

  1. Протонеолит (о. 7500-5500 гг. до н. э.) - фаза процветания натуфийской культуры (продвинутый вариант капсийской), в рамках которой произошел знаменательный процесс смешения, объединения ресурсов охоты и земледелия. Как я отметил ранее, нам неизвестно, были ли собираемые в этот период травы выращены целенаправленно, и были ли животные, забиваемые в этот период одомашнены. Так или иначе, если даже представители этой культуры не занимались одомашниванием, они все же регулярно забивали свиней, коз, овец, быков и некий вид лошадиных - т. е. те же виды животных, что предстают в качестве домашних во всех развитых культурах мира. И даже если они не занимались земледелием, они, так или иначе, собирали урожай некоего вида дикой, либо примитивной пшеницы. Как было сказано ранее, самые ранние останки этого вида были обнаружена в Палестине, в пещерах горного массива Карнель. Однако недавно было сделано еще несколько подобных находок на территории от Хелуана в Египте до Бейрута и Ябруда и даже отдаленного курдского горного массива на западе Ирака.
  2. Базальный неолит (о. 5500-4500 гг. до н. э.). Характеризуется расцветом поселений, успешно выстроивших свою экономику на базе сельского хозяйства и животноводства и их повсеместным распространением. Из злаков выращивали в основном пшеницу и ячмень, из домашних животных держали свиней, коз, овец и быков. Также держали собак, которые начали прибиваться к людям уже к капсийскому периоду. В копилку человеческих умений добавились гончарное дело и ткачество, а вместе с ними - искусство изготовления ковров и умение возводить жилища. А затем вдруг, неожиданно, в области гончарного дела происходит прорыв, в результате которого появляются прекрасные, изящно выделанные глиняные изделия, которые принадлежат уже к следующей фазе.
  3. Расцвет неолита (о. 4500-3500 гг. до н. э.) характеризуется прекрасными, геометрическими узорами халафской, самаррской и убейдской культур. Как было указано нами во второй части, первой главе данного труда, в то время подобного рода геометрическая организация окружающего пространства была внове в связи с чем возникает вопрос о причинах подобного явления. Почему это искусство геометрически организованных абстрактных форм возникает одновременно с упрочнением оседлого стиля жизни? Полагаю, причина кроется в том, что если ранее, в период охотничьих сообществ, разделения по социальным функциям не существовало как такового, за исключением, пожалуй, половых и возрастных признаков, т.е. каждый индивид, по факту, обладал всем культурным наследием своего общества в полном объеме и все индивиды были практически равноправны, то в более крупных, дифференцированных сообществах, характерных для расцвета неолита, уже начался тот процесс специализации, который в следующую эпоху достиг своего климакса. В понимании примитивного человека "взрослость" обуславливается "цельностью".

С другой стороны в обществах с развитой дифференциацией для получения статуса "взрослого" необходимо во-первых - освоить некое искусство или навык, который позволит индивиду обеспечивать себя, и во-вторых - развить в себе способность преодоления давления (как социологического, так и психологического) между собой (винтиком в машине общества) и другими его членами, обладающими отличными от индивида ценностями, возможностями и подготовкой. Полагаю, что появление в эту эпоху геометрических узоров, представляющих собой ни что иное, как объединение разрозненных деталей в единое, сбалансированное целое, свидетельствует как раз о зарождении этой психологической трансформации.

Мы также отметили, появление, наряду с геометрическими формами, различных символов: для халафской культуры, которая была распространена в северо-западном регионе, к югу от Таврских *[16] Гор Анатолии (ныне Турции) характерен образ бычьей головы, часто связанный с изображениями богини, а также глиняные фигурки голубей, коров, зебу, овец, козлов и свиней. Мы помним, что уже в Ориньякский период, неподалеку от этого региона, к северу от него, в Украине было обнаружено огромное множество фигурок богинь. Очевидно, что эти события взаимосвязаны.

Мы также отметили, что формы, характерные для халафской культуры, были отличны от тех у самаррской, которая была распространена в основном в южном и восточном регионах, вплоть до Ирака. Исходя из этого мы может прийти к очевидному заключению о том, что в этот период ряд мифологических символов был захвачен водоворотом новой зоны мифогенизации, что также подтверждается письменными свидетельствами, возникающими позже - сначала у шумеров, а затем в соседнем Египте. Таким образом мы получаем некую солянку из различных мифологий, которая координировалась, синтезировалась и синкретизировалась новым возникшим классом профессиональных священнослужителей. Иначе быть не могло, учитывая тот факт, что им предстояло каким-то образом объединить между собой символики великого змея джунглей и благородного быка степей. Вскоре этим двум суждено слиться, быть сплавленными в единое целое, в результате чего перед нами предстают такие странные, химирические создания, как змеи с бычьими рогами, быки с рыбьими хвостами, орлы с львиными головами, которые с этих пор становятся олицетворениями нового, чрезвычайно изощренного мифологического строя.

  1. Эпоха иератических городов-государств (3500-2500 гг. до н.э.) характеризуется резким прорывом в области основных технологий, которые с тех пор были присущи всем развитым цивилизациям (письменность, колесо, календарь, математика, царственность, жречество, система налогообложения, хранение книг и т.д.) и расцветом научной эры. Теперь не только храмовые комплексы, но и целые города строятся так, чтобы являть собой олицетворение космического строя на земле, а все жизненные сферы (как религиозные, так и светские) высокодифферинцированного, сложного общества, включающего в себя классы мастеров, жречества, воинов, торговцев и крестьян регулируются в соответствии с вдохновленной астрономическими изысканиями математической концепцией о некоем магическом единстве, объединяющим в совершенной гармонии вселенную (макрокосм), общество (мезокосм) и индивида (микрокосм).[17]* Все во вселенной подчиняется единому закону и на мифологической сцене бизон, с его магическим танцем, и семя, с его таинственной трансформацией, сменяются новыми героями - семью небесными телами (Меркурием, Венерой, Марсом, Юпитером, Сатурном, луной и солнцем). Последние, в своей точности и постоянстве выступают в качестве ангельских посланцев, носителей вселенского закона. Воистину, существует один закон, один правитель, одно государство и одна вселенная. За пределам нашего города-государства царит тьма и хаос; но в его пределах все законы вселенной положены к ногам человека, опекаемого добродетельным правителем, который, вырвал из своего сердца все корни зла и, пресуществленный, подобно луне одаряет своих подданных благодатным сиянием. В соответствии с магическим законом, где А равняется Б, он - олицетворение луны на земле. А его королева - солнце. Девственная жрица, которой суждено стать его спутницей в смерти и невестой по воскресении - Венера. А главные чиновники, помогающие ему вершить государственные дела (лорд казначейства, главнокомандующий, премьер-министр и главный палач) соответственно Меркурий, Марс, Юпитер и Сатурн. И так, когда наступает полнолуние, он дает аудиенцию в тронной зале, скрытый, однако, за завесой, долженствующей оградить его от мира, который не сможет выдержать прямого сияния его лучей и вместе и со своей свитой являет он собой олицетворение небесного миропорядка на земле. 

Какая захватывающая игра!

Продвинемся на пару километров подальше, и вот уже другой город-государство, но здесь король - солнце, его супруга - луна, а девственная жрица - Юпитер; правила игры меняются... Каковы бы ни были местные вариации этой всеохватывающей постановки, суть ее - понимание своего города, как мезокосма, который есть отражение уклада вселенной. На самом же деле он отражает нечто, что таится в бескрайних глубинах человеческой души. Сначала, вдохновленные бездонностью пещер, люди создали первые храмовые комплексы, а теперь, вдохновленные бескрайностью самой вселенной - лабиринтом тьмы и загадочными путями планет и луны, они создают иератическую систему городов-государств.

Символизм этого нового, гораздо более масштабного спектакля поглотил, включил в себя все старые "сценарии" (о чудовищном змее и повелителе животных), чтобы в итоге вылиться в гораздо более изощренную, многомерную, символическую игру, качественно отличную от предыдущих, и обладающую гораздо большим потенциалом для пробуждения и упорядочивания  многообразных энергий психики, несравнимым с тем у мифологий примитивных обществ.

Пожалуй одним из самых поразительных свидетельств того, насколько значима была мифология в тот отдаленный, подчиненный небесным светилам век, в котором, божественному владыке, отыгравшему сценарий вселенской игры, и погибающему, чтобы вернуться в бескрайний океан ночного неба, всегда сопутствовал его двор, не имевший права остаться на земле, лишенной сияния их господина, является королевский некрополь древнего Ура, священного шумерского города, находящегося под покровительством лунного бога Нанны. Как заявил обнаруживший их сэр Леонард Вулли, на раскопках были обнаружены захоронения двух типов: обычных людей и королей или, согласно некоторым последним предположениям, не королей, но их подставных лиц - жрецов, которые брали на себя роль правителя, когда тем приходило время быть убитыми. Также было установлено, что захоронения более старого периода окружали королевские, но никогда не располагались на их территории, в то время как более часто на нее заходили, как будто со временем память о святости этого места стерлась, оставив после себя лишь смутную традицию.[18]

Первое из обнаруженных королевских захоронений было разграблено расхитителями гробниц и до двадцатого века дошло не много.

Однако вскоре открылось нечто, превосходившее самые смелые ожидания исследователей. Сэр Леонард Вулли описал ход событий следующим образом:

 

В неглубоком, покатом углублении мы нашли пять тел; помимо медных кинжалов у них на талии и парочки глиняных кубков могильная атрибутика отсутствовала, да и сам факт того, что они находились там все вместе, был довольно странным. Под ними мы обнаружили слой из циновок, проследив который наткнулись на другую группу тел, в которой было десять женщин, аккуратно уложенных в два ряда; на них были головные уборы из золота, ляпис-лазури и сердолика и изящные ожерелья из бисера, однако характерной для захоронений атрибутики не наблюдалось и тут. В конце ряда покоились обломки прекрасной арфы, и, хотя ее деревянная часть давно разложилась, отделка сохранилась нетронутой, поэтому сделать реконструкцию не составило труда; деревянная шейка была покрыта золотом и настоечные колки,  расположенные на ней, также были золотыми; рама была выделана  красным камнем, ляпис-лазурью и белыми ракушками, а сбоку выступала голова быка, которая была отлита из золота, с глазами из ляпис-лазури; на обломках арфы покоились кости арфиста, в золотом головном уборе.

К этому времени мы уже смогли установить границы углубления, в котором лежали женщины и обнаружили, что тела пяти мужчин находились сверху, у границы ската, которая вела к ним, вниз. Проследовав дальше, мы обнаружили еще ряд костей и поначалу были очень озадачены, так как они не были человеческими, однако вскоре все встало на свои места. Неподалеку от входа в захоронение стояла деревянная карета. ... Перед каретой лежало два бычьих скелета, на них - скелеты их повозчиков, а над ними - двойное кольцо, которое крепится к шесту с поводьями; оно было вылито из серебра, а на его верхушке красовался золотой "талисман" в виде прекрасно выделанного осла.

Рядом с колесницей была инкрустированная игровая доска и набор инструментов и оружия, ... затем еще тела, а за ними - обломки крупного деревянного сундука, украшенного фигурной мозаикой из ляпис-лазури и раковин. Сам сундук был пустым, но возможно в нем находились такие недолговечные материалы как ткань, одежда и т. д. За сундуком находились подношения. ... Мы разобрали их и начали очищать останки деревянного сундука, который был около 6 футов в длину и 3 в ширину, когда натолкнулись на обожженные кирпичи. Многие из них обвалились, однако некоторые были еще на месте и образовывали собой круглый свод каменной камеры. Первая мысль, которая пришла к нам в голову, была о том, что мы нашли ту самую гробницу, для которой предназначались все эти подношения, однако при дальнейшем исследовании оказалось, что эта камера была уже разграблена, свод ее обвалился не от ветхости, но был обвален намеренно, а деревянный сундук специально расположили над  входом, чтобы его скрыть. Проводя последующие раскопки вокруг этой камеры, мы нашли еще одну, точно такую же, но шестью футами глубже. У входа в захоронение стояли солдаты, выстроенные в два ряда, с медными копьями, которые были разбросаны вокруг них и медными шлемами, со следами вмятин от удара о землю и раздробленными черепами внутри; прямо за ними, по всей видимости специально так расположенные, стояли две деревянные четырехколесные телеги, в каждую из которых было запряжено три быка, один из которых так хорошо сохранился, что мы смогли вытащить его скелет целиком; сами телеги были простыми, однако поводья были украшены нитями из ляпис-лазури и серебра и проходили через серебряные кольца, с возвышающимися на них талисманами в форме быков; повозчики покоились поверх быков, а наездники лежали в внутри телег. ...

Вдоль стены камеры были уложены тела девяти женщин в торжественных головных уборах, украшенных ляпис-лазурью и сердоликом, с которых спускались золотые подвески в форме буковых листьев,  на них также были прекрасные золотые серьги в форме полумесяца, серебряные "гребешки", увенчанные цветами, лепестки которых были инкрустированы ляпис-лазурью, золотом и раковинами и ожерелья из ляпис-лазури и золота; они сидели, полу прислонившись к стене и все пространство между ними и повозками было заполнено мертвыми телами женщин и мужчин, пространство же, начиная от  повозок и до входной арки было заполнено телами вооруженными кинжалами солдат и женщин. ...

Поверх тел "придворных дам" покоилась деревянная арфа, от которой остались лишь медная бычья голова и пластины из раковин, которыми была украшена рама; в углу камеры, также поверх тел, мы обнаружили и вторую арфу, украшенную прекрасной золотой бычьей головой с глазами, бородой и кончиками рогов, выполненными из ляпис-лазури и на ней также был выложен чудесный узор из пластин; сохранилось четыре пластины, на которых изображены гротескные сцены с животными, играющими роль людей. ...

Несмотря на то, что гробница была разграблена, мы смогли обнаружить достаточно свидетельств, чтобы установить, что внутри находилось несколько тел, принадлежащих обычным людям, а также одно, явно принадлежащее некому влиятельному лицу, чье имя, если верить надписи на печати, обнаруженной рядом с ним, было Абарги; у одной из стен также притаились две модели лодок: одна из меди (к сожалению, полностью рассыпавшаяся), а вторая из серебра (она сохранилась прекрасно) длинной в два фута, с высокой кормой и носом, пятью сидениями а в центре - арочной опорой для навеса, долженствовавшей защищать пассажиров от солнца и  веслами, прикрепленными к банкам; мы находим потрясающее свидетельство консерватизма, характерного для стран Востока в том, что и сейчас, в наши дни, всего в пятидесяти милях от Ура, местные жители рассекают воды  Евфрата точно на таких же лодках.

Погребальная камера короля располагалась в самом дальнем уголке этой открытой гробницы; продолжив свои поиски за ней, мы обнаружили вход во вторую камеру, построенную либо одновременно с первой, либо, что более вероятно, несколько позже. Оказалось, что это гробница королевы. Вход в нее был также выложен сводом кольцевых арок из обожженного кирпича и все, что находилось на верхней площадке, включая служанок, повозки, подношения и прочее предназначалось именно ей. Благодаря печати из ляпис-лазури, которую мы обнаружили в слое земле, почти сразу над крышей (по всей видимости, она была брошена туда в последний момент, когда уже закапывали гробницу) мы знаем, что ее звали Шубад. Свод гробницы обвалился под весом земли (к счастью, это не было делом рук расхитителей), однако она сохранилась в целости.

На похоронном ложе лежало тело королевы. В руках она держала золотую чашу и вся верхняя часть ее тела была скрыта под обилием бус из золота, серебра, ляпис-лазури, сердолика, агата и халцедона, нити которых спускались до самой талии, образуя своеобразную мантию, а внизу были окаймлены широким трубчатым поясом также из ляпис-лазури, сердолика и золота. У правой реки лежало три длинных золотых брошки, украшенных ляпис-лазурью и три амулета в форме рыбы - два золотых и один из ляпис-лазури, а также еще один амулет в форме двух сидящих газелей, также из золота.

Головной убор, лежащий поверх обломков черепа был схож с теми у придворных дам, однако выполнен более изящно и детально: он начинался с широких золотых переплетенных лент, которые, по всей видимости, оборачивались вокруг волос и, судя по их размерам, прическа не ограничивалась натуральными волосами, но дополнялась париком, благодаря чему достигала практически гротескных масштабов. ... Около тела лежал и второй головной убор другого типа. Диадема, выполненная из полоски мягкой белой кожи, была обжита огромным количеством маленьких бусинок ляпис-лазури и на этом темно синем фоне выступали изящные золотые фигуры животных - оленей, газелей, быков и коз, а между ними висели грозди гранатов, фруктов, окруженных листьями, ветвям и стеблями из золота и сердолика, кроме того, тут и там красовались золотые розетки, а снизу диадемы свисали пальметты из витого золотого шнура.

