Суббота, 08 июня 2019 17:37

Томас Мур, Забота о душе, Глава_8 Поэзия болезни тела

 

Томас Мур, Забота о душе

ГЛАВА 8

 

                                       Поэзия болезни тела         

 

 

 

Человеческое тело - это необъятный источник творческого воображения, поле, на котором безрассудно играет фантазия. Тело-это душа, представленная в самой богатой и выразительной форме. В теле мы видим душу, выраженную в жестах, одежде, движениях, форме, физиогномике, температуре, кожных высыпаниях, нервных тиках, недугах - в бесчисленных выразительных формах.

Художники пытались передать выразительную энергию тела различными способами, от одалисок до парадных портретов, от телесных тонов Рубенса до кубистской геометрии. С другой стороны, современная медицина одержима лечением и не интересуется искусством, присущим телу. Она хочет искоренить все аномалии, прежде чем появится возможность прочитать их смысл. Она отвлеченно рассматривает тело через химию и анатомию, так что выразительное тело скрыто за графиками, диаграммами, числами и структурными диаграммами. Представьте себе медицинский подход, более созвучный искусству, подход, который заинтересован в символической и поэтической многозначительности болезни или неисправного органа.

Однажды у меня был разговор с диетологом о холестерине, и разговор поднял некоторые из этих вопросов. Лично я ощущал сильное сопротивление тому, чтобы сделать заботу о холестерине решающим фактором в моих отношениях с сердцем и едой. Я рассказал ей о своих опасениях.

- Но холестерин - серьезная проблема, - сказала она. - Люди, в особенности, у которых были проблемы с сердцем, должны понимать важность контроля холестерина в своей диете.

- Я не сомневаюсь, что холестерин - это факт, - сказал я, - но мне интересно, не принимаем ли мы его слишком близко к сердцу.

- И самое удивительное, - продолжала она, - что аспирин может контролировать негативные эффекты холестерина - но только через день.

- Вы рекомендуете всем нам регулярно принимать аспирин для лечения холестерина?

- Если у вас высокий уровень холестерина или проблемы с сердцем, то да, - убежденно сказала она.

- Зачем?- спросил я.

- Чтобы дольше прожить, - сказала она.

- Итак, борьба с холестерином - это движение против смерти.

- Да.

- Это отрицание смерти?- Спросил я более многозначительно. - Я помню заявление Ивана Ильича, что он не хочет умирать от какой-нибудь болезни. Он хочет умереть от смерти.

- Возможно, это отрицание смерти.

- Возможно ли, - спросил я, - понять, что у нас есть проблема с холестерином, и все же представить ее по-другому, чтобы это не было другим способом борьбы со смертностью?

- Понятия не имею, - ответила она. - Мы делаем определенные предположения и не подвергаем их сомнению.

Вот в чем проблема с телом. У нас есть определенные предположения, над которыми мы не задумываемся. Если бы мы задумались, мы могли бы представить себе холестерин иначе.

- Может, это как-то связано с перегруженными дорогами?- предложил ее муж-психоаналитик. - Может, нам вообще не нужны пробки. Мы жаждем свободного проезда по дорогам и магистралям.

Я оценил его комментарий, потому что он вывел нас из буквальной области химии и рассматривал симптом как символ, линзу, через которую можно увидеть проблему в совершенно другом контексте. Это не означает, что перегруженные магистрали являются причиной закупорки артерий. Причинное мышление, как правило, мешает образному мышлению. Однако метафорическое сравнение - это начало придания телу поэтического веса.

Несколько лет назад в Далласе Джеймс Хиллман прочитал лекцию о сердце. Он подчеркивал, что нынешняя тенденция представлять сердце как механический насос или как мышцу чрезвычайно узка и может быть связана с широко распространенным заболеванием сердца. Когда мы говорим таким образом, мы теряем из виду одухотворенные образы сердца как средоточия мужества и любви. Думая о сердце как об объекте, мы берем его на прогулку или запускаем для упражнений, но оно теряет всю свою метафорическую силу и сводится к функционированию. Пока Хиллман говорил это, человек, сидевший в передней части аудитории, встал. На нем был спортивный костюм, и он громко выражал недовольство, что сердце, вообще-то, - это мышца и его нужно поддерживать в форме, чтобы не было сердечного приступа.

Хиллман считал, что мы разрушаем сердце, когда рассматриваем как простой физический орган то, что поэзия и песнь веками рассматривали как место любви. Нам, столь проникнутым современными категориями мышления, нелегко помнить о наших собственных предубеждениях в этом вопросе. Конечно, сердце - это насос. Это факт. Наша проблема в том, что мы не можем видеть сквозь мыслительные структуры, которые придают значение напрасной трате времени и в то же время рассматривают поэтическое размышление как несущественное. В каком-то смысле эта точка зрения сама по себе является недостатком сердца. Мы думаем головой, а не сердцем.

Коллега Хиллмана Роберт Сарделло также отмечает, что мы наделяем мозг разумом и силой, а затем превращаем сердце в мышцу. Но, говорит он, у сердца есть свой разум. Оно знает, что делать без приказов мозга. У сердца есть причины, которые могут найти или не найти сочувствия со стороны мозга. Оно имеет свой стиль, бьется с особой силой, отмечает Сарделло, в состояниях страсти, как в гневе и сексе. Мозг обдумывает хладнокровные мысли о равнодушной реальности, в то время как сердце думает в раскаленном такте.

Сердце - лишь один из многих органов, из функций и форм которых со временем появилось метафорическое богатство. Исторически душа находилась в селезенке, печени, желудке, желчном пузыре, кишечнике, гипофизе и легких. Рассмотрим наше слово "шизофрения", которое означает "отрезанные" или "расщепленные" легкие. Является ли это простой поэтической вольностью, или это сила тела во многих его различных частях, чтобы создать полицентрическое поле для души? Хиллман и Сарделло предполагают, что функция тела состоит в том, чтобы давать нам эмоции и образы, присущие его высокочувствительным органам.

 

Симптомы и болезни

 

Психоанализ предпринял тщательные попытки наметить связи между психологическим опытом и физическими недугами, но, как правило, и психология, и медицина неохотно считывали эти поэтические связи. В пятнадцатом веке Марсилио Фичино сделал наблюдение, что Марс растворяет кишечник. Сегодня, используя другой язык, но, возможно, с тем же пониманием, мы думаем, что существует связь между подавленным гневом и колитом. В целом, однако, мы имеем лишь незамысловатое понимание взаимосвязи между конкретным физическим симптомом и эмоциями.

Симптом близок к символу. Этимологически символ - это две вещи, "соединенные вместе", тогда как симптом - это вещи, которые "совпадают", как бы случайно. Мы думаем, что симптомы появляются из ниоткуда, и мы редко делаем шаг, чтобы две вещи "совпали": болезнь и образ. Наука предпочитает однозначные интерпретации. Одно чтение - это все, что нужно. Поэзия, с другой стороны, никогда не хочет прекращать интерпретацию. Она не ищет конца смыслу. Поэтическая реакция на болезнь может показаться неадекватной в контексте медицинской науки, потому что наука и искусство радикально отличаются с точки зрения интерпретации. Поэтому поэтическое прочтение тела, как оно выражает себя в болезни, требует нового понимания законов воображения, в частности, готовности позволить воображению продолжать двигаться во все новые и более глубокие прозрения.

В последние годы некоторые высказываются против метафорического взгляда на болезнь, потому что не хотят, чтобы мы "обвиняли" пациентов в их физических проблемах. Если рак связан с образом жизни человека, жалуются они, мы будем считать человека ответственным за болезнь, над которой он не имеет никакого контроля. Это правда, что обвинение человека в его болезни приводит только к чувству вины и не усиливает воображение. Однако, по словам Сарделло: "Цель терапевтического лечения - вернуть воображение вещам, которые становятся только физическими". Всякий раз, когда мы возлагаем вину, мы ищем козла отпущения за реальное смещение, которое трудно найти и в которое мы сами, как личности и как общество, вовлечены. Вина - это защитная замена честному исследованию жизни, которое ищет руководства в наших ошибках. По сути, это способ избежать осознания ошибки. Сарделло рекомендует, если сердечный приступ или если рак погружает нас в фантазии о смерти, то мы должны прислушаться к этим симптомам и соответствующим образом поправить жизнь. Вместо того чтобы обвинять, мы можем откликнуться. Слушать сообщения тела - это не то же самое, что обвинять пациента.

Недавно у меня был опыт, который в небольшой степени показывает связь между телом и символом. Я чувствовал боль в левом нижнем боку. Доктор не был уверен, что это такое, но, поскольку болезнь не прогрессировала в течение нескольких недель, он предложил наблюдать за ней внимательно и не проводить никакого героического лечения. Я был полностью согласен. Вместо этого я пошел к паре, которая практикует мягкую форму массажа и которая чувствительна к более широким жизненным контекстам, в которых появляется боль.