У погребального ложа мы нашли также тела двух прислужниц: одна лежала у изголовья, а вторая - в ногах. Кроме того, вся камера была покрыта всякого рода подношениями: там была еще одна золотая чаша, серебряные и медные сосуды, каменные чаши, глиняная тара для пищи, голова коровы, выполненная из серебра, два серебряных столика для подношений, серебряные светильники и ряд крупных ракушек, содержащих зеленую краску ..., которая, предположительно, использовалась в качестве косметики. [19]

"Очевидно", пишет Сэр Леонард в заключении к своему красочному описанию этой поистине потрясающей находки, "когда умирала царская особа, его или ее двор обязан был уйти в могилу вместе с ней: вместе с королем в камере покоилось как минимум три человека, а у входа в гробницу находилось шестьдесят два; в свиту королевы в общем входило двадцать пять человек."[20]

Позже было обнаружено еще несколько подобных захоронений и некоторые из них были даже больше этого двойного захоронения короля Абарги, который, вместе со своим двором, был похоронен первым, и его королевы Шубад, покоящейся над ним, также как и на небесах вслед за заходом луны следует тот у венеры. В самом крупном из обнаруженных захоронений были обнаружены тела шестидесяти восьми женщин, "каждая из которых лежала на боку с легка согнутыми коленями и ладонями, прижатыми к лицу. Они были уложены в два ряда так близко друг к другу, что головы женщин из нижнего ряда покоились на ногах тех из верхнего."[21] У двадцати восьми из этих женщин были головные уборы из золота, а у всех остальных (кроме одной) точно такие же, но из серебра. На всех были красные одеяния, браслеты из бус, пояса из раковин и они были украшены крупными серьгами в форме полумесяцев и многочисленными ожерельями из ляпис-лазури и золота. Четыре из этих женщин были арфистками, и между ними был обнаружен медный сосуд, который, по мнению Вулли, проливает свет на причину их смерти. Он предполагает, что в сосуде содержался ядовитый напиток, посредством которого все это прелестное собрание направилось в мир иной через крылатые врата.

"Очевидно," пишет он, "эти люди не были бесправными рабами, забитыми наподобие скота, но благородными особами, высоко почитаемыми, которые, в торжественных одеяниях и есть надежда что добровольно, приняли участие в этом ритуале, который, согласно их верованиям, был лишь переходом из одного мира в другой, дабы они могли продолжить свое служение, которое они несли королю-богу на земле на небесах. ... Человеческие жертвоприношения совершались исключительно во время похорон царственных особ, т.к. в могилах обывателей, вне зависимости от того, насколько они были богаты, нет и намека на что либо подобное, нет даже аналогов, заменителей, наподобие глиняных фигурок и т.д., которые столь часто встречаются в египетских гробницах и являются, по всей видимости, свидетельствами существования там некогда древнего, более кровавого обряда. Даже в гораздо более поздние эпохи шумерские повелители при жизни и посмертно почитались как боги, также и погребальные обряды королевских особ древнего царства Ур были отличны от тех у обычных жителей - все потому, что они также почитались как сверхлюди, воплощения бога на земле; и когда мы находим в шумерских анналах запись о том, что "после потопа снова царствие было спущено с небес" мы понимаем, что под этим имеется в виду. Таким образом, если король был богом, то он не умирал, как умирают обычные люди, но преображался и, таким образом,  перспектива погибнуть вместе с ним являлась для его двора не тяжелым бременем, но привилегией, ведь они возносились вместе со своим повелителем к вечной жизни, чтобы продолжить свое служение ему.[22]

 

"Думаю мы вполне можем допустить," пишет он в заключение, "что все те, кто был принесен в жертву, спустились в гробницу добровольно. Также мы можем сказать почти наверняка, что в тот момент, когда могилу засыпали землей, они уже были мертвы, или, по крайней мере, находились без сознания ... , они так ровно и аккуратно уложены, что мы полагаем это было сделано неким третьим лицом -  кто-то зашел в захоронение, когда они уже были без сознания, и сделал эти заключительные, финальные штрихи. ... Скорее всего, жертвы расселись по своим местам, приняли некий наркотик (это вполне мог быть опиум или гашиш) и улеглись в ряды; после того, как наркотик сделал свое дело (введя их в глубокий сон, либо убив),  тела привели в порядок, а затем засыпали землей."[23]

Но почему у одной из женщин не было головного убора? Как оказалось, у нее все-таки имелся головной убор из серебра. Его обнаружили среди ее костей, на уровне талии: "по всей видимости, женщина несла его в кармане. Похоже, она взяла его с собой, и завернула в тугой узел, чтобы он не выпал."[24] Похоже она опаздывала на церемонию и у нее не было времени его надеть.

Здесь мы видим прототип того ритуала, который еще недавно бытовал среди шиллуков, когда царя замуровывали заживо вместе с девственницей, а кости их затем собирали в шкуру быка. Потому что именно он, лунный бык - символ бренности и изменчивости всего сущего, сопровождаемый математическими законами, на которых строится вся вселенная, пел ту песнь, которую они смогли услышать и перевести на язык мифологии и ритуалов, что прочно вошли в их жизнь. Наконец свершилось магическое единение: сошлись вместе бык и корова (что представлены в пещерах Тюк д'Одубер); чудовищный змей и дева (как это было в обряде Демы); луна и венера (которые, будучи ночной и утренней звездами, знаменуют собой одновременно ночь-сон-смерть и рассвет-перерождение); плодотворные воды бездны и семя, что даст богатые плоды;  король и королева.

На цилиндрических печатях, обнаруженных в Месопотамии, где афористически представлены многие основные мотивы этой новой мифологии, сопровождающей зарождающуюся эпоху, часто встречается следующий образ: на кушетке, покрытой флиcом, ножки которой выполнены наподобие бычьих, вытянувшись, лежат мужчина и женщина, а у их ног выполняет обряд жрец. "По всей вероятности," пишет доктор Генри Франкфорт, "здесь мы наблюдаем сцену ритуального сочетания бога и богини."[25] Но мы помним, что в этот период иератических городов-государств (что не характерно для более поздних эпох Месопотамии) король и королева считались воплощениями божеств на земле. Насколько мы помним, в королевском захоронении, в гробнице царицы была обнаружена "голова коровы, выполненная из серебра." Гробница короля была разграблена, однако там были обнаружены арфы, выполненные таким образом, что сбоку у них выступали прекрасные золотые головы - бычьи головы, с глазами из ляпис-лазури: то есть мифологические быки (сверхъестественные создания) от которых произошла та песнь, что вдохновила миф и стала причиной возникновения этого судьбоносного ритуала. Неизвестно, как именно убивали королей (к этому времени, 2500 г. до н. э. вместо королей могли убивать жрецов, в качестве их заместителей); однако нам точно известно, как погибла Шубад. "На остатках деревянного ложа лежало тело королевы, в руках у нее была золотая чаша."[26]  Ее двор располагался над его, однако ее собственная гробница располагалась на уровне его, прямо за гробницей Абарги.

В этом чудовищном обряде отыгрывается миф о вечно умирающем и воскресающем божестве, "Истинном Сыне Бездны", или же "Сыне Бездны Воскресшем," Дамузи Абсу или Таммузе (Адонисе). Божественная царица, дщерь Божья, повелительница утренней и вечерней звезды, иеродула или же рабыня, танцовщица богов (которая, подобно утренней звезде - вечно девственна, но как вечерняя звезда, выступает в роли "священнослужительницы-блудницы", которая в будущем будет зваться Иштар, Афродитой и Венерой) "с великих небес обратила свои помыслы к великим недрам, покинула небо, покинула землю и в нижний мир спустилась" * дабы освободить своего брата-мужа из обители, из которой нет возврата.

Сохранился фрагмент легенды, посвященной ей, который принадлежит к периоду захоронения Ур; быть может у нас есть тот самый гимн, который женщины в золотых и серебряных головных уборах воспевали, играя на арфах, увенчанных лунными быками, которые они столь бережно держали при жизни и после смерти;

 

Отправляйся же, возликует он, узрев тебя,

О доблестная, звезда небес, отправляйся же ему навстречу.

Чтобы возлечь с Даму отправляйся,

Возликует он, узрев тебя.

К пастуху Ур-Намму отправляйся же,

Возликует он, узрев тебя.

 

К мужу Дунги отправляйся же,

Возликует он, узрев тебя.

К пастуху Бур-Сину отправляйся же,

Возликует он, узрев тебя.

 

 

К мужу Гимил-Сину отправляйся же,

Возликует он, узрев тебя.

К пастуху Иби-Сину отправляйся же,

Возликует он, узрев тебя.[27]

 

 

Пять последних титулов это по порядку представленные имена последних правителей Третьей династии Ура (о. 2100-2050 гг. до н.э.)[28]* таким образом, здесь мы видим выражение всей фундаментальной концепции этого древнего мироустройства, где истинное положение правителя (как и любого индивидуума), его естество, заключалось не в его индивидуальном характере, но в архетипе, который он олицетворяет.

Он - добрый пастух, защитник коров; его народ - это его стадо, его паства. Или же он - садовник, взращивающий свои растения; тот, кто наполняет поля жизнью, земледелец богов. Опять же, он основатель города, просветитель, учитель, обучающий всем видам мастерства. Он, также, хозяин небесных, звездных пастбищ - луна и солнце. Все пять правителей: Ур-Намму, Дунги, Бур-Син, Гимил-Син и Иби-Син суть - олицетворения одного и того же Даму, вечно живущего, вечно умирающего божества; точно также и королева - это Инанна, обнаженная богиня, известная нам с начала времен.

 

С Великих Небес к Великим Недрам

Помыслы обратила.

Богиня с Великих Небес к Великим Недрам

 Помыслы обратила.

Инанна с Великих Небес к Великим Недрам

Помыслы обратила.

 

 

Моя госпожа покинула небо, покинула землю,

В подземный мир спускается она,

Инанна покинула небо, покинула землю,

В подземный мир спускается она,

Жреца власть покинула, власть жрицы покинула,

В подземный мир спускается она,

 

 

Свои тайные силы — их семь — собрала.

На ее голове — венец Эдена, Шугур.

На ее челе — налобная лента “Прелесть чела”.

В ее руках — знаки владычества и суда.

 

Ожерелье лазурное обнимает шею.

Двойная подвеска украшает груди.

Золотые запястья обвивают руки.

Сетью из бус прикрыла груди.

 

Все символы власти на теле собраны,

Притиранием очи ее умощены.

В подземный мир спускается Инанна.[29]

 

 

Так начинается наш драгоценный, выживший фрагмент. Богиня спускается в подземный мир, который управляется ее сестрой богиней Эрешкигаль, которая есть ни что иное, как темная сторона ее самой. К первым вратам она подходит.

 

Инанна ко дворцу, лазурной горе, 

подходит,

Ко вратам подземного царства спешит, полна гнева,

У врат подземного царства кричит гневно:

“Открой дворец, привратник, открой!

Открой дворец. Нети, открой, и к единой моей

Я да войду!”

 

Нети, главный страж царства, Светлой Инанне 

отвечает:

“Кто же ты, кто?”

 

“Я — звезда солнечного восхода!”

 

“Если ты — звезда солнечного восхода,

Зачем пришла к “Стране без возврата”?

Как твое сердце тебя послало на путь,

Откуда нет возврата?”

 

Светлая Инаина ему отвечает:

“К великой владычице, Эрешкигаль,

Ибо мертв Гугальанна, ее супруг, 

—Погребальные травы ему воскурить.

 

Нети, главный страж царства, Светлой Инанне 

отвечает:

“Постой, о Иннана, моей госпоже о тебе доложу!"

 

Он уходит, а затем возвращается. Нети, главный страж царства нижнего

Светлой Инанне молвит так:

“Войди же, Инанна!”

 

И у нее, когда вошла,

 

У первых ворот подземного мира,

Венец Эдена. Шугур, снял с головы.

“Что это, что?”

“Необычны Инанна и непостижимы,

совершенные таинства нижнего мира

Не алкай найти ты им объясненья".

 

И когда вошла во вторые врата,

Знаки владычества и суда у нее отобрал.

“Что это, что?”

“Необычны Инанна и непостижимы,

совершенные таинства нижнего мира

Не алкай найти ты им объясненья".

 

И когда вошла она в третьи врата

Ожерелье лазурное с шеи снял.

“Что это, что?”

“Необычны Инанна и непостижимы,

совершенные таинства нижнего мира

Не алкай найти ты им объясненья".

 

И когда в четвертые вошла врата,

Двойную подвеску с груди ее снял.

“Что это, что?”

“Необычны Инанна и непостижимы,

совершенные таинства нижнего мира

Не алкай найти ты им объясненья".

 

И когда в пятые вошла врата,

Золотые запястья с рук ее снял.

“Что это, что?”

“Необычны Инанна и непостижимы,

совершенные таинства нижнего мира

Не алкай найти ты им объясненья".

 

И когда в седьмые вошла врата,

Все с тела сняты были злата.

“Что это, что?”

“Необычны Инанна и непостижимы,

совершенные таинства нижнего мира

Не алкай найти ты им объясненья".

 

Так обнаженной предстала Инанна пред судьями, коих семеро

пред Эрешкегаль правительницей и Ануннаки.

 

Чистейшая Эрешкегаль на трон воссела,

Семь судей-Ануннаков суд вершат

пред нею.

На Инанну взглянули — взгляд их смерть!

В мире, где вечно терзаемы души,

Ту, что вошла, обратили в труп.

Труп повесили на крюк.[30]

 

   Но во всех мифологических традициях твердят нам один и тот же урок:
смерть - не конец. Нас еще ждет сказ о лунном боге, что бывает темным
три дня. Так и весел труп Инанны на крюке.

 

Когда прошло три дня и три ночи.

Ниншубур, ее посол,

Глашатай слов милосердных ее,

Вестник слов быстрокрылых ее,

На холмах погребальных заплакал о ней,

В доме собраний забив в барабан,

Храмы богов для нее обошел,

Рубище, точно бедняк, надел.

В Экур, храм Энлиля, одиноко побрел.

 

Перед тем, как отправиться в это опасное путешествие, богиня предупредила Ниншубура, известного также, как Папсуккаль - "вестник богов" и Илабрат - "крылатый бог", что если она не вернется в течение трех дней, он должен будет "Молить Энила (бога воздуха), молить Нанну (лунную богиню), а если те не отзовутся, молить Энки, повелителя мудрости (змея), которому ведомы пища и воды жизни. Он", сказал она, "наверняка вернет меня к жизни".

В храмовых фундаментах, у основания двери часто находили глиняные фигурки вестника Ниншубура, на которых он изображен без крыльев, однако с посохом в правой руке.[31] Он - прототип Гермеса (Меркурия), вестника Олимпийских богов и проводника душ в царство мертвых, который, в то же время сопровождает души к новому рождению, таким образом являясь одновременно проводником и к жизни и к Новой Жизни (перерождению). Как известно, жезл Гермеса зовется кадуцей и вокруг него обвиты две скрещенные змеи. И в этом мифе, в этом ритуале мы находим значение этого символа, а именно - божественное, обновляющее мир соитие чудовищного змея и обнаженной богини в форме змеи.

Чтобы подтвердить свои догадки касательно символики кадуцея доктор Генри Франкфорт отправил как-то раз запрос в британский музей естественной истории. "Вполне возможно, что на интересующем вас символе изображены две спаривающиеся змеи," поступил ответ от мистера Г.В. Паркера, ассистента зоологического отдела. "Как правило, самец хватает самку за шею и, в результате процесса, их тела более или менее переплетаются. ... Известно, что гадюки переплетаются полностью". "Так мы имеем вполне удовлетворительное объяснение тому," комментирует доктор Франкфорт, "почему кадуцей стал символом нашего бога, являясь, таким образом, персонификацией порождающей силы природы."[32] 

Гермес, греческий бог, держатель змеиного жезла (который одновременно прекрасен и ужасен, может усыплять и пробуждать), как известно, изобрел лиру и открыл людям искусство добывания огня с помощью палочек. Кроме того, он является архетипическим богом- трикстером древнего мира. Сравним увенчанные бычьими головами лиры из гробниц Ура и те из греческих оргий, где "вдруг грянет гул, словно бычий рев" [33]Вспомним о шокирующем африканском ритуале огненных палочек.* Вспомним, также, трикстера-койота, который превратился в девушку и забеременел. Гермес также является андрогином, о чем нам красочно свидетельствует его жезл.

Итак, когда Ниншубур (как мы выяснили, прототип Гермеса) безрезультатно вознес мольбы сначала перед Энилом, а затем перед лунной богиней города Ур Нанной, он отправился к Энки, "Владыке вод бездны", который, выслушав его, молвил:

 

“Дочь моя! Что с ней случилось?  Я тревожусь!

Инанна! Что с ней случилось?  Я тревожусь!

Владычица земель! Что с ней случилось?  Я тревожусь!

Жрица небес! Что с ней случилось? Я тревожусь!"

 

Он взял немного грязи и слепил из нее два бесполых существа, два ангела. Одному он вручил пищу жизни, второму - воду жизни. И дал им следующие наставления.

 

“Труп с крюка над огем отдай!"

 

— скажите!

 

И один — травой жизни, и второй 

 

 

— Водой жизни тела ее коснулись 

— Восстанет Инанна!"

 

 

Труп с крюка они , что висел над огем

 

взяли,

 

И один — травой жизни и второй 

 

— Водой жизни тела ее коснулись 

 

— Инанна встает.

 

 

Инанна из подземного мира выходит.

 

Ануннаки слетаются.

 

“Кто из спускавшихся в мир подземный выходил невидимо

 

Из мира подземного?

 

 

Инанна из нижнего мира выходит,

 

Толпу мертвецов за собой выводит.