Это был мой первый визит, поэтому они задали мне несколько общих вопросов. Что вы едите? Как ваше тело в целом чувствует себя в эти дни? Есть ли что-то в вашей жизни, что вы видите, связано с вашей болью. Если бы боль могла говорить, что бы она сказала?

Я оценил тот факт, что этот сеанс начался с контекстуализации боли. Я обнаружил, что этот простой диалог произвел на меня глубокое впечатление. Он направил меня на наблюдение мира, окружающего боль, и прослушивание ее поэтики.

Затем, когда я лег на массажный стол, они оба, каждый со своей стороны, начали легкое растирание. Я быстро расслабился. Я уплыл в какое-то место в сознании, далекое от той маленькой комнаты в моей маленькой деревне. Мои чувства улавливали звуки вокруг меня, но мое внимание погрузилось в область, защищенную от жизни.

Я чувствовал, как их руки медленно и без особого нажима скользят по моему телу. Затем я почувствовал пальцы на месте боли. Я ожидал, что встану из своего убежища и защищусь от их прикосновений. Вместо этого я оставался в этой области далекого сознания.

Внезапно из клетки выскочило несколько больших, ярких, внушительных тигров. Они были так близко, что я не мог видеть всего их тела. Их цвет был ярче всего, что могло существовать в природе. Они казались одновременно игривыми и свирепыми.

Одним из массажистов спросил: "Как вы себя чувствует, когда я прикасаюсь к Вам в этом месте?"

- Пришли тигры, - сказал я.

- Поговорите с ними, - сказала она. - Узнай, что они хотят сказать.

Я бы с удовольствием это выяснил, но для меня было очевидно, что этим тиграм неинтересно говорить со мной по-английски.

- По-моему, они не разговаривают, - сказал я.

Несмотря на то, что я разговаривал с женщиной, которая делала мне массаж, тигры продолжали играть в маленьком кусочке джунглей, который открылся в тускло освещенной комнате. Я не подружился с ними; они явно не собирались становиться домашними животными. Но я наблюдал за ними довольно долго, пораженный силой и яркостью их огромных тел. Когда массаж закончился и тигры ушли домой, мне сказали, что животные часто появляются в этой массажной комнате.

Я ушел, думая, что должен провести, по крайней мере, несколько недель, размышляя об этом визите. Главное, что я почувствовал от этих тигров, - это мужество, сила и самообладание, душевные качества, в которых я, безусловно, нуждался в то время. Не их значение, а их присутствие, казалось, придавало мне уверенности и силы. Много позже, когда я почувствовал, что боль снова начинает проявляться, я вспомнил тигров и набрался от них храбрости. Также я думал, что смогу научиться у них показывать свои истинные краски, с блеском и бравадой.

Когда мы привносим воображение в тело, мы не можем ожидать словарных объяснений и ясных решений проблем. Символ часто определяется и трактуется как поверхностное совпадение двух вещей, как в сонниках, где говорится, что змея - это всегда ссылка на секс. Более глубоко, однако, символ - это акт соединения двух несовместимых вещей и жизни в напряжении, которое существует между ними, наблюдения образов, которые возникают из этого напряжения. В таком подходе к символу нет ни точки остановки, ни конца размышлениям, ни единого значения, ни четкого указания, что делать дальше.

Не может быть никакого толкового словаря телесных образов. Мое лечение было не столько работой по устранению боли, сколько стимуляцией моего воображения, чтобы я мог более полно размышлять о своем теле и своей жизни. Это то, что является симптомом: тело и жизнь перемешиваются, как бы случайно. Ответ должен содержать это совпадение. Это также может быть способом прочитать многие женоподобные образы, которые мы находим в искусстве и мифологии: мужчина и женщина в одном теле, представляющие собой попытку вместить двойственность и жить в ее иногда гротескном напряжении. Поэзия, будь то в литературе или в теле, всегда требует, чтобы мы удерживали вместе то, что, кажется, не принадлежит друг другу.

Это поэтическое удержание, которое включает в себя вынесение поэтической установки из библиотеки в больницу, ведет более глубоко в тело и его боль, чем измерения и однозначные, чисто физические толкования. Но это не обязательно дает ясность. Ясность - не один из даров поэзии. С другой стороны, поэзия дает глубину, проницательность, мудрость, видение, формулировку и музыку. Мы просто не задумываемся об этих качествах, когда сталкиваемся с болезнью.

Чувствительная поэтическая обработка образов поддерживает интуицию, которая более непосредственно связана с эмоциями и поведенческими реакциями, чем рациональная интерпретация. В качестве дополнительного преимущества, образы остаются нетронутыми. Мои тигры, спустя долгое время после моего "лечения", все еще являются для меня источником удивления и понимания. Они не были покорены каким-то особым посланием или значением, которое я извлек из них. Такая интеллектуальная хирургия обычно смертельна для животного, пришедшего из джунглей, в которые я ступил.

Патрисия Берри делает важное замечание о теле и образах. Образы сами по себе имеют плоть, говорит она, но мы, став настолько фактологичными, не ценим это изящное тело воображения. Мы всегда хотим найти какой-то результат в буквальной жизни как способ дать образу тело - сон должен быть о том, что произошло в течение дня. Картина о жизни художника. Боль в боку, должно быть, от чего-то съеденного. Требуется живое воображение, чтобы понять, что образы имеют свои собственные тела. Те тигры пылали оранжевыми полосами, а их тела были массивными и тяжелыми. Поскольку мы позволяем подобным образам иметь их собственные физическое бытие, мы менее склонны переводить их в абстракции.

Возможно, мы больше "погружены в свое тело", как говорят, не только когда мы упражняемся, танцуем или нам делают массаж, но и когда мы созерцаем тела воображения. Я не знаю, что означали цвета тигров, и не знаю точно, что подразумевала сила их мускулов. Казалось важным позволить им иметь их тела, и в этом процессе, потому что они созданы каким-то образом в моем воображении или из него, я двигался в тесном согласии с моим собственным телом, каким бы оно ни было.

 

Телесное удовольствие

 

Если моя толстая кишка испытывает боль из-за беспокойства, то этот орган - не просто кусок биологически функционирующей плоти. Она имеет некоторую связь с сознанием и особым способом выражения. Шандор Ференци, известный венгерский коллега Фрейда, описал части тела как имеющие свой собственный "эротизм органы". Насколько я понимаю, он имел в виду, что каждый орган имеет свою личную жизнь и, можно сказать, индивидуальность, которая получает удовольствие от своей деятельности. Моя толстая кишка была несчастна, и если бы я мог заняться ее жалобами, то начал бы понимать, что ее беспокоит.

Образы тела подобны образам сна. Коснись моего бока, и появятся джунгли. У многих людей, идущих к врачу, есть собственные "когнитивные карты" их тел, собственное воображение того, как выглядит тело внутри и что происходит в данный момент в его болезни. Если бы мы не были так настойчивы в однозначных значениях, желая только экспертных заключений, которые являются такой же фантазией, как и мысли пациента, о том, что происходит, мы могли бы уделять больше внимания воображению пациента о его болезни. Даже ипохондрию можно воспринимать всерьез как истинное выражение душевного недуга.

Фраза Ференци "эротизм органов" предполагает, что части тела не только функционируют, но и получают удовольствие от того, что они делают. Спрашивается, не работает ли орган, а наслаждается ли он собой. Ференци предлагает нам перенести мифическую основу наших представлений об органах тела с работы на удовольствие. Я могу представить себе интервью с моими почками: Вы расслаблены? Вам нравится ваша работа сегодня? Или я делаю что-то, что вызывает у вас уныние?

Слово "болезнь" означает "отсутствие расслабленности в локтях". "Легкость" происходит от латинского ansatus, "подбоченившись" -расслабленная поза, или, по крайней мере, не для работы. Дискомфорт означает отсутствие локтей, отсутствие пространства для локтей. Легкость-это форма удовольствия, болезнь - потеря удовольствия. Специалист по болезням должен начинать свои вопросы по диагностике с вопросов об удовольствии. Вы наслаждаетесь жизнью? В какой области она не доставляет удовольствия? Вы боретесь с удовольствием где-то или в какой-то части вашего тела, которая ищет удовольствия? История философии свидетельствует о том замечательном факте, что всякий раз, когда душа находится в центре внимания, удовольствие является одним из наиболее важных обсуждаемых факторов.

Любопытно также, что всякий раз, когда удовольствие в писаниях философов связано с душой, оно не отделено от ограничения. Эпикур, как мы видели, жил простой жизнью и учил философии удовольствия. Фичино, который в ранние годы открыто исповедовал философию Эпикура (позже он жил ею, но не говорил об этом открыто), высоко ценил удовольствия, но был вегетарианцем, ел мало, не путешествовал и ценил друзей и книги превыше всего остального. Девиз его Флорентийской академии был вывешен на знамени с надписью "УДОВОЛЬСТВИЕ В НАСТОЯЩЕМ". В одном из своих писем он дает эпикурейский совет: "Пусть ваше размышление идет не дальше удовольствия и даже немного не доходит до него".