 

Инанна из нижнего мира выходит,

 

Малые демоны стеблеподобные,

 

Большие демоны скалоподобные

 

За ней идут. ... [34]

 

     

 

Концовка этого гимна не обнаружена. Но основная идея ясна. С тех пор на эту тему было сыграно уже огромное множество вариаций. Можно вспомнить сцену с Марией Магдалиной у пещеры, где покоилось тело Иисуса: выйдя из пещеры, она продолжила рыдать и перестала смотреть в ее сторону. Но тут она увидела двух ангелов в белом одеянии, сидящих - один у главы, а другой у ног, где лежало тело Спасителя, и они сказали ей: ""Жена! что плачешь?" Она ответила: "унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его". Сказав это, она оглянулась назад и увидела стоящего Иисуса Христа, но не узнала Его. Он сказал ей: "Женщина! что ты плачешь?  Кого ищешь?" Мария же Магдалина, думая, что это садовник этого сада, говорит Ему: "Господин! Если ты вынес Его, скажи мне, где положил Его, и я возьму Его". Он сказал ей: "Мария!" И тогда она обернулась и сказал ему на иврите: "Учитель!" Иисус ответил ей: "Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не взошел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и к Отцу вашему и к Богу Моему и Богу вашему". Тогда Мария Магдалина поспешила к ученикам Его и сказала: "Я видела Господа!" [35]

 

III. Великая Диффузия

 

В своем многозначительном труде посвященном игровому элементу в культуре, Homo Ludens, Хёйзинга отмечает, что в Голландском и Немецком слова, обозначающие понятие "долг": Plicht и Pflicht, этимологически родственны английскому "play,"*[36] т. е. все они произошли от одного корня. Также к этому контексту принадлежит и английское слово "pledge," (присяга), а также глагол "plight," обозначающий "обещанный", "помолвленный" (как в выражениях "поручившийся жениться", "обещанная невеста"). Обратимся также к наблюдениям Хёйзинги касающимся так называемого "языка игры" или "вежливой формы языка" в японском (asobase-kotoba),в рамках которого никогда не говорится, например, "вы приехали в Токио", но "вы сделали вид, что приехали"; также, вместо "Я слышал, что ваш отец умер" скажут "Я слышал, что ваш отец сделал вид, что умер."[37] "Подобного рода игровая концепция стоит на порядок выше серьезного восприятия," заявляет Хёзинга "потому что серьезный подход всегда исключает игровой элемент, в то время как игровой вполне может включать в себя и серьезность."[38]

Царское захоронение Ур наглядно иллюстрирует нам, какого размаха достигали в своих играх первые представители аристократии: давно здесь стерлась грань между зароком и игрой и одно постоянно переходит в другое. И именно благодаря этой их исключительной потребности к игре и мужеству, с которым они подошли к ее претворению в жизнь, перешел мир от варварства к цивилизации. В торжественных представлениях, затеянных ими, вопрос веры является второстепенным. Ключевым является принцип маски, танца, маскарада, некоего паттерна движения, который высвобождает обновленные жизненные силы. Здесь скрыта новая, сверхъестественная картина мира, стоящая выше понятий пропитания, одежды, укрытия, совокупления или ленных празднеств. Необходимо мужество, чтобы принять участие в этой игре и еще большее, чтобы довести свою роль до конца. Выбор сделан и что ж? Узрите! Пред нами метаморфоза жизни, равной которой еще не бывало, а с нею открываются новые горизонты, как для человека, так и для богов. Так, благодаря поразительному таланту шумеров к созданию изощренных игр в богов рождается цивилизация, как отражение образа благородного духа. На этой основе держатся цивилизации мира и по сей день.

Как уже было показано сэром Леонардом Вулли, обнаруженные в некоторых египетских гробницах фигурки слуг, занятых различными делами, свидетельствуют о том, что когда-то и в долинах Нила существовала практика сопровождения царя двором в подземный мир. В захоронениях китайских правителей также были найдены керамические фигурки. На самом деле, практика человеческих жертвоприношений во время захоронения правителя бытовала в Китае вплоть до двенадцатого века нашей эры; а на соседнем с ним острове, в Японской Империи поразительная долговечность обычая добровольного "следования в смерти" (jinchu, "верность") стала достоянием мировой общественности в 1912, когда генерал Ноги, герой битвы при Порт-Артуре подверг себя смерти в момент похорон его микадо Мэйдзи, вслед за чем самоубийство совершила его жена, чтобы последовать за мужем.

Таким образом очевидно, что ритуал "следования в смерти" был повсеместно распространенным почетным социальным и религиозным действом не только на Ближнем Востоке, где изначально был сделан эпохальный переход от варварства к цивилизации, но и везде,  куда смогли добраться вестники этой новой игры судьбы, которые в свое время стремительно покоряли огромные пространства земного шара. Диффузия их сферы влияния легко прослеживается в четырех направлениях и рассмотрена нами ниже.

 

 

ЮГО-ЗАПАДНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

 

Ранее мы уже упоминали о существовании ранней диффузии этого развитого культурного комплекса в Судан. На дальнем юге этого региона, в области, обозначенном руинами храмового комплекса Зимбабве в Южной Родезии, регионе Матабелеланд практика ритуального убийства, исходя из известных нам данных, существовала вплоть до 1810. Каждые четыре года жрецы вопрошали звезды и сакрального оракула и каждый раз получали все тот же ответ: "смерть королю." Согласно обычаю, первая жена короля (та, что сопутствовала ему при возжигании священного огня в первый день его правления) должна была удушить его веревкой, сделанной из сухожилия из ноги быка. Это должно было быть совершено в ночь новолуния. В ту же ночь жрецы уносили тело короля в хижину на вершине горы, где помещали его на возвышение, под которым висел большой кожаный мешок. В первый день из тела короля удалялись внутренности и помещались в этот мешок; во второй тело набивали листьями и травами и снова зашивали. На третий день через макушку открывали череп и его содержимое убирали в мешок. На четвертый день труп укладывали в свернутую позицию и заматывали тканью, оставляя снаружи лишь кончики пальцев рук и ног, а затем укладывали в свежую шкуру черного с белой метиной на лбу быка. После этого, каждую ночь в течение целого года жрец возвращался к мумии короля, вскрывал бычью шкуру и массажировал ее таким образом, чтобы вся жидкость, личинки, и, через какое-то время, кончики пальцев, падали в мешок. По истечении года, снова в ночь новолуния, любимая жена короля (однако не та, которая удушила его) подвергалась ритуальному снятию одеяния, предмет за предметом, после чего ее, обнаженную, также душили. Ее тело уносили в пещеру на восточном склоне горы; тело короля находилось на западном. Затем короля замуровывали и также поступали с королевой, предварительно одев ее. Однако наиболее тщательным церемониалом сопровождалось перенесение мешка с внутренностями из хижины на вершине горы в священную пещеру на ее склоне. В качестве жертвоприношения убивали трех человек, а сам мешок завязывали внутри пещеры полым тростником, который прорастал из камеры пещеры наружу. Жрец тщательно следил за этим тростником, ожидая того момента, когда душа короля появится из него в форме червя, жука, ящерицы, змеи или любой другой маленькой живности; сразу после этого тростник срывали, его полость заливали и возносили подношения, которые с тех пор должны были повторяться каждый год.[39]

"Из всех отмеченных нами исторических культурных движений в Африке," пишет Фробениус, "наиболее часто повторяется та форма, что бытовала на широкой долине, тянущейся по низу восточного побережья от Нила до Замбези (т.е. проходящая с севера на юг и находящаяся у побережья Эритрейского моря) из которой простираются на запад, расходясь по всему континенту, два языка, вариация одного из которых доходит вплоть до Сенегала.* Две этих пересекающихся области, конечно же, имеют ряд различий, которые, однако, далеко не столь многочисленны и значимы, как обнаруженные нами следы их внутренней общности и единства."[40]

Он пишет, также, в другом месте:

 

Те фрагменты мифологии и обрядности, которые нам удалось собрать на юго-западе Африки, в центральной области южной части эритрейского региона позволяют нам составить некую общую мифологическую картину, которая как две капли воды схожа с той у шумеров и индийских дравидов. Лунное божество, представляемое в виде великого быка; его супруга - планета Венера; богиня, отдающая свою жизнь за супруга; и везде эта богиня предстает перед нами в трех ипостасях: в виде богини воительницы, Утренней звезды, богини распутницы - Вечерней звезды, а также, в качестве вселенской матери;  во всех трех этих областях (Африка, Дравидийская Индия и Шумер) размеренный ход астральных тел определял судьбу всего сущего, и попытка создать на земле отражение небесного мироустройства привела к появлению того, на чем в будущем построилось концепция и форма первых городов, а именно, сакрального, подчиненного упорядоченному ходу космических тел, жреческого мировоззрения. Учитывая эти данные, так ли уж безосновательно наше предположение о существовании великой Эритрейской культурной зоны, доминирующей в древние времена на побережье Индийского океана?[41]

Полагаю, мы можем считать этот Эретрейский регион первой зоной диффузии мифологии, происходящей из зоны мифогенизации Плодородного полумесяца; ведь, как известно, культурный пласт базального неолита был зафиксирован в долине Нила уже в 4500 гг. до н.э.; а уже около 4000 гг до н.э. мы видим здесь его расцвет. К тому же, теперь у нас имеются надежные результаты радиоуглеродного анализа, которые показывают, что некоторые неолитические элементы достигли Северной Родезии уже к о. 4000 гг до н. э.,[42] а технологии бронзового и железного веков уже прочно обосновались в Напате (Судан) в о. 750-744 и о. 397-362 гг. до н. э. соответственно. [43]

В Египте базальный неолит представлен главным образом поселениями Меримда в области Нильской Дельты и расположенным южнее Файюмом на левом берегу Нила и Тасой двумястами милями выше по реке на правом. Между этими поселениями имеются незначительные различия, однако их общий культурный уровень примерно идентичен и его характерными чертами выступают: грубо обработанная черная керамика; прекрасно выделанные плетенные изделия; веретена для изготовления пряжи; использование косметический средств; захоронение в свернутом положении (в Тасе) или в позе спящего лицом на восток (Меримда); изделия из кости, слоновой кости и  бусы из скорлупы страусиных яиц (Файюм); амулеты из кабаньих клыков и маленькие каменные топорики-кельты (Меримда); хранение зерна в амбарах; разведение свиней, рогатого скота, овец и коз. Находки из Файюма, были датированы с помощью радиоуглеродного анализа о. 4440 - 4100 гг. до н. э.

К концу этого периода Меримда и Файюм были покинуты, в связи с наступлением пустыни, однако в Тасе обосновались представители новой, так называемой бадарийской культуры, которая находилась на уровне развитого неолита. Об уровне этой культуры свидетельствуют прекрасные красно-коричневые керамические изделия, выделанные с мастерством, ранее не виданным в долине Нила, фигурки женщин из глины и слоновой кости (первые в Египте), керамические модели лодок и первые попытки использования меди. Представители этой культуры пользовались на охоте бумерангом и черты их внешнего облика свидетельствуют о влиянии упомянутой Фробениусом великой Эритрейской зоны. Было обнаружено несколько церемониальных захоронений рогатого скота и овец, будто бы они обожествлялись, человеческие же останки всегда располагались лицом на запад, а не на восток, в сторону заходящего, а не восходящего солнца. Среди останков не было обнаружено свиных костей, что может свидетельствовать о зарождении традиции отказа от мяса свиней. Причиной тому могла быть тесная связь свиней с некой чужой или закрытой группой людей или мифологией подземного мира, но никак не рационалистические объяснения, характерные для нашего времени, наподобие "опасности заражения трихинеллезом". Как мы только что убедились, кабаний клык почитался в поселении Меримда в Дельте, у бадарийцев же, проживающих в Верхнем Ниле, священными животными выступали бык и овен.

Следующей за бадарийской культурой развитого неолитического типа выступает амратская, где появляется пять новых видов керамики, украшенных фигурами и геометрическими узорами, которые, в отличие от тех в Месопотамии, далеки от изящества, красоты, в общепринятом представлении, или математической точности, однако они чрезвычайно интересны своим очевидным происхождением от искусства капскийского стиля, характерного для  Северной Африки и Восточной Испании. Исходя из изображений человеческих фигур, мы можем судить о том, что стиль одежды остался неизменным. Из одежды у мужчин были лишь слегка укрывающие половой орган украшенные насадки, травяные сандалии и перья в волосах. Женщины носили льняные туники и большинство из них брило голову, чтобы носить парики. По телосложению схожи с капсийцами: 5 футов 3 дюйма, стройные, не очень мускулистые, с длинным маленьким черепом, маленькими чертами лица и прямыми волосами. Тела были татуированы. Другими характерными чертами выступают фигурки из глины и слоновой кости; некоторые маленькие орудия теперь выполняются из меди; папирусные лодки; различные виды наконечников и изящных каменных клинков. Наличие малахита, импортируемого с Синайского полуострова, нубийского золота, хвойного дерева из Сирии и обсидиана из Армении и Эгейского региона свидетельствуют о наличии развитой торговли, в захоронениях же мы находим собак, похороненных вместе с хозяевами (возможно, в качестве проводников по царству мертвых), а также статуэтки женщин и слуг.[44]

 

Но вдруг, внезапно случается прорыв в Дельте: иероглифическое письмо, календарь, мифология солнечного божества Гора и воскресшего бога Осириса, торговые флоты, идущие в Крит, Сирию и Палестину под флагами своих номов, а также флагами с гарпуном и флагами с рыбой! В культуре и жизни пре-династического и династического Египта задействованы развитые технологии, совершенно нехарактерные для зоны мифогенизации юго-восточной Азии. Кроме того, в Египте новые искусства были применены к жизни по-новому. Мифология была выстроена в соответствии с географией региона - источником плодородия выступает Нил, а не облака; на формирование мифологии также немаловажное влияние оказал тот факт, что регион был, можно сказать, огромным оазисом, защищенным со всех сторон и сравнительно легко поддающимся контролю (в отличие от ситуации, которая царила в степях юго-западной Азии, где на протяжении тысячелетий сражались друг с другом сначала деревни, потом города, а затем и империи). Однако все эти различия не ослабляют нашей уверенности в том, что здесь свою роль сыграл процесс диффузии. Мы также уверены в том, что эта диффузия не бывает случайной; она избирательна. В Шумере колесо появилось о. 3200 гг. до н. э., до Египта же оно добралось лишь 1400 лет спустя. Причина в том, что удобнее всего перевозить грузы было по Нилу; поэтому вплоть до изобретения легкой военной колесницы, маневренной в бою и запряженной конями в колесе не было никакой нужды. Письменность, календарь и связанные с ними технологии появляются в Египте о. 2800 г до н. э., колесо же - о. 1800 г. до н. э.

Главным мифом династического Египта выступал тот о смерти и возрождении Осириса, короля-бога, "благородного ликом", рожденного от бога земли Геба и богини неба Нут. Он родился одновременно вместе со своей сестрой-женой Изидой в сакральный промежуток года - пять дополнительных дней, которые приходились на конец старого и начало нового египетского года из 360 дней.[45] Они с сестрой первыми начали культивацию пшеницы и ячменя, собирательство фруктов и заготовку вина - до этого, все люди были дикими каннибалами. Однако злонравный брат Осириса Сет, сестрой-супругой которого была Нефтида, завидовал его достоинствам и славе и вот, однажды, тайно сняв мерки с Осириса, он заказал прекрасный саркофаг и, на одном из празднеств, когда все пили и веселились, он приказал внести его в комнату и заявил, что отдаст его любому, кому он придется в пору. Каждый решил попытать счастья, но он, как туфелька Золушки, был предназначен только для одного; и когда Осирис, подошедший последним, лег в него, тут же вперед выступило семьдесят два заговорщика, с которыми Сет уговорился ранее. Они забили саркофаг, припаяли его свинцом и бросили в Нил, по которому тот уплыл в море.

Охваченная горем Изида обрезала волосы, облачилась в траурное одеяние и тщетно бродила по берегам Нила в его поисках; саркофаг прибило к берегам Финикии, и в Библе он был выброшен волнами на берег. Тут же вокруг него вырос тамариск, укрыв драгоценный предмет в своем стволе и запах его был столь прекрасен, что когда его увидели местные король и королева, Мелькарт и Астарта (которые, конечно же, были олицетворенными божественными королем и королевой, местными аналогами повсеместно распространенных мифологических персонажей Дамузи и Инанны, Таммуза и Иштар, Адониса и Афродиты, Осириса и Изиды), они приказали повалить его, и сделать колонну в их дворце.

Тем временем, скорбящая Изида, бродящая по миру в поисках мужа (подобно тому, как Деметра бродила в поисках Персефоны) пришла в Библ, где услышала о чудесном дереве. Тогда она расположилась у городского колодца, облаченная в вуаль, в скромном одеянии (также, как и Деметра*[46]) она ждала там и не говорила ни с кем, пока к ней не подошли служанки королевы, которых она вежливо поприветствовала. Заплетая их волосы, она выдохнула, и они обрели чудесный запах. Когда они вернулись, Астарта заметила их косы и прекрасный запах, исходящий от них, и тут же отправилась к незнакомке, забрала ее во дворец и сделала сиделкой своего ребенка.

Великая богиня давала младенцу вместо груди, свой палец, из которого также текло молоко, а по ночам укладывала его в очаг, чтобы сжечь его смертную оболочку, сама же, обращаясь в ласточку, летала вокруг колонны, скорбно щебеча. Но однажды мать ребенка, королева Астарта, подглядев эту сцену в ужасе воскликнула, тем самым лишив сына бесценного дара бессмертия. Тут же Изида, раскрыв свое имя, попросила колонну и, вытащив из нее саркофаг, пала на него со столь громким криком горечи, что ребенок королевы умер на месте. Охваченные горем, женщины уложили саркофаг с Осирисом на лодку, и Изида отплыла с ним в море. Когда она осталась с ним наедине, она открыла крышку и возлегла с мужем, прислонясь своим лицом к его, поцеловала его и зарыдала.

Далее в мифе рассказывается о благополучном возвращении лодки в болота Дельты и о том, как однажды в полнолуние Сет, отправившись охотиться на кабана обнаружил саркофаг, разорвал тело брата на четырнадцать частей, и разбросал их во все стороны; и снова перед богиней встала сложная задача. Однако в этот раз у нее были помощники: ее маленький сын Гор с головой ястреба, сын ее сестры Нефтиды Анубис с головой шакала и сама Нефтида, сестра-жена их коварного брата Сета.