Мы можем представить себе болезнь не просто как физическое явление, но как состояние человека и мира, как неспособность тела найти свое удовольствие. Удовольствие не обязательно относится к удовлетворению чувств или лихорадочной погоне за новыми переживаниями, одержимостями или развлечениями. Истинный эпикуреец посвящает себя удовольствию с заботой о душе и поэтому непреодолимого влечения  к нему не возникает. Если соединить эротику органов Ференци с эпикурейской сдержанностью, то мы сможем жить в мире, где наши уши не будут в течение всего дня атаковаться ни резкими звуками, ни набившими оскомину музыкальными записями. Мы думаем о загрязнении как о химическом отравлении, но душа может быть отравлена через ухо. Возможно, мы также осознаем ценность запахов и ароматов. Фичино рекомендовал высокую культуру цветов и специй как мощный способ одушевить мир.

Мы можем представить большую часть нашей нынешней болезни как тело, утверждающее себя в контексте культурного онемения. Желудок не получает удовольствия от замороженных и порошкообразных продуктов. Затылок жалуется на полиэстер. Ноги умирают от скуки из-за отсутствия прогулок в интересных местах. Мозг подавлен, обнаружив, что его описывают как компьютер, а сердцу, конечно, не нравится, когда с ним обращаются как с насосом. В наши дни не так много возможностей тренировать селезенку, и печень больше не является местом страсти. Все эти благородные, богато поэтические органы, изобилующие смыслом и силой, были превращены в функции.

Мы, возможно, единственная культура, которая относится к телу с такой скудостью воображения. Кроме того, это единственный случай в нашей собственной истории, когда мы можем отогнать тайну от тела и его болезненного способа выражения. В XVI веке Парацельс дал врачам следующий совет: "Врач должен говорить о том, что невидимо. Видимое должно принадлежать его знанию, и он должен распознавать болезни, так же как любой, кто не является врачом, может распознавать их по симптомам. Но это далеко не делает его врачом; он становится врачом только тогда, когда знает то, что безымянно, невидимо и нематериально, но все же оказывает свое действие".

Эти слова Парацельса было бы трудно применить в современном медицинском контексте, где невидимое, которое оказывает действие, видно через микроскопы и с помощью рентгеновских лучей. Медицина буквализирует невидимое. Современная медицина доверяет микроскопу, чтобы выявить корни болезни, но микроскоп не заглядывает достаточно глубоко внутрь. Парацельский врач учел бы невидимые факторы, действующие в болезни: эмоции, мысли, личную историю, отношения, тоску, страх, желание и т. д.

В пятой книге Гомеровской "Илиады" мы находим описание ранения, которое уводит нас глубоко в невидимый мир. В разгар яростной битвы даже боги могут быть ранены. У Афродиты ранена рука, в грудь Геры попала стрела с тремя зазубринами, Аид тоже получает стрелу. Эта книга иногда называется "Песнь раненых богов".

Что это значит, когда Бог ранен? Юнг часто указывает, говоря, что Боги вернулись к нам в наших болезнях. Я бы изменил это, сказав, что сами Боги страдают от наших ран. Именно они несут бремя наших побуждений, и болезнь является выражением их боли и раны. В медицинском мире весь наш высокотехнологичный язык поет песню раненых богов. В героической борьбе за то, чтобы быть "кем-то", заставить жизнь работать и найти счастье, то, что мы делаем, может нанести раны чему-то гораздо более глубокому, чем "я". Могут быть затронуты самые основы существования, и поэтому болезни и недуги возникают как бы из какого-то глубокого, непостижимого места, очень похожего на божественное явление.

Болезнь в значительной степени коренится в вечных причинах. Христианское учение о первородном грехе и буддийские Четыре Благородные Истины учат, что человеческая жизнь ущербна в своей сущности, а страдание - в природе вещей. Мы ранены просто тем, что участвуем в человеческой жизни, будучи детьми Адама и Евы. Думать, что правильное или естественное состояние - это быть без ран - иллюзия. Любое лекарство, побуждаемое иллюзией о том, чтобы избавиться от ран, пытается избежать человеческого состояния.