Нам сообщают, что Анубис был зачат одной очень темной ночью, когда Осирис случайно перепутал Изиду с Нефтидой; в связи с этим некоторые полагают, что злодейский поступок Сета был вызван не завистью к добродетелям и доброму имени благородного героя, но этим домашним недоразумением. Зачатие младшего брата Гора прошло более законным способом - согласно одним источникам, он был зачат, когда Изида возлегла на своего мертвого брата на лодке, согласно другим - когда она летала вокруг колонны во дворце в форме птицы.

Вскоре к четырем скорбящим божествам (двум матерям и их двум сыновьям) присоединился пятый - бог луны Тот (которого изображают иногда в облике человека с головой ибиса, а иногда - павиана) и вместе они отыскали все части тела Осириса, кроме его гениталий, который были проглочены рыбой. Они соединили части тело и туго обмотали их льняными бинтами, провели обряды, которые с тех пор проводились в Египте во время каждого церемониального захоронения королей, Изида обмахнула труп своими крыльями, и Осирис восстал, став повелителем мертвых. Ныне он восседает величественно в Зале двух истин, а рядом с ним - сорок два мудрых советника, по одному из каждой области Египта; там он судит души умерших. Они исповедуются перед ним и после того, как сердца их взвешиваются, имея противовесом перо, они получают сообразно с их жизнью, награду за добродетель и наказание за грехи.[47]

Очевидно, этот миф принадлежит к типу Дамузи-Инанна. Однако здесь символическое животное (по крайней мере в версии, приведенной нами выше) не лунный бык, как в мифах и ритуалах Месопотамии и обрядах царских гробниц Ура, но свинья, как в греческих мистериях Персефоны и меланезийских обрядах Хаинувеле. Ведь, как было сказано выше, в ночь, когда Сет обнаружил тело Осириса

стояла полная луна и он вышел на охоту на кабана. Вспомним, что согласно Овидию, юный Адонис, возлюбленный Венеры-Афродиты (классический аналог Изиды и Инанны одновременно) был убит на охоте кабаном.[48] Также и фригисйкий, вечно умирающий и воскресающий бог Аттис, согласно одной из версий легенды был ранен кабаном, а согласно другой - сам был свиньей.[49] По всей видимости, мы видим здесь один и тот же миф, видоизмененный либо по причине временного аспекта, либо территориального; миф, который связывает согласно одной версии - быка, другой - кабана с могущественными силами бездны.

 

СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

 

"Остров есть Крит посреди виноцветного моря," читаем мы в Одиссее, "прекрасный,тучный, отвсюду объятый водами, людьми изобильный; Там девяносто они городов населяют великих. Разные слышатся там языки: там находишь ахеян с первоплеменной породой воинственных критян; киконы там обитают, дорийцы кудрявые, племя пеласгов в городе Кносе живущих.  Едва девяти лет достигнув,там уж царем был Минос, собеседник Крониона мудрый. ..."[50]

Профессор Бедржих Грозный отметил, что в Кносе, столице древнего Крита, короли правили "в течение периодов по девять лет" и что именно это имел Гомер, упоминая о девяти годах правления Миноса.[51] Фрезер, в свою очередь, в своей Золотой ветви, в главе "Предание смерти божественного властителя" отмечает, что Минос правил восемь лет и предполагает, что афинская легенда о дани в виде семи юношей и девушек, которых должны были отправлять на остров Кносс на съедение минотавру может быть каким-то образом связана с церемониальными критскими обрядами, направленными на восполнение, обновление сил правителя. "По истечении указанного периода," пишет Фрезер касательно царя Миноса, "царь удалялся в пещеру оракула на горе Иде и общался там со своим божественным отцом Зевсом, давал ему отчет о своем правлении за истекшие годы и получал указания на будущее. Из этого предания явно следует," продолжает он, "что в конце каждого восьмилетнего периода священная сила царя нуждалась в обновлении путем общения с богом, в противном случае царь потерял бы право на трон."[52]

Будь то девять лет или восемь, мы видим здесь явные свидетельства существования на Крите обычая фактического, либо видоизмененного периодического цареубийства и, таким образом, афинскую легенду о победе Тесея над минотавром, которая появляется в период зарождения восточной, гуманистической традиции мы можем считать европейским прототипом нубийской легенды о победе Фар-ли-маса и принцессы Сали над жрецами, главной задачей которых было обеспечить подчинение человека Божественной воле, которую они читали в ходе небесных тел.

Ранее мы уже упоминали о диффузии мотивов халафского искусства в виде изображений быка и обнаженной богини, мальтийского креста, лабриса и толоса из сирийского региона в Крит, и, затем, диффузии критских мотивов лабиринта и кургана на запад, через Гибралтарский пролив в Ирландию. Также диффузия распространялась и по суше, в основном по территории долин Дуная и Днестра, первая из которых протекает в сердце Центральной Европы - на юге Германии, Швейцарии и юге Франции, а вторая впадает в Вислу и Балтийское море. Ведь, как известно, уже в четвертом тысячелетии до н. э. мотивы тигро-евфратского бассейна распространились по всему Кавказу, доходя до северных берегов Черного моря, а на Балканах начало ощущаться сильное влияние Эгейского региона.

Действительно, здесь, к северо-западу от нашей ключевой матрицы Плодородного полумесяца, мы видим зарождение вторичной зоны мифогенизации, которая обладает огромной значимостью. В период мезолита здесь обитали племена воинствующих охотников, которые черпали свои новые идеи и технологии из крупных культурных центров на юге во многом подобно тому, как это делали индейцы апачи, что описано в третьей части данного труда.* Изначально обладающие свирепым нравом, они, со временем, усовершенствовали свои навыки набегов и грабежей, став в итоге источником поистине ужасающей опасности для земледельческих деревень и торговых городов этой первичной зоны. Они скорее были пастухами, чем животноводами и не занимались земледелием; и, хотя они еще не овладели искусством езды на лошади, со своими бычьими упряжками, они были вполне в состоянии застать врасплох спящий город. Также они были в состоянии вытеснить своих менее продвинутых палеолитических собратьев в пустоши арктического севера. И могли они, конечно же, двинуться на восток, в Китай. Таким образом, мы можем рассматривать надчерноморскую арку - нижний Дунай, Днестр, Днепр и Дон (территории Болгарии, Румынии и Украины) в качестве их матрицы. Однако следы их влияния находят от Арктики до тропиков и от Ирландии до Южно-Китайского моря.

Весь путь, который они проделали от своей родины на Кавказе на запад вдоль северного берега Черного моря и, затем, разделившись, на юг (в Румынию, Болгарию и Балканы) и север (к Балтийскому морю, южной Скандинавии, северной Франции и Великобритании) усеян следами их культуры и быта в виде оснащенных богатыми дарами царских захоронений (известных как курганы); обычных могил, скелеты в которых расположены в свернутом положении и раскрашены красной охрой; церемониальных захоронений быков; особого вида керамики с выгравированными узорами из зигзагов, треугольников и пунктирных линий; также другого типа керамики, украшенной петлями и спиралями; орудий и украшений из меди, серег в виде спиралей и булавочных головок из кости и меди[53] Эта диффузия, проходящая по суше, датируется о. 2500-1500 гг. до н.э.,  примерно так же как и та, что проходила по морю от Крита на запад и в этот же период мы имеем расцвет мегалитических "гробниц гигантов" во Франции, Испании, Португалии, южной Скандинавии, Дании, северной Германии и Великобритании.

Тем временем в верховьях Дуная набирает обороты крестьянский образ жизни, который постепенно распространился на большей части Европы. Среди них также были распространены различные виды керамических изделий, одни из которых имели выгравированные, а другие- прекрасные нарисованные узоры из меандров, спиралей и закрученных спиралей. В области швейцарских озер жил народ, который использовал в качестве амулетов кабаньи клыки, а также части человеческого черепа, жил в свайных поселениях и сажал на берегах эммер, пшеницу, просо и лен.

Да и в самом Эгейском регионе в этот период проходит расцвет цивилизаций бронзового века с могущественной Троей (Гиссарлык II) в качестве одного из ведущих торговых центров и флотами Кикладских островов и Крита в качестве ведущих морских экспортеров.  Везде, где было обнаружено олово (пусть даже в отдаленных регионах), закладывались шахты, которые осуществляли бесперебойные поставки в крупные центры; двумя важными центрами по добыче олова являлись Трансильвания (сейчас Румыния) и Корнуолл, на юго-западе Англии. Кроме того, в Ирландии обнаружились обильные залежи золота, что также способствовало налаживанию межкультурных связей; в это же время драгоценный янтарь медленно, но верно совершал свой ход из Балтийского региона на юг, через Центральную Европу к Адриатическому морю.

В качестве типичного памятника культуры этого периода (а также свидетельства того, что процесс северо-западной диффузии достиг этой территории) мы можем взять курган Ньюгрейндж в Ирландии. Это захоронение, самое крупное из тех, что находятся в обширной области у реки Бойн в пяти милях от Дроэда, известно как Brugh na Boinne ("Чертоги Бойна") и традиционно связывается с загадочной личностью, которого называют либоOengus an Brogha ("Оэнгус из чертогов"), либо Oengus mac in Dagda ("Оэнгус, сын Доброго Бога"). Высота этого захоронения сейчас составляет около сорока-двух футов (изначально оно, должно быть, было еще выше), а диаметр - около трех сотен. Изначально весь купол был полностью покрыт слоем кварца и, сверкающий в солнечных лучах, был виден издалека. Сам он окружен неразрывным кругом из каменных плит общим количеством около сотни, некоторые из которых достигают десяти футов в длину и шести в ширину, и на некоторых из них выгравированы узоры в виде зигзагов, ромбов, кругов и "елочек", спиралей и замкнутых спиралей. В юго-восточную часть кургана ведет узкий проход, также выложенный из массивных плит, некоторые из которых достигают пятнадцати футов в длину, прикрытый огромным валуном, изящно украшенным гравировками; а в конце этого туннеля находится погребальная камера в форме креста, где, скорее всего в урнах, покоились останки правителя.

Однако сами реликты и все, что вообще можно было унести, было вынесено в 861 г. н. э., скандинавскими пиратами. Нам остался только мрачный проход 62 футов в длину и сама камера, 21 фута в ширину и 18 в глубину,[54] с любопытными спиральными узорами на стенах и потолке и занимательным камнем на полу, с двумя истертыми отпечатками (возможно, на него преклоняли колени), а также еще более любопытный факт, что точно на восходе солнца, раз в восемь лет (по крайней мере, так гласит местная легенда), утренняя звезда восходит и озаряет именно то место, где находится камень с истертыми следами. В достоверности этой истории можно усомниться, однако то, что в ней был упомянут промежуток именно в восемь лет, который был отмечен Фрезером в качестве периода, отведенного правителям Крита, меня поразило, поэтому я привожу эти данные здесь, чтобы читатель сам мог сделать свой выбор, верить этому или нет или, быть может, отправился в Ирландию, чтобы проверить лично.

Сами ирландцы связывают этот курган с народом фей, которые в древности были могущественными Туата Де Дананн, "племенем или людьми богини Дану."[55] После поражения в битве с сыновьями Миля (легендарными предками ирландского народа, которые, согласно легенде, прибыли туда по морю с Ближнего Востока через Испанию примерно за тысячу лет до Рождества Христова) племя богини отступило с поверхности земли в сид (произносится как ши), холмы фей, где обитают и по сей день в элизийском блаженстве, неподвластные ходу времени. Глубоко под землей они выстроили для себя вечную обитель, украшенную золотом и переливающуюся в свете драгоценных камней.[56]

Их мать, Дану, это лишь еще одно проявление нашей многоликой богини. Она - Ану, богиня плодородия и обилия, в чью честь в графстве Керри холмы названы "Груди Ану", и в то же время она - свирепая, жестокая людоедка.[57] Бригит, богиня мудрости, поэзии и искусств, у которой было еще две сестры того же имени, ассоциируемые с гирудотерапией и кузнечным делом  - еще одна ипостась великой "матери богов"; ей поклоняются и по сей день, но уже в лице Бригитты Ирландской -  в ее святилище в Килдэре священный огонь, сменяя друг друга, поддерживали ранее девятнадцать монахинь, а на двадцатый день, по поверьям, к нему нисходила сама святая. "Традиция поддержания священного огня довольно часто встречалась и в других монастырях," пишет доктор  Дж. А. Маккаллох, один из главных авторитетов в этом вопросе, "что указывает на существование в этом регионе древнего культа богини огня, где были задействованы девственные жрицы наподобие весталок, жриц Весты, место которых затем заняли монахини. Образ Бригит должно быть сформировался в период, когда кельты предпочитали поклонение богиням, и все знания (гирудотерапия, земледелие, и др.) находились в сфере влияния женщин. Жреческий круг состоял из женщин и мужчины, по-видимому, не имели туда доступа, подобно тому, как это обстоит в случае с Килдэр."[58]

В числе других известных персонажей, входящих в многочисленный эльфийский пантеон сида Аанъя - королева фей, обряды в честь которой и по сей день проводятся в день летнего солнцестояния на холме Нок-Эйни в графстве Лимерик, где, по поверьям, находится ее дворец и которая однажды, согласно местной легенде, была похищена графом Десмондом; также Морриган, Немайн, Маха и Бадб - богини войны; кроме того, сид населяет множество колдуний, прекрасных пленительных фей соблазнительниц, банши, стирающих саваны будущих покойников у водоемов и, часто ассоциируемая с ними, Белая Женщина. Среди кельтов древней Галлии бытовал обычай преподнесения жертв в честь каждого убитого на охоте животного богине, которая, согласно поверьям, рассекала лес в сопровождении своей яростной свиты, "Дикой Охоты" и которую римляне сравнивали с Дианой; с завершением языческой эпохи она превратилась в предводительницу ведьминых шабашей. Сохранились бронзовые статуэтки, на которых эта же кельтская богиня изображена верхом на кабане, который, по словам Маккалоха, "будучи лесным зверем, является ее символом, однако изначально он сам почитался в качестве божества, антропоморфным представителем которого, позднее, стала богиня."[59]

Интересно, что согласно ирландской сказке, которую и по сей день рассказывают в деревеньках провинции Коннахт, древний герой Ойсин (один из сыновей легендарного великана Финна Мак Кумала) на протяжении многих дней подвергался преследованию некой мистической женщины с головой свиньи, которая постоянно пыталась подобраться к нему поближе и преследовала его по всему его замку Кнок ан Ар, что не очень то его радовало. В те времена обычным делом было (рассказывается в сказке) для великих воинов отправиться на охоту в горы; и каждый раз они брали с собой пять или шесть сильных мужчин, чтобы те помогли им унести добычу. И в этот раз Ойсин отправился в лес со своими людьми и собаками, однако он забрался так далеко и убил так много добычи, что к тому времени, как всю ее удалось собрать все его люди были настолько уставшими, ослабевшими и голодными, что просто не смогли донести ее обратно и бросили его, предоставив решать эту проблему самому, на пару со своими тремя псами. Однако девушка с головой свиньи (которая на самом деле была

дочерью короля Страны Юности, и сама была королевой Юности) весь день следовала за ним на охоте и, когда все его люди ушли, она приблизилась к Ойсину.

"Мне не хочется", сказал ей Ойсин, "бросать здесь свою добычу, на которую я потратил столько сил."

Она ответила: "Заверни часть в узел и дай мне, я помогу тебе ее донести."

Ойсин отдал ей узел с частью добычи, а оставшуюся понес сам; однако вечер был теплый, а добыча тяжелой, поэтому спустя некоторое время Ойсин сказал: "Отдохнем немного." Они оба скинули свой груз на обочину и облокотились спинами к камню, который стоял у дороги. Женщине было очень жарко, к тому же она выдохлась, так что она распустила ворот платья, чтобы освежиться. Ойсин, взглянув на нее, отметил красоту ее тела и прекрасной белой груди.

"Да уж," сказал он, "очень досадно, что у тебя голова свиньи, потому что такого красивого тела я отроду не видывал."

"Дело в том," сказала она, "что мой отец король Страны Юности, и я была самой ладной и прекрасной женщиной из всех в его царстве, пока он не наложил на меня друидские чары, заменив мою голову на свиную. Спустя некоторое время ко мне пришел друид и сказал, что если один из сыновей Финна Мак Кумала выйдет за меня замуж, свиная голова исчезнет и я снова стану такой, какой была до того, как отец зачаровал меня друидским посохом. Услышав это, я тут же пустилась в Эрин, где нашла твоего отца и из многих его сыновей выбрала именно тебя, а затем следовала за тобой, чтобы узнать, не захочешь ли ты жениться на мне и освободить меня от этих чар."

"Ах, ну если дело в этом и брак со мной освободит тебя от чар, то недолго тебе осталось ходить со свиной головой."

Они заключили брак там же, на месте и без всяких отлагательств. В ту же секунду чары, наложенные ее отцом, развеялись, свиная голова исчезла и дочери короля вернулся ее прекрасный лик.

"Что ж," молвила королева Юности Ойсину, "теперь я должна тебя покинуть,

я не могу задерживаться тут, но, если хочешь, мы можем отправиться в Страну Юности вместе."

"О," ответил Ойсин, "я пойду за тобой в любые дали, куда бы ты не позвала."