Имея в виду это серьезный аспект, мы могли бы исследовать свою жизнь, чтобы увидеть, как наши действия могут оскорблять самые истоки нашего существования. Мы могли бы искать внутреннее противоречие и самоотчуждение. Я не имею в виду личную вину за собственные симптомы заболевания, но мы могли бы обратиться к нашим физическим проблемам за руководством в согласовании нашей жизни с нашей природой или, говоря мифологически, с волей богов. Также мы могли бы сделать это, как общество. Если мы убиваем себя курением, то чего мы пытаемся достичь этой деятельностью? Если рак - это обезумевший рост клеток, то есть ли Бог роста, которого бесчестит наш экономический и технологический фанатизм в отношении роста? Распознав божественный принцип глубоко в нашей деятельности, мы могли бы найти "лекарство" от нашей болезни. Древние греки учили, что исцеляющий Бог - это, в первую очередь, тот же самый Бог, который принес болезнь.

Заглянув в мифологему наших болезней, мы могли бы рассмотреть их с религиозной точки зрения. Идея заключается не столько в том, чтобы привести религию к страданию, сколько в том, чтобы увидеть, что страдание вдохновляет религию. Наши раны напоминают нам о богах. Если мы позволим болезни привести нас к интересу по поводу самой основы опыта, тогда наша духовность укрепится. Признавая, что мы ранены, мы вступаем в жизнь иначе, чем если бы наша единственная забота заключалась в преодолении ранения. Когда мы реагируем на таинственное появление болезни, мы живем с ответственностью перед судьбой.

Если боги появляются в наших болезнях, и если боги ранены в наших Илиадических битвах (войне жизни), тогда нет смысла избегать жизни, чтобы избежать ее ран. Мы могли бы найти новую, глубокую ценность в болезни, не предаваясь ей мазохистски. Мы можем рискнуть в битве. В нашей психологической жизни мы также могли бы воздерживаться от полумер и техник облегчения страданий достаточно долго, чтобы найти пораженного бога и восстановить гармонию в наших отношениях с ним. Болезнь предлагает нам путь в такую религию, которая поднимается непосредственно из участия в глубочайших уровнях судьбы и существования.

 

Родственная душа болезни

 

В своей книге об Асклепии, греческом боге медицины, Кереньи воспроизводит очаровательную древнюю скульптуру, изображающую врача, лечащего плечо человека. На заднем плане, как во сне (вполне подходящем для Асклепия, который исцелялся с помощью сновидений), змея - животная форма Бога - касается ртом плеча человека. Этот жест считался особенно эффективным для исцеления. Образ предполагает, что различные методы лечения, применяемые врачами на физическом плане, имеют аналоги в душе. Во сне исцеление часто осуществляется животной формой, а не рациональной, технической процедурой. Как часто описывают записи снов, змея просто кусает человека там, где болит. Она вакцинирует пациента своим непосредственным, потенциально ядовитым прикосновением.

Из этого образа мы можем узнать, что болезнь является стереофонической. Она разыгрывается на уровне реальных тканей тела, а также на уровне сновидения. Любая болезнь имеет смысл, хотя ее смысл может быть никогда не переведен в полностью рациональные термины. Дело не в том, чтобы понять причину болезни и затем решить проблему, а в том, чтобы подобраться к болезни достаточно близко, чтобы восстановить ту особую религиозную связь с жизнью, на которую она намекает. Нам нужно почувствовать зубы бога внутри болезни, чтобы быть вылеченными болезнью. Фактически, мы не лечим болезни, они лечат нас, восстанавливая наше духовное участие в жизни. Если боги проявляются в наших болезнях, из этого следует, что наши жизни могут быть слишком мирскими и нуждаться в подобном посещении.

Ниже приведен сон, о котором рассказала чувствительная женщина, обученная медицинским специальностям. Она лежит в постели с двумя врачами в белых халатах. Они говорят о дегенеративном заболевании, которое получит каждый. Одного из врачей интересует тот факт, что на ранних стадиях заболевания пациент глохнет. Он говорит, что это возможность испытать, что значит быть глухим. Сновидец беспокоится о том, кто будет заботиться о людях, если все больны. Затем сцена меняется, и сновидец входит в кабинет другого врача. Она видит фарфоровую фигурку женщины на его столе. Она поднимает ее и прижимает к груди. Она замечает, что по всей комнате доктора расставлены предметы искусства. В частности, она замечает статуэтку из слоновой кости, изображающую женщину с золотистыми волосами и в платье. Она протягивает фарфоровую фигурку и видит, что у нее в плече отбита рука, женщине становится плохо.

Этот сон во многом напоминает древнюю тему "раненого целителя". Врачи в постели с пациентом. Все, включая врачей, заболеют. Одному из врачей даже нравится идея испытать симптомы. Пациент/сновидец не понимает загадочной истины о том, что болезнь неизбежна. Как можно решить проблему, если все заражены? Врачей этот вопрос не волнует. Кажется, они понимают и принимают тот факт, что болезнь повсеместна.

Сон также показывает, что тот, кто лечит нас должен быть "в постели" с нашей болезнью. Врачи не отделяют себя от болезни, делая пациентку и ее проблему чем-то чуждым для них. Они не то чтобы лечат ее, они сближаются с ней и выражают желание испытать ее сами. Если я, как психотерапевт, в качестве защиты, дистанцируюсь от проблем, которые приносят мне мои клиенты, я заставлю их переносить широко распространенную болезнь, в то время как я попытаюсь взять власть над болезнью, для того чтобы защититься от нее. Исцеление, однако, может потребовать от врача большего. Оно может потребовать готовности подойти к болезни как к близкому человеку, как к кому-то, интересующемуся тайной, и как к члену человеческого сообщества, затронутого этой болезнью. Как часто мы говорим об алкоголиках или наркоманах, как будто они не являются частью нашего общества, как будто их проблема не имеет к нам абсолютно никакого отношения?

К счастью для сновидца, третий врач оказался как Парацельс и как Фичино. У него в кабинете есть предметы искусства. Очевидно, он знает, что медицина - это по большей части искусство, чем наука, и что искусство играет определенную роль в его практике. Я вспоминаю кабинет Фрейда с его знаменитой коллекцией произведений древнего искусства. Как показывает традиционная медицина многих народов, болезнь можно лечить с помощью образов. Пациентка, со своей стороны, должна видеть образы своего исцеления, точно так же, как любой из нас в беде может искать истории и образы, окутанные нашими жалобами. Но она не должна приближать их слишком близко к себе, делая их слишком личными, или они разрушатся. Мы можем приблизиться к богам только через поэзию, и если болезнь - это маскировка богов, тогда наша медицина должна быть полна искусства и изображений.

Новалис сказал: "Каждая болезнь - это музыкальная проблема. Ее лечение - это музыкальное решение. Чем быстрее и полнее решение, тем больше музыкальный талант врача". Многие из древних врачей, о которых я упоминал, такие как Роберт Фладд и Фичино, также были музыкантами. Их интересовали ритмы, тональности, диссонансы и гармонии тела и души. Они учили, что врач, лечащий любую болезнь, должен что-то знать о музыке пациента. Каков ритм этой болезни? Какими жизненными элементами она уравновешивается? Какова природа диссонанса, который пациент ощущает как боль и дискомфорт?

Согласно Парацельсу, "Болезнь желает свою жену, то есть лекарство. Лекарство должно быть приспособлено к болезни, оба должны быть объединены в гармоничное целое, как в случае мужчины и женщины". Сон, в котором врачи ложатся в постель с пациентом, по интонации является парацельсианским. Болезнь отрабатывается и завершается браком с методом лечения. Или, иначе говоря, "жена" - Анима, образ, история или сон - болезни является ее лекарством.

Итак, как эти неясные образы могут помочь нам в современной практике? Думая о парацельсианской жене-лечении, мы можем придавать большее значение историям, которые мы рассказываем о наших болезнях и истории наших тел. Мы можем обратить внимание на сны, которые появляются во время болезни. Мы могли бы смягчить мужской героизм в современной медицинской практике и предоставить некоторую свободу воображению. Пациент также может принять позу приглашения врача, фигурально выражаясь, лечь в постель с болезнью, вместо того чтобы передать ее врачу как авторитету. Метафора кровати с ее эротическими коннотациями очень отличается от метафор компетенции и власти, которые мы обычно привносим в медицинский мир.

Если бы мы исследовали наши болезни поэтически, мы могли бы найти множество образов, которые могли бы рассказать о том, как мы живем. Следуя этим образам, мы могли бы настроить свою жизнь и позволить болезни исправить нас. Вот что я имею в виду, когда говорю, что без болезни мы не были бы вылечены ни физически, ни психологически. Например, Сарделло смотрит на снимки раковых опухолей и приходит к выводу, что их послание заключается в том, что мы живем в мире, где вещи потеряли свое тело и, следовательно, свою индивидуальность. Нашей реакцией на эту болезнь может стать отказ от массовой культуры пластмассовых копий и восстановление чувствительности к качественным вещам и воображению. Если мы нападем на природу с нашими загрязняющими методами производства, и если мы позволим качеству жизни исчезнуть во имя скорости и эффективности, тогда могут возникнуть симптомы. В описании болезни, данном Сарделло, наши тела отражают тело мира или принимают в нем участие, так что, если мы причиняем вред этому внешнему телу, наши собственные тела почувствуют последствия. По существу, нет никакого различия между телом мира и человеческим телом.