Она повернулась и Ойсин последовал за ней, не собираясь возвращаться назад в Кнок ан Ар, чтобы увидеться со своим отцом и сыном. Весь тот день они добирались до Страны Юности и ни разу не останавливались, пока не пришли к замку ее отца; и, когда они пришли, их приняли хорошо, поскольку король думал, что его дочь пропала. В этот самый год следовало избрать короля, и, когда намеченный день в конце семилетия пришел, все знатные люди и поборники, и сам король, встретились перед замком, чтобы бежать и увидеть, кто окажется первым в кресле на холме;не успели они пробежать и пол пути, как Ойсин уже восседал в кресле перед ними.  С этих пор никто не дерзал бежать за королевскую должность против Ойсина, и он провел много счастливых лет как король в Стране Юности.[60]

 

ЮГО-ВОСТОЧНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

 

В двадцатых годах этого веках в археологической картине Индии произошел прорыв, когда на Индийской долине было обнаружено три древних города, предшествующих приходу ведических ариев: Мохенджо-Даро, Чанху-Даро и Хараппа - первые два были обнаружены в нижней части долины реки Инд, а последняя - в Пинджабе, дальше к северу. Они датируются о. 2500-1200/1000 гг. до н. э.; однако, судя по более ранним слоям, обнаруженным с тех пор, мы можем заключить, что неолитический базис восходит здесь уходит вплоть до четвертого тысячелетия. Среди одомашненных животных были: горбатый, длиннорогий Зебу, короткорогий бык, свинья, буйвол, собака, лошадь, овца и слон. Их технологий были известны прядение и ткачество, а из металлов использовали золото, серебро, медь, олово и свинец. Однако, наряду с металлическими орудиями использовались кремниевые ножи, каменные топоры и булавы - свидетельство того, что даже на пике своего развития, в этой культуре сильно ощущалось влияние неолитической эпохи.

 

Не составит труда выделить четыре этапа развития этой культуры.

 

Культуры примитивных поселений пре-Хараппского периода

относящиеся приблизительно к четвертому тысячелетию до н.э. Изысканные керамические изделия указывают на культурные заимствования из месопотамской зоны мифогенизации, которые, должно быть, осуществлялись через Иран, однако общий уровень цивилизации был значительно ниже современных ему городов-государств Месопотамии, находящихся на уровне позднего неолита.* Архитектура развита слабо; металл либо неизвестен вообще, либо употребляется редко; изделия производят в основном из керамики, известняка и раковин. Если говорить о мотивах в искусстве, то перед нами снова предстают треугольные узоры, зигзаги, меандры клетки, ромбы и орнамент в виде двойного топора, а также мы снова сталкиваемся с рядом грубых женских статуэток, которые часто предстают совместно с фигурками быков, и некоторые, даже, были задействованы в ритуалах человеческих жертвоприношений.

 

  1. Так называемая, стадия Хараппы с расцветом великих городов Мохенджо-Даро, Чанху-Даро и Хараппа (о. 2500-1200/1000 гг до н.э.), которая внезапно предстает перед нами во всем своем великолепии, полностью сформированная и несущая явные следы заимствования из ранних развитых центров западной культуры, однако, вне всяких сомнений, содержащая в себе также и черты местной индийской традиции (также уже достаточно хорошо сформировавшейся к этому времени). Так, профессор Норман У. Браун предположил,[61]что этот центр местной индийской традиции (другими словами, зона мифогенизации) должен был находиться либо на юге, либо в области Ганги-Ямуны, где, вдали от запада, смогли полностью сформироваться характерные индийские культурные черты. Как мы помним, на обнаруженных печатках, относящихся к этому периоду, изображены фигуры, сидящие на низких кушетках в йогической позе для медитации. Один из них изображен в окружении двух преклонившихся почитателей и двух возведшихся змей, а второй окружен четырьмя дикими животными- буйволом, носорогом, слоном и тигром, кроме того, под его сидением находятся две газели. Ни для кого не секрет, что в индуистском и буддийском искусстве, относящемуся к более позднему периоду, эти композиции ассоциируются с богом Шивой и с Буддой. Похоже, что к тому времени йогические практики уже были достаточно развиты и ассоциировались с концепцией развитого уровня сознания, не только достойного поклонения, но и обладающего способностью к усмирению и очаровыванию представителей животного мира (подобно музыке Орфея, персонажа греческой мифологической традиции). Кроме того, изображение змей в качестве почитателей, либо защитников свидетельствует о том, что хорошо известный мотив демона-змея (нага), который занимает столь видную роль в сформировавшемся позднее индийском пантеоне, уже активно использовался (и вне всяких сомнений, развился из примитивного мотива о чудовищном змее из бездны). Ранее мы уже обращались к символике изображения Гопода Вишну, покоящегося на Космическом Змее, который, в свою очередь, качается на волнах Вселенского Океана.* Мы видим, что в Индии поддерживающая энергия и субстанция как вселенной, так и, соответственно, индивидуума, представляется в образе змея. И йог в совершенстве овладел этой силой, как внутри себя (в своей способности к контролю своего духовного и физического состояния), так и вовне (в го удивительной способности к управлению явлениями природы).

Голова йога, изображенного в окружении животных, украшена любопытным головным убором, состоящим из высокой короны и двух массивных рогов, который, как отметил Генрих Циммер,[62] имеет поразительное сходство с одним из самых известных символов раннего буддийского искусства - знаком Триратной, "Три драгоценности" (символизирующим Будду, его учение и общину последователей Будды), который изображается в виде своеобразного трезубца. Индуистский бог Шива также носит трезубец; а у греков, как нам известно, он же является атрибутом Посейдона (Нептуна) - бога глубинных вод.

Еще одна важная миниатюра, относящаяся к этому периоду - изящно вылепленный торс танцующего мужчины 3 дюймов в высоту, поза которого напоминает ту у бронзовых фигурок танцующего Шивы из Южной Индии, принадлежащих к более позднему периоду. По-видимому, фигурка была итифаллической, что вполне соответствует образу Шивы в качестве фаллического и, в то же время, медитативного божества. Была найдена и еще одна танцующая фигурка - обнаженная девушка 4¼ дюймов, что свидетельствует о том, что традиция храмовых танцев, которая и по сей день остается одним из самых главных литургических искусств Индии, развилась уже во втором тысячелетии до н. э.

И тут мы снова вступаем знакомую почву. Ведь разве не сказано в легенде об Инанне, небесной царице, которая покинула небо, покинула землю и в нижний мир спустилась, что она была иеродулой, рабыней-танцовщицей богов? На одной из печаток, также относящихся к хараппской культуре, изображена богиня в трехрогом головном уборе, несколько схожим с тем, что мы только что обсуждали; пред ней почтительно преклонился почитатель, сопровождаемый странной химерой с человеческим лицом, а под ней, ровно в ряд выстроено семь служителей, с торчащими хвостиками (прим. pigtail) на головах. Керамические женские фигурки, обнаруженные в жилищах, также элемент заимствования - на этот раз ближневосточного культа богини. Кроме того, помимо них был обнаружен ряд примитивных изделий с сексуальной символикой: камни фаллической, либо конусообразной формы, символизирующие мужское начало, а также круглые камни и отверстиями по центру, символизирующими женское. Подобные примитивные скульптуры (известные как лингам и йони) и по сей день являются одними из самых частых объектов для поклонения в Индии, будь то в храмах, в уличных святилищах или в домашних культах. Эти элементы индийской традиции, дошедшие до нас с эпохи неолита, статистически являются самыми распространенными сакральными формами в Индии и наиболее часто связаны конкретно с поклонением Шиве и его богине Деви.

Обобщая скажем, что исходя из полученных нами свидетельств мы можем установить, что в третьем тысячелетии до н. э. Индия подверглась значительному влиянию месопотамской зоны мифогенизации, которое пришло сюда через Иран и, в частности, проявилось на уровнях позднего неолита и иератических городов-государств. Однако здесь оно натолкнулось на сферу влияния другой крупной зоны мифогенизации, археологических свидетельств существования которой до недавних пор просто не существовало.

К основным элементам культуры этого внезапно представшего перед нами комплекса мифогенизации мы можем отнести: образ змея, являющийся, по всей видимости, развитием примитивной прото-неолитической  темы чудовищного змея, зародившейся в тропиках; йога, как более продвинутый аналог шаманских техник и переживания экстаза; поклонение богине, однако мы не можем точно установить, в какой степени и плане восприятие богини здесь отличалось от того в средиземноморском регионе; и абстрактное олицетворение сексуального акта (соединенные лингам и йони), в качестве главного символа божественного союза, посредством которого создается и разрушается мир.

К заимствованным элементам культуры определенно относятся: технология письма, изготовление печаток, полихромная керамика, средства передвижения на колесах, работа с металлическими изделиями, земледелие, животноводство, города и, возможно, иератические города-государства.

Вне всяких сомнений все главные элементы развитой индийской культуры, такие как представление о долге (дхарме) и круге перерождения (самсаре), вселенской горе, на вершине которой находится обитель богов, нижних мирах, наполненных страданиями и высших, исполненных блаженства и сияния, царских солнечных и лунных династиях и сакральном цареубийстве произошли из Месопотамии; к этому мы можем добавить сакрализацию быка и коровы в качестве териоморфных двойников лингама и йони. Однако на всем этом лежит сильный отпечаток местной индийской культуры, которая, хоть свидетельств тому у нас и нет, вполне могла сформироваться в поздний капсийский (мезолитический) период. Следует также отметить, что на ряде печаток изображены деревья и растения, которые и по сей день считаются в Индии священными. И, наконец, некоторые быки больше напоминают единорогов (хотя это вполне может быть следствием неумелой передачи перспективы).

 

  1. Середина второго тысячелетия знаменуется эпохальным переломным событием - приходом в Индию ведических ариев (дальних сородичей гомеровских греков, доминирующих в балканском регионе примерно в тот же период и являющихся, вероятно, наряду с ними, прямыми потомками народа, культура которого ознаменована курганами и охровыми захоронениями, описанными нами в пункте, посвященном северо-западной диффузии). С приходом ариев развитым цивилизациям долины Инд пришел конец и началась новая эра, во время которой мужественные боги этого кочевого скотоводческого народа на время (а казалось, что навсегда) восторжествовали над богиней, почитаемой укоренившимися земледельческими городами-государствами. Мы можем датировать ведический героический век о. 1500-500 гг. до н. э., однако нет абсолютно никаких археологических свидетельств этого периода; все дело в том, что ранние индоарийские народы, также, как и ранние греки, не занимались ни изготовлением каменных сооружений, ни письменностью. Вплоть до третьего века до н.э. все их сакральные писания (Веды, Упанишады и Брахманы), а также два главных эпоса (Махабхарата и Рамаяна), передавались исключительно устно; соответственно все, что не почиталось достаточно значимым, чтобы выделить этому предмету целую школу запоминателей, было утеряно.

 

  1. Период с о. 500 г. до н.э. до о. 500 г. н.э., когда арийская ведическая традиция слилась с ранними, так называемыми дравидийскими, хараппскими традициями, в результате чего, сформировались знаменательные религиозные системы современного индуизма и индийского средневекового буддизма. В итоге Индия стала главной зоной мифогенизации для всех последующих культур востока, распространяя влияние своих философски ознаменованных мифологий и мифологически иллюстрированных философий на север и восток в Тибет, Монголию, Китай Корею и Японию; на юг и восток к Цейлону, Бирме, Камбоджии, Тайланду и Индонезии; она, хоть и уже в значительно ослабленном виде, смогла даже проникнуть на запад в александрийскую эпоху. Главную роль в развитии этого процесса диффузии сыграли Гаутама Будда (563-483 гг. до н.э.); буддийский император Ашока (о. 274-237 гг. до н.э.), который, согласно его собственным записям, посылал миссионеров в Цейлон, Македонию и александрийский Египет; анонимный автор индуистского писания Бхагавад Гиты; буддийский император Канишка (о. 78-123 гг. н.э.), в период правления которого буддизм достиг Китая; буддийский философ Нагарджуна (о. 200 г. н.э.), чье парадоксальное учение о "полной пустоте" олицетворяют, пожалуй, кульминацию истории метафизических спекуляций; мириады анонимных мастеров, которым мы обязаны великолепным произведениям искусства периодов империй Гупта, Маурья и Андхра; а также, опять же, всем анонимным жрецам и поэтам, которые развивали пуранические и тантрические традиции средневековой Индии. Таким образом объединенное наследие двух великих зон мифогенизации (иератических городов-государств и йогического пробуждения змеиного могущества) воплотилось в самом лучезарном за историю человечества видении о гармонии бытия.

 

СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

 

1.Базальный Неолит К тому моменту, как элементы культуры базального неолита достигли Дальнего Востока, на Крите, в Египте и Месопотамии уже вовсю процветал бронзовый век. Характерной чертой этого раннего слоя северо-восточной диффузии выступают грубые, не покрытые лаком глиняные изделия, выделанные вручную на гончарном круге украшенные либо оттисками, либо узорами, выложенными из глиняных комков и полосок, наносимых на изделие до обжига. Часто жилища ставили у водоемов на сваях (вспомним свайные поселения у швейцарских озер), а основным злаком выступал некий вид проса (и снова схожесть со швейцарскими озерами). Однако на ранних стадиях развития не было обнаружено никаких следов разведения скота, овец или коз и единственными одомашненными животными выступают свинья и собака; и даже позднее, когда скот появляется, свиньи все равно преобладают. Исходя из этого Освальд Менгин предположил, что, возможно, изначально свиноводство зародилось в западном Китае и оттуда уже распространилось в двух направлениях: на юг в Индокитай, Индонезию, Меланезию, а затем, уже из Индокитая снова на запад в Индию; и прямиком на запад, в Европу, Ближний Восток и Африку.[63]

Однако тот факт, что свиньи появились на Ближнем Востоке очень рано, уже в период прото- и базального неолита,* ставит нас в тяжелое положение касательно объяснения того, как китайское влияние могло столь стремительно распространиться на Запад. Гейне-Гельдерн относит разведение свиней на Ближнем Востоке к базальному неолиту, в то время как Йенсен, как мы уже видели, связывает свиней с ранними земледельческими культурами тропического региона. По всей видимости мы наверняка знаем лишь то, что свиньи разводились на всем протяжении базального неолита, в то время как козы, овцы и рогатый скот появляются в северо-восточном регионе только спустя несколько веков; что в ритуалах, посвященных Персефоне и Деметре, в мифах об Аттисе, Адонисе-Таммузе и Осирисе, легендах об Одиссее и Цирцее, а также в ирландском фольклоре свинья и кабан выступают в ролях, которые предполагают очень раннюю связь с темами, которые были позже модифицированы в связи с развитием скотоводческого комплекса; что в Китае и в Юго-Восточной Азии свинья сохранила свою значимость даже после того, как появился скот; а также то, что на всей территории Океании свинья играет ведущую роль как в ритуалах, так и в мифологии.

Основываясь на великолепно организованной совокупности доказательств, профессор Гейне-Гельдерн предположил, что базальный неолитический комплекс Дальнего Востока (очаг зарождения которого еще не был точно установлен, однако, как было сказано мной в I части этой главы, было бы логично отнести его, по крайней мере приблизительно, к афро-азиатскому Ближнему Востоку) достиг тихоокеанского региона через Китай и Японию, а затем распространился на юг, через Формозу, Филиппины, Келебес и Молуккские острова, в Новую Гвинею и Меланезию, добравшись даже, в итоге, до примитивных австралийских и, как было отмечено ранее*, андаманских племен. Для этого комплекса характерны шитые лодки без аутригеров и характерный топор грубой овально-цилиндрической формы.[64] На всей территории региона обнаружено множество свидетельств существования матриархата с женщинами в роли шаманов и, возможно, даже правителей, также и среди мифологических и ритуальных мотивов, которые почти наверняка были связаны с дальневосточным базальным неолитическим комплексом, мы находим образы бессмертной девы и богини огня. Как отметил профессор Карл У. Бишоп: "Похоже, что общественный уклад на Дальнем Востоке в период нового каменного века был во многом ориентирован на женщин."[65]

Однако все же весьма затруднительно составить четкую картину того, каким был Дальний Восток в период прото- и базального неолита, в первую очередь из-за нехватки археологических свидетельств из рассматриваемых регионов, а во-вторых в связи с тем, что последующий за ним период, когда в западных провинциях Китая внезапно проявляется крупный центр, находящийся на стадии позднего неолита, оставил слишком яркий отпечаток, затмив все, что было до него, а сам, всей видимости, подвергся сильному культурному влиянию юго-восточной Европы, в частности, Дунай-Днепровского региона.

 

  1. Поздний неолит Самой главной археологической стоянкой Дальнего Востока является Аньян, которая находится на северо-западе провинции Хэнань. Там шведский геолог Дж. Г. Андерссон (ему же мы обязаны находкой из Чжоукоудянь),* обнаружил три наложенных слоя керамики, представляющие самые ранние стадии развития неолитических и иератических городов в Китае: раскрашенная керамика яншаоской культуры (о. 2200-1900 гг. до н.э.), черная керамика луншаньской культуры (о. 1900-1523 гг. до н.э.), и белая керамика и сакральные бронзовые изделия шанской культуры (1523-1027 гг. до н.э.).[66]

 В качестве домашних животных яншаосцы держали свиней, скот и собак, уделяя особое внимание свиньям, а главной сельскохозяйственной культурой выступало просо, либо примитивные виды пшеницы. Среди других заимствованных из Дунай-Днепровского региона юго-восточной Европы элементов выступают также: ряд отличительных мотивов в искусстве (к примеру, двойной топор, спираль и свастика, меандр и многоугольные узоры, концентрические окружности, шахматные узоры, волнистые линии, зигзаги и различные вариации полос),[67]сланцевые наконечники для копий и стрел, традиция построения свайных жилищ на берегах рек и озер, костяные наконечники и шилья, а также особая технология изготовления каменных изделий и особый вид квадратного топора, выполненный по этой технологии, который, в ходе дальнейшей диффузии, проникает и распространяется по всему Малайскому полуострову, Индонезии и внушительной части Меланезии, а также, в несколько видоизмененном виде, бытует на всей территории Полинезии. Охота за головами также являлась частью традиции этой варварской степной культуры бронзового века и проникла в Индокитай и Океанию вместе с каменным топором, хотя, по видимому, до северных провинций, где была распространена яншаоская культура она не дошла.[68] Все дело в том, что вторая волна той диффузии, благодаря которой черты яншаоской культуры распространились в Ганьсу, Шэньси, Шанси и Хэнань (однако не затронув Шаньдун), в этот раз повернула на юг, в сторону Малайского полуострова. "Эта ветвь диффузии," пишет Гейне-Гельдер, "перед тем, как достигнуть Индии, должна была пройти через западный Китай."[69] "Должно быть это была очень крупная волна переселенцев", продолжает он, "которые прибыли в Восточную Азию в период позднего неолита и, принеся с собой свою культуру, полностью преобразовали местные этнические и культурные слои, заложив основы китайской культуры и цивилизации, а также следующих далее территориально индийских и индонезийских культур, добравшись даже до Мадагаскара, Новой Зеландии, Восточной Полинезии и, по всей вероятности, Америки. Для того, чтобы заложить импульс, который будет продолжать свою работу на протяжении многих тысячелетий, проникая во все уголки земли и моря, достаточно совсем небольшой группы людей"[70]

Вкратце мы можем сказать, что именно эта янгшао-австронезийская культурная волна дала толчок тому крупному процессу диффузии, которому посвящена вторая часть данного труда. Именно на этой волне с Запада пришли охота за головами, разведение свиней, свайные жилища, мегалиты и связанные с ними обряды жертвоприношения животных. По Юго-Восточной Азии прошла вторичная волна  неолитического комплекса, включающая в себя рисовые культуры и разведение буйволов, а на великих реках Иравади, Салуин, Менам, Меконг и т.д. развился особый тип лодки - аутригерное каное, которое, затем, распространилось не только на запад в Мадагаскар, но также и на восток, к Острову Пасхи и, вне всяких сомнений, еще дальше. Все основные ритуалы каннибалов Серама, а также Бразилии и Соломоновых островов также почти наверняка были занесены этой культурной волной; во многом ее распространению поспособствовали индонезийские таланты в мореходстве. В частности, остров Ява и по сей день изобилует примерами в виде различных вариаций топоров характерной квадратной формы того периода, часть из которых - поистине прекрасные ритуальные образцы, которые Гейне-Гельдерн охарактеризовал как высшие образчики индонезийского неолитического искусства. Культурное развитие достигло значительных высот; население региона было достаточно многочисленным; процветала торговля; черты этой культуры мы можем с легкостью различить на всем протяжении от Мадагаскара до Острова Пасхи и от Новой Зеландии до Японии.

Более того, исходя из датировки этого важного доисторического культурного движения, которая была установлена в результате тщательной проверки археологических свидетельств яншаоского периода в Китае (о. 2200-1900 гг. до н.э.), расцвет его приходился на начало второго тысячелетия до нашей эры, т.е. времени для того, чтобы он мог достичь побережья Перу было более чем достаточно, чем и можно объяснить появление калебасов в Хуака Приета.* К ряду совпадений можем также добавить то факт, что, как мы помним, тот внушительный культурный центр черноморского региона, из которого зародился этот дальневосточный комплекс, распространял влияние как на запад, в Европу, так и на восток, в Хэнань. Ранее мы уже отмечали, что уже о. 2500-1500 гг. до н. э. его влияние распространилось по всей территории от Балтийского моря до Балкан. В. Гордон Чайлд отметил, что свиные кости, обнаруженные среди останков древних поселений восточной Швеции относятся к некоей культуре, которая существовала одновременно со средним (т.е. поздним) неолитом и знаменовала зарождение вторичной (или даже третичной) неолитической культуры, "когда автохтонными охотниками-рыбловами были предприняты первые попытки к разведению свиней."[71]

Можем ли мы предположить, что флейта пана из греческой Аркадии пришла с той же волной диффузии, что принесла флейту пана в Меланезию и Бразилию - на противоположный край света? И это далеко не единственный наш довод в пользу подобной возможности; ведь разве мы не помним о том уроке, что преподали нам Персефона и Хэйнувеле? Или мы должны списать все эти поразительные совпадения в областях археологии и мифологии, подтвержденные теперь всеми научными средствами, которые столько гладко ложатся друг на друга во всех аспектах, вплоть до датировки и легко проясняют загадку, которая при другом раскладе является просто неразрешимой, на простое стечение обстоятельств? Мы не можем ограничиваться объяснением этих параллелей особенностями психологии, потому что нельзя закрывать глаза на совпадения в датировках, которые выливаются в четкую, хоть и не обилующую датами, последовательность: появление в Европе курганного народа о. 2500-1500 гг. до н.э.; параллельное культурное развитие на Яве, сопровождаемое мастерским овладением мореходством; а затем эти злосчастные калебасы из Хуака Приета о. 1016±300 гг до н.э., знаменующие внедрение инородных сельскохозяйственных культур из тихоокеанского региона в Новый Свет.

На каково было назначение этого ритуала жертвоприношения свиньи, ягненка, козла либо быка, который, зародившись под конец неолита, распространился по всему миру?

На Меланезийском острове Малекула, расположенном в архипелаге Новые Гебриды на полпути между островами Фиджи и Соломоновыми островами, среди мегалитических святилищ, весьма схожих с теми в Ирландии, проводятся чрезвычайно сложные мужские ритуалы, включающие в себя принесение в жертву многих сакральных свиней. В своем наполненном прекрасными иллюстрациями труде Каменный народ Малекулы[72] Джон Лейард дал достаточно свидетельств, для подтверждения данной ассоциации, и, как успешно доказал Гейне-Гельдерн, мегалитический культурный комплекс был занесен в эту часть света несколькими запоздавшими волнами диффузии, в результате чего здесь мегалиты также выступают свидетелями всех значительных событий в жизни  племени, в частности в их присутствии осуществляется церемониальное принесение обетов, жертвоприношение священных животных (изначально, в этой роли выступал бык, отмечает Гейне-Гельдерн, однако в периферийных областях его место заняла свинья), почитание памяти усопших, а также поднесение голов, добытых во время охоты за головами.[73]

Сами обитатели Малекулы, согласно Лейарду, считают, что этот мегалитический обычай жертвоприношения свиньи связан с пятью мифическими предками-прародителями, которые были друг другу братьями, а также "белыми людьми" с орлиными носами. Их главное божество - создатель и даритель всех хороших вещей, всегда представляется, говорит Лейард, "плывущим в каное, и практически во всех, если не во всех, областях, где он известен, описывается, что в он, в конце концов, уплыл за горизонт в неизвестном направлении. В своем небесном проявлении он всегда ассоциируется со светом и, так или иначе, с солнцем и луной."[74]Однако также о нем говорят, что он был захоронен сидящим на каменном кресле внутри каменной камеры, погребенной под земляной насыпью и сыпучими камнями - "в Европе" пишет Лейард, "мы называем это курганом"; также добавляется что его тело и тело его жены нетленны. На специальном празднестве нетленные тела этого дарителя культуры и его жены выносят и ритуально обмывают, чтобы убедиться в их сохранности, от которой зависит и сохранность всего человеческого рода.[75]

Этот чрезвычайно интересный, вызывающий множество вопросов, мегалитический обряд Малекулы, рассматривается в рамках более обширного церемониального комплекса, известного как Маки, который длится от пятнадцати до тридцати лет и, по завершении, сразу же возобновляется. Он служит, с одной стороны, общественным целям, поскольку магически способствует повышению плодородия расы, и, с другой стороны,  личным, поскольку этот обряд, по сути, соревнование, в котором принимают участие все мужчины деревни, заключающиеся в том, кто принесет больше священных кабанов в жертву (учитывая то, что их всех, к этому времени, нужно еще и вырастить), а одержавшие победу получают статус как в этом мире, так и в загробном.

Ранее мы уже ознакомились с одним из основных элементов мифологии Маки.*  Как мы помним, когда кто-то на Малекуле умирает, ему предстоит совершить путь к земле мертвых, вход в который охраняет женщина страж, которая, по мере его приближения рисует на земле изображение лабиринта, и, когда он подходит, стирает половину рисунка. Чтобы пройти дальше, ему придется правильно воспроизвести вторую часть рисунка. А также он должен предложить стражу свинью, которую тот сможет съесть вместо него. Но это должна быть не обыкновенная свинья. Это должен быть кабан, выращенный им собственноручно и ритуально освященный им, как во время каждого из ритуалов Маки, так и на каждом этапе развития его клыков, которые, как раз и являются самой большой ценностью. К тому же, в ходе этих церемоний приносят в жертву сотни обычных кабанов и, таким образом, этот священный кабан олицетворяет собой труд всей жизни и ритуальный статус обладателя.

В начале жизни верхние клыки такого борова церемониально удаляют, чтобы нижние, не встретив сопротивления, могли свободно расти дальше. Эти клыки, по мере роста, выворачиваются вниз таким образом, что в конце концов образуют круг, протыкая нижнюю челюсть. Для того, чтобы клык полностью округлился требуется по крайней мере семь лет и каждый этап его закругления повышает его духовную и, соответственно, экономическую ценность. Однако один полный круг — это не предел. Часто бывают клыки, закругленные в два раза, а иногда, даже и в три. Тем временем животное испытывает такую боль, что с трудом набирает вес и с точки зрения гурмана аппетитным его не назвать сложно; однако в обители духов следует мыслить другими понятиями. Эти священные свиньи предлагаются не в качестве физической пищи; они - пища духовная. Они символизируют собой луну, тот мерцающий диск, с которым ассоциируется сам предок-прародитель, "белый человек", основатель этого культа. Лейард так описывает их значение: "Эти бивни не могут просто извиваться в любом направлении, но должны приобрести изогнутую либо серповидную форму, таким образом олицетворяя собой на символическом уровне убывающую и растущую луну, представленные по обе стороны пасти одного и того же священного животного. ... Пространство же между ними, которое занимает темное тело кабана, символизирует "новую" или же "темную" невидимую луну, какой она предстает перед нами в новолуние - день ее смерти."[76]

Таким образом кабан олицетворяет собой погибшую луну, и именно ее и пожирает хранительница царства мертвых. Клыки такого кабана символизируют, что жизнь вечна, хоть во время пребывания на земле кажется, что она зарождается и угасает. Так, своеобразно, они символизируют ту же загадку, которую мы уже обсуждали ранее в связи с мифологией земледельцев о змее и деве. Символически, жертвоприношение кабана эквивалентно жертвоприношению девы. Однако кабан - самец; кроме того, этот образ произошел из маскулинного мира, животного мира, мира охотников и одомашненных стад. Свиней здесь не едят и не приносят в жертву. Плоть их - табу и даже считается нечистой. Основным продуктом питания в этом обществе выступает ямс, который выращивается женщинами. Помимо него употребляют в пищу джекфруты, моллюски и рыбу, черепашьи яйца, креветок, угрей, летучих лисиц и прочую живность, которую удастся выловить. То есть можно сказать, что все физические нужды общества обслуживаются женщинами - все обстоит в точности так, как описывал Отец Шмидт, который указывал на естественное превосходство женщины в среде земледельцев. Однако с появлением сакральных кабанов, ритуалов Маки и таинств мужских обществ появляется маскулинный мифологический "духовный" противовес женской власти. Главное божество здесь - женщина, пожирающая хранительница врат. Но ее удается обмануть, преодолеть с помощью ритуалов. Она пожирает кабана, а мужчине удается сбежать. Она пожирает лишь тело черного кабана, однако священные клыки остаются и красуются на балках культовых домов, символизируя бессмертие души. Так как у женщин души нет, они не особенно задействованы в этой духовной игре. Они получают тот же ранг, что и их мужья, которые, совершая жертвоприношения, продвигаются по мистической служебной лестнице своих масонских лож; однако сам культ - чисто мужское дело и женская роль в нем была настолько низведена, что теперь она не признается даже в качестве жертвы. В жертву приносят кабана, а не свинью; а если предстоит совершить человеческое жертвоприношение, то выбирают не девочку, но мальчика, либо мужчину.

На первом этапе церемонии Маки все внимание фокусируется на дольмене, своеобразном каменном столе, образованном из большой плиты, покоящейся на каменных подпорках символизирующих три вещи: каменную усыпальницу, пещеру, через которую мертвому предстоит пройти в иной мир и чрево, из которого новой душе предстоит появиться на свет. Перед этим символическим сооружением стоит деревянная фигура, которая олицетворяет всех мужских предков, которые прошли через этот ритуал в прошлом, и, к тому же, служит подпоркой для соломенной крыши, которая покрывает дольмен. Конек крыши увенчан резным изображением мифологического ястреба, чей дух парит над сооружением во время церемонии. И поскольку это ритуальное сооружение и земля вокруг него являются неприкасаемыми, вся земле вокруг усеяна многочисленными гниющими останками прошлых жертвоприношений.

Кульминационный момент ритуала наступает, когда мужчина, желающий получить следующий ранг в местной мистической системе, церемониально приближается к дольмену, имитируя приближение души к вратам в иной мир. Братья его матери преграждают ему путь, подобно тому, как это сделает привратница в момент его смерти. Тогда он воздает им обильные подношения в виде кабанов - так он пополняет свой духовный накопительный счет, который будет закрыт лишь когда он погибнет и будет похоронен вместе с самым главным кабаном из его стада.

Ценность подношений определяется бивнями, именно от количества предложенных бивней зависит статус мужчины. Без этих бивней он не может ни войти в царство мертвых, ни переродиться. Да что там, даже жениться ему не позволено. Учитывая то, что в ходе одной церемонии может быть принесено в жертву до пятисот свиней за один только день, очевидно, что любому мужчине, которому есть дело до блага своей бессмертной души, приходится всерьез озаботиться духовными занятиями в виде разведения, купли-продажи и бухгалтерского учета своих свиней, которые и правда котируются на Малекуле вместо денег - настолько общепризнанна там их относительная ценность - точно также и во всех развитых культурах золото, практического назначения у которого не больше, чем у меланезийской свиньи, обеспечивает все остальные денежные средства лишь потому, мифологически ассоциируется с солнцем. Золото нетленно, незапятнанно прикосновением времени. Золотая корона монарха символизирует как светскую, так и духовную его власть - тем же наделяют своих меланезийских обладателей украшения из кабаньих клыков. И как обладатель золотой короны или, даже, золотого портсигара может считать, что его жизнь удалась, так и меланезийский член культа Маки, собрав на балке своего родового дома черепа с завитыми в один, два или три раза бивнями, полностью удовлетворен своим существованием.

Аборигены утверждают, что жертвоприношение кабанов пришло на смену человеческим; однако и по сей день, алчущий великой цели и жаждущий высшей власти может, наряду с кабаном, чем бивень закручен три раза, предложить молодого юношу, совершив поступок достойный честолюбивого искателя, который будет оценен как на небесах, так и на земле. Обычно в жертву во время таких обрядов приносят незаконнорожденного сына, которого специально заводят и растят для этих целей. На протяжении жизни о нем с тщанием заботятся и относятся с величайшей привязанностью, скрывая уготованную ему участь. Мальчика, вместе с кабаном, чей бивень закручен три раза, раскрашенных абсолютно идентично, укладывают на дольмен и "вдруг, человек, танцующий позади мальчика хватает его и, обернув вокруг его окрашенной в синий цвет шеи веревку, которая свисает с клюва фигуры ястреба, поддерживающего балку, сильно дергает ее, так, что мальчик повисает, а затем, подвергает его смерти, проломив дубинкой череп. Затем тело жертвы опускают и дубинкой же пробивают череп кабана." Тело мальчика отдается на съедение заведующим знаниями о предках, а мужчина, принесший его в жертву, получает статус Мал-танас, "Повелитель Нижнего Мира." "Он может общаться с внеземными силами," говорят нам, "Может делать что пожелает; даже то, что обычно не делается. "Никто не рискнет попасть к нему в немилость."[77]
После совершения убийства, новоявленнийПовелитель Нижнего Мира Он украшен изделиями из самых ценных ракушек, а все руки его, от запястья до локтя покрыты браслетами из кабаньих клыков. Он - будто олицетворение неуязвимого божества, к которому смерть не может подступиться.

Полагаю, здесь мы нашли нашу последнюю разгадку к явлению, имевшему место в королевском захоронении Ур, а также к объяснению явления "жертвоприношенческой лихорадки" в принципе, которая, так или иначе, разгоралась практически в каждом уголке архаичного мира на различных периодах развития бесчисленных культур, имевших место там быть. Магическое могущество, полученное в результате жертвоприношения, измеряется степенью ценности жертвы. Конечно же, высшей жертвой выступаешь ты сам; однако и своя ценность измеряется количеством жертв и обетов, принесенных в течение жизни, а также тем, насколько тщательно будет организован твой погребальный обряд. Наиболее равноценной заменой выступает другой человек - твой сын, раб, либо военный заложник. И следующим в ряду ценности выступает животное, которое ты самостоятельно вырастил и о котором заботился, как о себе самом. Добавим, что везде, где практикуются подобные жертвоприношения, жертвенное животное всегда имеет мифологическую связь с божеством. Ранее мы упоминали капсийские петроглифы из Северной Африки, изображающие овна, между рогами которого сияет солнце, а также говорили о лунном быке, венчающем сакральные арфы захоронения Ур и орнаменты из бычьих голов на керамике халафского стиля. Добавим к ним культ быка в Крите, который, вместе со всем мегалитическим комплексом распространился оттуда в Испанию, где и по сей день мы можем видеть схватку между доблестным лунным быком с рогами в виде полумесяца и блистательным матадором, поражающим его солнечным клинком точно также, как шаман, вооружившись солярной магией, поражал палеолитических быков, сокрытых во тьме храмовых пещер, расположенных совсем неподалеку, в Кантабрийских горах и Пиренеях. И вот, на другом конце света, в Малекуле, мы видим тот же символизм, переданный в мегалитическом обряде жертвоприношения лунного кабана.

Жертвенный зверь хранит в себе частичку божественного могущества, которое, в результате жертвоприношения, переходит к его владельцу. Так, принося жертву за жертвой, их владелец обретает все больше сил. И каждый обряд Маки - новая ступенька - вместе они складываются в лестницу, ведущую к заветной цели.

Когда алчущий совершает свое последнее жертвоприношение, он идентифицируется с парящим ястребом - мифологической птицей, вырезанной на коньке крыши, покрывающей дольмен, а старец, присутствующий при этом, нарекает его именем только что убитого кабана, которое, отныне, открывает ему путь к новой жизни, а затем "подпрыгивает в воздух размахивая руками, имитируя ястреба." В иные разы, " сам совершающий жертвоприношение взбирается на каменный постамент в кульминационный момент и, расставив руки, подобно крыльям парящего ястреба, запевает песнь о звездах." Слово На-мбал - "ястреб" - может быть присвоено в качестве имени тому, кто достиг этого ранга. Также почетными считаются имена "лик солнца," "ловец облаков," "находящийся на вершине небес," "священная земля сверху," и "повелитель того, что наверху."[78] Как мы помним, это "обращение ввысь" было характерно также и для шаманов севера, однако здесь оно еще подкрепляется символизмом величественных дольменов и монолитов - так, некоторые из каменных плит, задействованных на втором этапе ритуалов Маки даже выше деревьев.[79]

На втором этапе жертвоприношение совершается на конструкции, состоящей из высокой каменной плиты, поднятой за дольменом - именно на ней приносят в жертву кабана, возжигают новый огонь и принимают новое имя. Эта, напоминающая башню, конструкция с возжигаемым на ней сакральным огнем, по всей видимости имеет свои корни в мифологической ассоциации с крупным вулканом, расположенным на соседнем острове Амбрим, в котором, согласно местным верованиям, находится счастливая обитель мертвых. В том пламени кроется блаженство; никто не страшится его.

Вхождение умершего в эту счастливую обитель представляется по-разному. Согласно одной версии, как только душа входит в пещеру, путь ей преграждает дух привратницы, Ле-хев-хев, которой и предназначено жертвоприношение в виде кабана, чтобы она могла пожрать его вместо души; тогда душа проходит дальше и выходит на берег, пройдя некоторое время вдоль которого, добирается до общеизвестного скалистого уголка, где разжигает костер, чтобы призвать перевозчика. Последний прибывает на призрачном каноэ, которое зовется "банановой кожурой" и может быть размером с кусочек коры от бананового дерева. Он перевозит душу на другой берег, к великому вулкану, который зовется "Источник огня", где души умерших танцуют ночи напролет и спят днем. Однако согласно другой версии, огонь охватывает весь путь к вулкану, и кабана укладывают в могилу, чтобы его усмирить. "Привратница," говорят они, "стоит посреди огненной тропы и сразу же устремляется к душе, чтобы пожрать ее; однако вместо души, она получает кабана."[80]

В этих мифах и ритуалах нет и следа от глубинных женских переживаний жертвы и следующей за ней трансформации, которые были описаны благородной абиссинской женщиной, рассказ которой мы приводили ранее (цитируя Фробениуса), когда она отмечала крайнюю степень тривиальности мужского восприятия и понимания. "Ни жизнь его, ни тело не меняются. ... Ему неизвестно ничего." Они - яркая иллюстрация того, как преображался миф о жертвоприношении девы, подвергшись маскулинному влиянию шаманистского севера.

Зоной мифогенизации для этого мифологического комплекса, принадлежащего к позднему неолиту, выступает черноморский регион: процесс начался на южном побережье Анатолии и у Таврических гор, где впервые находят связанные образы быка и обнаженной девы в виде росписей на керамике халафского стиля около 4500 г. до н.э., затем он предстает перед нами, как никогда подверженный ценностям и тревогам мужского эго,  на варварских степях в долинах нижнего Дуная, Днепра, Днестра и Дона откуда, как мы видели ранее, его носители, вооруженные топорами, отправились покорять мир примерно в третьем тысячелетии до н.э.

 

  1. Иератические города-государства. Из исторического труда Ши Цзы Сыма Цяня (о. 145-86/74 гг. до н.э.) мы узнаем о том, насколько увлечен был легендарный китайский "Желтый император" Хуан-ди астрономическими науками. Исходя из предполагаемых дат правления этого легендарного властителя он царил за пол тысячелетия до появления расписной керамики культурного стиля яншао. Однако его фигура - не более чем выдумка китайских ученых. Тем не менее, неподдельный интерес к астрономии приписывается ему не просто так. Традиция изучения астрономии бытует в Поднебесной империи с очень давних пор и является одним из основных ее атрибутов. "Хуан-ди", читаем мы, приказал Ши Хо заняться наблюдением за солнцем, И Чангу - наблюдением за луной, а Ю Чуню наблюдением за звездами."[81]

Солнце, в качестве источника света, тепла и сухости, символизирует в Китае мужскую, положительную силу вселенной - янь, в то время как луна, во владении которой находятся влага, тень и холод, отвечает за отрицательную, женскую инь. Сливаясь вместе, они образуют порядок, осознание, направление, или путь ( тао) всего сущего и изображаются в виде вечно вращающегося круга, совмещающего в себе смешанные черную и белую половины - инь и янь:

Под солнцем и луной находится пять планет, каждая из которых связана с одной из стихий. Меркурий повелевает стихией воды, севера; Венера отвечает за металл и запад; Марс за огонь и юг; Юпитер - дерево, восток; и, наконец, Сатурн отвечает за землю, которая находится повсюду - в центре всего. В Индии также существует учение о пяти стихиях, настолько древнее, что ему учил сам Будда (563-483 гг. до н.э.), а традиционно его приписывают мудрецу Капиле, который жил около восьмого века до н.э. В индийской традиции пять стихий ассоциируются с пятью чувствами: первая стихия - эфир, отвечает за слух; вторая - воздух - стихия осязания; огонь отвечает за зрение; вода - за вкус; и земля - за запах. Однако на Западе, начиная с эпохи западного современника Будды Эмпедокла (о. 500-430 гг. до н.э.) было известно лишь о четырех стихиях: огне (горячем и сухом), воздухе (горячем и влажном), воде (холодной и влажной) и земле (холодной и сухой). Мы видим, что системы несколько разнятся между собой, однако происходят они из одного корня.

Куда же уходит этот корень?

Разгадка таится в арфах королевского захоронения Ур, под звуки которых погибал правитель и его небесная свита и форма которых намекает на то, что мелодия эта исходит от лунного быка, чье тело выступает для нее корпусом, и чья золотая голова увенчана бородой из ляпис лазури, символизирующей высший порядок вещей. Пять нот китайской пентатонической шкалы ассоциируются с гармонией пяти стихий и пяти планет.

В китайском музыкальном трактате, принадлежащим ко второму тысячелетию до нашей эры мы читаем следующее:

 

Если расстроилась нота Гун (до) - это сулит безпорядки, Правитель высокомерен.

Если расстроена нота Шан (ре) - существуют отклонения от порядка, министры развращены.

Если расстроена нота Цзюэ (ми) - это указывает на тревожность, народ несчастлив.

Если расстроена нота Чжи (соль) это указывает на жалобы, обязанности народа непосильны.

Если расстроена нота Юй (ля) - существует опасность, ресурсы истощены.

Если расстроены сразу пять нот, то налицо огромная опасность: представители различных сословий посягают друг на друга (это зовется бесстыдством) и, при таком раскладе, царство может распасться за считанные дни. ...

Когда царят беспорядки ритуалы искажаются, а музыка становится распущенной. Тогда печальным звукам не хватает достоинства, радостным - спокойствия. ... Когда воцаряется дух противостояния, появляется неподобающая музыка. ... когда воцаряется дух единения, появляются гармоничные мелодии. ... Так, под воздействием музыки, пять общественных обязанностей не перемешиваются, глаза и уши видят и слышат ясно, кровь и жизненный дух уравновешенны, подобающие привычки привиты, в империи царит совершенный мир. [82]

Пять общественных обязанностей, которые ассоциируются здесь с пентатоническим звукорядом это "пять отношений имеющих большую значимость под небесами", которые озвучены в конфуцианской доктрине Чжун юн. А именно: "1) обязательства между господином и слугой; 2) обязательства между родителями и детьми; 3) обязательства между супругами; 4) обязательства между старшим и младшим и, наконец, 5) обязательства между друзьями.  Таковы," читаем мы, "пять обязательств, оказывающих огромное влияние под небесами."[83]

"Настроенная на тональность Неба и Земли," читаем мы в другом философском трактате второго века до н. э., "жизненная энергия человека отражает все колебания Неба и Земли, подобно тому, как многие ситары, настроенные на ноту Гун, все одновременно начинают вибрировать, как только она зазвучит. Гармония между Небом, Землей и Человеком не физическое единение - ее не достичь физическими действиями; она достигается лишь путем настройки души на нужную тональность, чтобы она звучала в унисон с песнью Земли и Неба. ... У Вселенной нет загадок, нет спонтанности; все гармонично взаимосвязано и звучанию одной мелодии всегда отвечает другая."[84]

Но разве не это же утверждал грек Пифагор (о. 582-507 гг. до н.э.), с отголосками учения которого мы уже встречались рассматривая идею Платона о первозданном согласии природы человека с "гармониями и революциями мира." Не преуменьшается "музыкальное" значение и в Индии, в мифологии которой говорится, что "вся вселенная родилась из звука."[85]

В Китае для обозначения слова "небо" применяется два термина - тянь и шан-ди Первый больше имперсональный, несущий смысл "то, что наверху"; второй же - личностный и переводится как "правитель." "Оно зовется Небом (тянь), когда рассматривается с точки зрения его вездесущности," отмечает комментатор к У Цзин;"оно зовется Повелителем (ди), когда рассматривается с точки зрения его власти над нами."[86]

Повелитель и властитель земли, император Китая (который считается "срединным государством" мира), может занять трон лишь с одобрения, или по мандату неба. Он - тоника земной гармонии, поэтому от того, насколько хорошо он настроен на лад небес, зависит процветание его империи. Считается, что в легендарный доисторический период правления Хуан-ди люди в таком совершенстве обладали способностью контролировать свои чувства, что между Небом и землей наладилась абсолютная гармония и срединное государство стало раем на земле. У его обитателей не было необходимости принимать пищу; для того, чтобы насытиться, им хватало капли росы. Сады их стали обителью для четырех благостных животных - единорога, дракона, черепахи и феникса (повелевающих, соответственно, теплокровными парнокопытными, чешуйчатыми животными, морскими обитателями и птицами). Источником всех благ выступал также и император, который обучил народ искусству гадания и математике, составил календарь, изобрел бамбуковые музыкальные инструменты, научил пользоваться деньгами, лодками и каретами, а также обучил искусству обработки металла, глины и дерева. Он установил стандарты поклонения Шан-ди,возвел первый храм и первый дворец, изучал и обучал свойствам целебных трав. Он умер в возрасте ста одиннадцати лет, оставив после себя великую, гармонично развитую нацию, которая процветала затем еще около четырех тысячелетий.

Бывает и так, что император оказывается недостойным небесного мандата. В таком случае сразу же появляются неблагоприятные предзнаменования и тогда Сын Неба вполне может быть свержен. Так, в речи императора Мина (227-239 н. э.), которую он произнес сразу после солнечного затмения в 223 году, чувствуется глубокая и искренняя тревога.

"Мы слышали," заявляет император Мин-ди,

 

что если правитель ненадлежащим образом исполняет свои обязанности, Господь устрашает его насылаемыми бедствиями и предзнаменованиями. Они - божественный упрек, призванный привести его в чувство. Таким образом, затмения солнца и луны свидетельствуют о том, что империя расшатывается. Взойдя на трон, Мы оказались не в состоянии поддерживать славные традиции Наших предков и должным образом вершить великое дело управления цивилизацией и вот теперь Мы получили это грозное предупреждение свыше. В связи с чем должно Нам предпринять меры к личностному преображению, дабы предотвратить надвигающееся бедствие. Однако отношения между Богом и человеком подобны тем между отцом и сыном; а явственно то, что отец, собирающийся отчитать своего сына, не остановится, если последний предложит ему тарелку мяса. Потому Мы не считаем Своей обязанностью следовать оным писаниям, в которых требуется чтобы главный астролог принес по такому случаю жертвоприношения. Вместо этого о управители областей и другие высокопоставленные чиновники, направьте все усилия ваши на очищение ваших сердец; а если у кого-то есть предложения к исправлению Наших собственных недочетов, да представит он их перед троном.[87]

 

Появление концепции иератического города-государства связывается в Китае с периодом черной керамики луншаньского стиля (о. 1900-1523 гг. до н.э.), которая, судя по последним данным, произошла из тех же культурных очагов на севере Ирана и юге Туркестана (Тепе-Гиссар, Туранг-Тепе, Намазга-Тепе, Анау и др.)[88], что вдохновили хараппскую культуру в Индии.* Характерные для этого периода в Китае города-крепости имеют совершенную квадратную форму и окружены огромными земляными валами, да и сами они весь внушительных размеров. К списку домашних животных, помимо домашнего скота, свиней и собак, добавляются также овцы и лошади, а обнаруженные глиняные осколки, исписанные письменами, которые до сих пор еще не были расшифрованы, свидетельствуют о том, что письменность также уже была известна.

Что касается следующего за этим периода белой керамики династии Шан (о. 1523-1027 гг. до н. э.), свидетельств о ней сохранилось гораздо больше. К этому времени был уже полностью заложен базис социально-политического устройства, на котором в будущем строилась вся Китайская империя. Эта великая, изысканная империя, с ее искусством бронзового литья, боевыми колесницами, запряженными конными упряжками, тщательно разработанной системой письменности, внушительной архитектурой с ее фронтонами и колоннадами, искусством резьбы по камню, системой гадальных костей и пристрастию к охоте, в качестве королевского вида спорта развивалась по тому же принципу, что был заложен за полторы тысячи лет до этого в Уре, Кише, Лагаше, Уруке и Ниппуре в Месопотамии.

Однако важным новшеством, представляющим большой интерес, является появление здесь в этот период нового вида искусства; несмотря на то, что многие из мотивов, задействованных в нем, пришли прямиком с Запада (например, переплетенные змеи, противонаправленные животные с человеком между ними, и герой, подчиняющий себе животных), сам стиль и способ организации композиции, с помощью которых переданы эти мотивы, не только является отличительным, но, кроме того - это самый ранний случай проявления черт, характерных для искусства околотихоокеанской зоны, как в Старом, так и в Новом свете. К ним относится принцип построения тотемного столба - построение идентичных форм в вертикальные ряды. Вторым мотивом является некое подобие ширмы, когда цельное изображение разбивается на два отдельных, отрезки которых изображены на пластинах через один, так что разглядеть цельную картину можно складывая и раскрывая пластины, подобно книге. Третий мотив - особый способ организации угловых спиралей и меандров. Кроме того, в искусстве династии Шан выражения лица и положения тела переданы таким образом, что не оставляют сомнений по поводу их значения, к какой бы культуре они не принадлежали.

Профессор Гейне-Гельдерн, отслеживая транс-тихоокеанские пути распространения различных дальневосточных культурных течений отметил среди прочих свидетельств существования наличия долгосрочного влияния на Америку: мотивы в искусстве, характерные для прибрежных царств чавинской культуры Китая У и Юэ в восьмом веке до нашей эры (в этот же период в Америке, в Центральных Андах впервые появляются золотное шитье и ткачество); мотивы в искусстве, характерные для Китая седьмого-шестого веков, которые появляются в салинарской культуре на севере Центральных Анд в первых веках нашей эры.; мотивы в искусстве, доминирующие в Китае с седьмого по четвертый век - появляются в тахинской культуре Центральной Америки, датирующейся о. 200-1000 гг. н.э.; искусство поздней Чжоу в виде бронзовых и нефритовых изделий (с пятого по третий века до нашей эры) отражается в улуанском стиле Центральной Америки (о. 200-1000 гг. н.э.); затем, в 333 году до н.э. следует короткий перерыв в китайско-американских связях, связанный с потерей независимости главного морского царства Юэ, когда власть над всеми коммерческими кампаниями отошла к вьетнамскому народу Донгшон, располагающемуся на северо-западе Индо-Китая, которые взялись за это дело с таким рвением, что их влияние, а в частности технологии обработки металла и изготовления декоративных металлических изделий, распространилось повсюду от Панамы до Чили и Аргентины; в период правления династии Хань (202 г. до н.э. - 220 г. н.э.) китайские торговые кампании были снова возобновлены а, к концу 50 г. н.э., с завоеванием Китаем Тонкина и Северного Аннама пришел конец транс-тихоокеанским кампаниям донгшонцев; и, наконец, с падением династии Хань, пальма первенства перешла от Китая к индуизированным народам Юго-Восточной Азии, где с седьмого по десятый века нашей эры главной державой являлась Камбоджа, торговые связи которой с Америкой прослеживаются вплоть до Ангкорского периода, оканчивающегося смертью Джаявармана VII около 1219 г. н.э.[89]

При таком раскладе нет ничего удивительного в том, что великий жрец и правитель эпохи Золотого века тольтекского города Тула - Города Солнца, расположенного в древнем Мехико, чье имя Кецалькоатль, означает "Пернатый Змей" или же "Обожаемый Близнец",[90] и который, как считалось, обучил народ доколумбовой Америки всем важным технологиям, создал календарь и подарил людям маис,  представлялся в виде бледноликого и белобородого. Согласно легенде, его девственная мать Чимальма была одной из трех сестер, пред которыми предстал однажды Бог, Всеотец, в своем обличии Ситлалатонака - "утра". Остальные две ее сестры были охвачены ужасом, Чимальма же выстояла и понесла от дыхания Бога. Однако она умерла во время родов и теперь находится на небесах, где к ней почтительно обращаются, употребляя имя Чалчихуитцли - "Драгоценный Жертвенный Камень".

Дитя ее, Кетцалькоатль, известный как Сын Господина Высоких Небес, а также, Сын Господина Семи Пещер, с самого рождения был наделен способностью говорить, а также всем знанием и мудростью и впоследствии, будучи жрецом-правителем, он продемонстрировал такую чистоту характера, что на протяжении всего его правления царство его процветало. Его дворец-храм состоял из четырех блистательных палат, символизирующих четыре стороны света, над которыми властвует солнце; одна, направленная на восток, была полностью выложенна золотом; другая - на запад, отливающая синим из-за бирюзы и нефрита; еще одна - на юг, усыпанная белым жемчугом и ракушками; и последняя - на север, обделанная кровавиками. И возведен он был в живописном месте, прямо на берегу могучей реки, которая проходила через центр Тулы; и каждую ночь, точно в полночь, правитель спускался к реке, чтобы принять омовение; а место, где он принимал омовение, звалось "В Раскрашенном Сосуде," или же "В Драгоценных Водах." Но близился час уготованного ему судьбой поражения от его темного брата Тескатлипоки; и хоть Кетцалькоатль заранее знал о своей участи, он не предпринимал никаких мер, чтобы избежать ее.

Как то раз Тескатлипока сказал своим приспешникам, "Мы опоим его напитком, который омрачит его сознание и тогда покажем ему его отражение в зеркале; тогда он наверняка потеряет рассудок." Он пошел и сказал слугам правителя: "Идите и скажите вашему хозяину, что я пришел показать ему его плоть!"

Когда это сообщение донесли до Кетцалькоатля, престарелый монах воскликнул: "Что он имеет в виду под моей плотью? Идите и спросите у него!" И, когда Тескатлипока лично предстал перед ним, он спросил и у него: "Где та плоть, что ты хочешь показать мне?"

Тескатлипока ответил: "Мой Повелитель, О Великий Жрец, взгляни же на свою плоть; узнай себя; взгляни, как видят тебя другие!" И он поставил перед ним зеркало.

Увидев свое отражение в зеркале Кетцалькоатль  воскликнул: "О, как же могут смотреть на меня поданные мои без ужаса? Им впору разбегаться при моем приближении. Как смеет находиться среди них человек, подобный мне, покрытый язвами, чье лицо испещрено морщинами и выглядит столь отвратительно? Больше никто не увидит меня, больше не собираюсь я ужасать свой народ." Когда Тескатлипока предложил ему отпить напитка он отказался, под предлогом болезни; однако тот настаивал, чтобы он отведал хотя бы каплю, и когда Кетцалькоатль согласился, он тут же попал под влияние могущественной магии. Он осушил всю чашу и тут де опьянел. Он послал за своей сестрой Кетцальтепетль, которая обитала на горе Ноноалко. Когда она пришла, он тоже предложил ей отпить напитка и он тоже опьянела. В ту ночь они не читали молитв, и не приняли омовения, но возлегли вместе прямо на полу дворца. На следующее утро Кетцалькоатль, устыженный, произнес: "Я согрешил; я запятнал себя и имя мое теперь не очистить. Я потерял право быть властителем своего народа. Пусть построят для меня обитель глубоко под землей; пусть закопают мои сокровища в землю; пусть бросят сияющее золото и сверкающие камни в Драгоценные Воды, где я принимаю свое ночное омовение."

Все было сделано в соответствии с его указаниями. Правитель провел в своей подземной гробнице четыре дня, а когда он вышел, со слезами на глазах он сказал своему народу, что настало время ему отправиться в Красную Землю, Темную Землю, Землю Огня. 

Кетцалькоатль сжег свою обитель, раскидал сокровища в горах, превратил все шоколадные деревья в мескитовые и, приказав его верным спутникам, красочным птицам, лететь впереди, в глубокой печали удалился. По пути он остановился у камня, чтобы передохнуть и, взглянув назад, в направлении Тулы, Города Солнца, он зарыдал, и слезы его прожгли камень насквозь; на этом камне также и по сей день сохранился отпечаток его седалища и ладней. По пути он также натолкнулся на группу колдунов, которые преградили ему путь и не пропускали его, пока он не раскрыл им секретов обработки серебра, дерева и перьев, а также искусства окрашивания. Когда он перебирался через горы, многие из его спутников, которые были гномами и горбунами, умерли от холода. Продвигаясь далее, он еще раз столкнулся со своим антагонистом Тескатлипокой, который обыграл его в игре в мяч. Еще далее он наткнулся на огромное дерево почотль; он решил выстрелить в него, а стрела его была ничем иным, как другим деревом почотль, таким образом, когда он прострелил первое дерево насквозь, образовался крест. Так шел он, оставляя позади себя множество памятных мест и добрался, наконец, до места, где сходятся вместе небо, земля и вода, откуда и покинул мир.

Согласно одной версии, он уплыл прочь на плоту из змей, однако согласно другой, последние из оставшихся с ним спутников возвели для него погребальный костер, в который он вошел и в то время пока его тело горело, сердце его вознеслось ввысь, а через четыре дня появилось на небе в виде восходящей планеты Венеры. Однако все версии сходятся на том, что он вскоре снова вернется. Он вернется вместе со своей светлоликой свитой с востока и снова будет править своим народом; хоть Тескатлипока и одержал победу, все же те же непреложные законы, которые предписали разрушение Тулы, также и предопределили ее возрождение.

Кетцалькоатль не погиб. Одна из его статуй изображает его лежащим, покрытым обертываниями, что символизирует что он только временно отсутствует или, как было написано " будто уснул, лишь для того, чтобы вскоре очнуться от своего сна забытья и снова взять на себя правление страной."[91] Под землей он построил святилище повелителю Миктлана, но сам он не находится в его обители, но пребывает в золотой земле, где солнце проводит ночи. Хотя и эта вторая обитель тоже находится под землей. К ней ведут несколько пещерных проходов, один из которых находится на юге Чапультепека и зовется Чинчалко - "Тот, что ведет в Обитель Изобилия"; пройдя через мрачные проходы этой пещеры можно достичь счастливой обители солнца, которой и по сей день правит Кетцалькоатль. Именно из этой обители он изначально пришел в мир. ...

Здесь мы видим огромное количество параллелей с традиционными  в Старом Свете мифами о герое, дарителе культуры, поведывающие о том, как тот обитает в подземном царстве в счастливой обители, где не идет ход времени, будучи правителем мертвых подобно Осирису, однако которому суждено вернуться, чтобы править вновь, поэтому во всей этой истории, до сих пор, пожалуй не было ничего нового или удивительного. Однако то, каким способом возродился Кетцалькоатль весьма и весьма занимательно. Жрецы и астрологи не знали, в каком именно цикле должен был он вернуться; однако они точно знали название года в этом цикле, так как он был назван самим Кетцалькоатлем. Символом этого года был "Один Тросник" (Се Акатль), и, согласно мексиканскому календарю, он наступал лишь раз в пятьдесят-два года. Именно в такой год и прибыл Кортес в Мексику, в компании своих светлоликих спутников с возвышающимися над ними штандартом в виде креста.[92] Миф об умершем и воскресшем боге облетел весь земной шар.

 

 

[1] Дж. Майер, "Мифы и сказания Адмиралтейских островов", Антропос. Том II (1907), С. 654

[2] Роберт Гейне-Гельдерн, "Прародина и ранние миграции Австронезийских народов, "Антропос", т. XXVII (1932), С. 556.

*

[3] Менгин, Всемирная история каменного века, С. 604

[4] Роберт Гейне-Гельдерн, "Прародина и ранние миграции Австронезийских народов, С. 607

[5] *
*

[6] П. Блей, "О Байнингах из Новой Помирании", Антропос, том IX (1914). С. 198
*

[7]

[8]

[9] Дж. Э. Уеклер, «Взаимосвязь между неандертальцем и человеком разумным», Американский Антрополог, вып. 56, № 6 (декабрь 1954 г.), С. 1003-1025.
*

[10] Там же.
*
*

[11] Кун, цит. соч., СС.60-63
*

[12] *

[13] Два вновь открытых произведения древнехристианской литературы: Григорий Нисский и Макарий (Лейден: Брилл. 1954), XLIV. 1033 до н. э.-1036 н. э.; цитируется Жаном Даниэлоу, «Голубь и тьма в древнем византийском мистицизме», Eranos-Jahrbuch 1954, С. 417.

*
[14] Фробениус, Культурная история Африки, табл., 19.

[15] Анри Франкфорт, «О Богородице», журнал наук Ближнего Востока, Т. III, № 3 (июль 1944 г.). С. 200.

[16] * Прим. пер. Слово Taurus переводится с английского как «телец», таким образом Таврские горы (Taurus Mountains) дословно можно перевести как «Бычьи горы».

[17]

[18] Сэр Чарльз Леонард Вулли, Ур Халдеев (Лондон: Ernest Benn Ltd. 1929), СС. 33-34.

[19] Там же, СС. 45-56, с сокращениями.

[20] Там же, С. 57

[21] Там же, С. 58

[22] Там же, СС. 64-65.

[23] Там же, СС. 59-60.

[24] Там же, С. 63.

[25] Генри Франкфорт. «Боги и мифы на печатях Саргонидов». Ирак, вып. I, № 1 (1934), С. 8.

[26] Вулли, Цит. соч., С. 52.
* Прим. пер. Здесь и далее перевод стихотворных элементов В.К. Афанасьевой

[27] Х. де Женуйак, Шумерские религиозные тексты из коллекции Лувра (Paris: Paul Geuther, 1930), текст №. 5374, строки 191 и след., В соотв. с цитированием и переводом Лэнгдона, цит. соч., С. 345, сокр.

[28] В соответствии с последними данными датировка варьируется. Датировка, указанная выше, принадлежит С.Н. Крамеру, Шумерская мифология (Мемуары Американского философского общества, Том. XXI, 1944), С. 19. Генри Франкфорт относит этот период к 2025 г. до н.э. (Зарождение цивилизации на Ближнем Востоке[Лондон: Уильямс и Норгейт, 19511, С. 77). Вулли датирует его 2278-2170 гг. до н.э. (Шумеры[1928], С. 22).
*

[29] Крамер, Цит. соч., СС. 88-89, сокр.

[30] Там же, СС.91-93, сокр.

[31] Лэнгдон, Цит.соч.,СС. 176-177

[32] Франкфорт, Ирак I, 1, Цит. соч., С.12

[33]Эсхил, Фрагмент 57
*

[34] Крамер, Цит. соч., СС. 90-95, сокр.

[35] Евангелие от Иоанна 20:11-18

[36] Хёйзинга, Цит. соч.,С.39
*Прим. пер. С английского слово «play», переводится как «игра»

[37] Там же, СС. 34-35

[38] Там же, С. 45

[39] Лео Фробениус, Эритрея: Практика ритуального цареубийство в различные времена и у различных народов (Берлин-Цюрих: Атлантида-Верлаг, 1931), С. 133-36.
* См. карту стр.

[40] Лео Фробениус, Неизведанная Африка, С. 132

 

[41] Фробениус, Эритрея, СС.329-220

[42] Дж. Д. Кларк изд. Труды Третьего Панафриканского конгресса посвященного доисторической эпохе (1955) (Лондон: Chatto и Windus, 1957), С. 428.

[43] Дж. А. Уэйнрайт, цитируемый Бэзилом Дэвидсоном, «Аспекты роста Африки до 1500 г. до н.э.», Диоген 23 (осень 1958 г.), С. 88.

[44]См. Чайлд, Цит. соч., СС. 52-84

[45] *

[46] *

[47] Существует ряд версий данного мифа, указанный выше приведен согласно версии Плутарха, которая приведена Фрезером в его Золотой Ветви СС. 362-367

[48] Овидий, Метаморфозы, Х, 708

[49] Фрезер, Золотая Ветвь, С. 471

[50] Одиссея, ХIХ, 172-178, перевод В. Жуковского

[51] Бедржих Грозный, Древняя история Западной Азии, Индии и Крита (Нью-Йорк: Философская библиотека, 1953), С. 198, примечание 1

[52] Фрезер, Золотая Ветвь, С. 280. (Прим. пер. Перевод цитаты М. Рыклиной)

*

[53] Мария Гимбутас, «Изменения в культуре Европы в начале второго тысячелетия до н.э.» Пятый международный конгресс антропологических и этнологических наук, Филадельфия, 1956

[54] Р. А. С-Маккалистер, Ньюгрейндж, Графство Мит (Дублин: Правительственные публикации, официальный справочник, без даты).

[55] Дж. А. Маккулох, Религия древних кельтов (Эдинбург: Т. и Т. Кларк, 1911), с. 63

[56] П. В. Джойс. Социальная история Ирландии (Лондон: Longmans, Green and Company; Дублин: M.H. Gill and Son, Ltd., 1913), Vol. I, СС. 251-252.

[57] Маккулох, цит. соч., С 67

[58] Там же, С. 69

[59] Там же, С. 42

[60] По Куртину, цит. соч., СС. 327-332

[61] У. Норман Браун, «Начало цивилизации в Индии», Дополнение к Журналу Американского Восточного Общества, № 4 (декабрь 1939 г.), стр. 44

*
[62] Генрих Циммер, Искусство индийской Азии, ред. и дополненный Джозефом Кэмпбеллом (Нью-Йорк: «Пантеон букс», серия «Боллинген», XXXIX, 1955), Т. 1, С. 27.

[63] Менгин, цит. соч., СС.319, 322-324
*
*

[64] Роберт Гейне-Гельдерн, "Прародина и ранние миграции Австронезийских народов, цит. соч., С. 608

[65] Карл В. Бишоп, «Начало цивилизации в Восточной Азии», Дополнение к Журналу Американского восточного общества, №. 4 (декабрь 1939 г.), С. 49

[66] Ли Чи, Начало китайской цивилизации (Сиэтл: Университет Вашингтонской Прессы, 1957), С. 14; и Гейне-Гельдерн, «Происхождение древних цивилизаций», цит. соч., СС. 89-90. См. Также Уолтер А. Фэрсервис-младший, «Истоки восточной цивилизации» (Нью-Йорк: Новая американская библиотека, Mentor Books, 1959), СС. 82-141; особенно с. 140, обратите внимание на пересмотр датировки китайских династий.

[67] Г. Д. У, «Доисторическая керамика в Китае» (Лондон: Kegan Paul, Trench, Trubner and Company, 1938), рис. V-LII; и сравните Грозный, цит. соч., рис. 5 и 8

[68] Гейне-Гельдерн, "Прародина и ранние миграции Австронезийских народов, цит. соч., СС. 598-602

[69] Там же, С. 598

[70] Там же, С. 599
*

[71] Чайлд, Антропология сегодня, С.209

[72] Лейард, Каменный народ Малекулы

[73] Роберт Гейне-Гельдерн, "Мегалиты Юго-Восточной Азии и их значение для выяснения мегалитического вопроса в Европе и Полинезии", Антропос, т. XXIII (1928), С. 303

[74] Лейард, Каменный народ Малекулы, СС. 209-210

[75] Там же, С. 210
*

[76] Джон Лейард, «Становление мужчины в Малекуле», Eranos-Jahrbuch, 1948 (Цюрих, Рейн-Верлаг, 1949), С. 235

[77] Лейард, Каменный народ Малекулы, СС. 620-621, зам. 6

[78] Там же, СС. 733-734

[79] Там же, С. 734

[80] Лейард, "Мифы о смерти на Малекуле", цит. соя., СС. 253-261.

[81] Сыма Цян, Исторические записи, (Ши Цзы) гл. VII

[82] Заметки о музыке (Йо Чи) - глава, интерполированная в «Книге записей» (Ли Чи), цитируемая Морисом Курантом, «Очерк о классической музыки китайцев», «Энциклопедия музыки и словарь консерватории» (Париж, 1924), Т. I, C. 206 и Аленом Даниелу, «Введение в музыкe» (Лондон: Общество Индии, 1943), CC. 16-17.

[83] Учение о срединном и неизменном (Чжун Юн), XX, 8

[84] Запись обрядов (Ли Чи), цитируется А. Приу, "Ли Ци", Вуаль Изиды,  152-53 (1932), СС. 554-55 и Аленом Даниелу, цит, соч., СС. 6-7.

[85] Вакйа-Падука, 1.124

[86] Люй Ши, комментарий к У Цзин, цитируемый Дайсец Тейтаро Судзуки, «Краткая история ранней китайской философии» (2-е изд., Лондон, Пробстейн и Компания, 1914), С. 175

[87] Х. А. Джайлс, Конфуцианство и его соперники (Лондон: Уильямс и Норгейт, 1915), С. 180

[88] Гейне-Гельдерн, Происхождение древних цивилизаций. Цит. соч., СС.82-83, 89
*

[89] Там же, СС. 93-94

[90] Даниэль Г. Бринтон, «Американские мифы о героях» (Филадельфия: Х. С. Уоттс и компания, 1882), СС. 65-67.

[91] Torquemada, Monarquia Indiana, Т. VI, гл. XXIV, цитируется там же, С. 134.

[92] Согл. Бринтону, цит. соч., СС. 9-136, сокр, и Бернардино де Саагун, Общая история Новой Испании (Мехико, 1829), Т. III, гг. XII-XIV, сжато