 

Тело и душа

 

Человеческое тело во Флоренции пятнадцатого века было совершенно иным, чем в Нью-Йорке, скажем, 1990-х. Сегодня тело - это эффективная машина, которую нужно поддерживать в форме, чтобы ее органы функционировали слаженно и как можно дольше. Если что-то идет не так с какой-либо частью, ее можно заменить механическим суррогатом, потому что именно так мы представляем себе тело - как машину.

С точки зрения флорентийцев, человеческое тело было проявлением души. Можно было иметь бездушное представление о теле, но это считалось отклонением от нормы. Такое тело было неестественно отделено от души. Мы могли бы назвать его шизоидным - безжизненным, бессмысленным и лишенным поэтики. Но одушевленное тело берет свою жизнь из тела мира, как сказал Фичино: "Мир живет и дышит, и мы можем привлечь к себе его дух". То, что мы делаем с телом мира, мы делаем с нашим собственным. Мы не хозяева этого мира, мы соучаствуем в его жизни.

Когда мы относимся к нашим телам как к обладающим душой, мы обращаем внимание на их красоту, поэзию и выразительность. Сама наша привычка обращаться с телом как с машиной, чьи мышцы подобны ременным шкивам, а органы - моторам, загоняет его поэзию в подполье, так что мы воспринимаем тело как инструмент и видим его поэтику только в болезни. К счастью, у нас все еще есть несколько институций, которые воспитывают имагинальное тело. Мода, например, привносит в тело немалое количество фантазии, хотя современное мужское платье довольно ограничено по цвету и разнообразию стилей, популярных в прежние времена. Косметика и парфюмерия доступны женщинам, и могут быть важным аспектом совершенствования души тела.

Упражнение можно было бы выполнять более одухотворенно, подчеркивая фантазию и воображение. Обычно нам говорят, сколько времени нужно потратить на определенное упражнение, к какому пульсу стремиться и на какую мышцу нужно обратить внимание для напряжения. Пятьсот лет назад Фичино давал несколько иные советы для ежедневных упражнений. "Вы должны как можно чаще ходить среди растений, которые имеют прекрасный аромат, проводя значительное количество времени каждый день среди таких вещей". Он делает акцент на мире и чувствах. В прежние времена физические упражнения были неотделимы от переживания мира, хождения по нему, обоняния и чувственных ощущений, подобно тому, как сердце получает массаж от ходьбы. Эмерсон, великий путешественник из Новой Англии, писал в своем эссе "Природа": "Величайшим наслаждением, которое приносят поля и леса, является предположение об оккультных отношениях между человеком и растением. Я не одинок и непризнан. Они кивают мне, а я - им". В этой эмерсоновской программе упражнений душа участвует в восприятии близости между человеческой личностью и общающимся телом мира.

Если бы мы могли ослабить хватку, которой обладаем, на механический взгляд на наши собственные тела и тело мира, многие другие возможности могли бы выйти на свет. Мы могли бы тренировать нос, ухо и кожу, а не только мышцы. Мы могли бы слушать музыку ветра в деревьях, церковные колокола, отдаленные паровозы, сверчков и изобилующую музыкальную тишину природы. Мы могли бы приучить наши глаза смотреть с состраданием и признательностью. Душа никогда не бывает далека от привязанности к частностям; одухотворенное телесное упражнение всегда приведет нас к нежному отношению к миру. Генри Торо, тренировавший свое тело во время уединения у Уолден-понда, пишет: "Я ликую, что существуют совы. Пусть они по-идиотски и маниакально ухают для людей. Этот звук превосходно подходит для болот и сумеречных лесов, который не изобразит ни один день, предполагая обширную и неосвоенную природу, которую люди не распознали". Упражнения для тела являются неполными, если они сосредоточены исключительно на мышцах и мотивированы идеалом телосложения, не испорченного жиром. Что хорошего в худом теле, которое не слышит сов Торо или не машет в ответ рукой пшенице Эмерсона? Одушевленное тело находится в общении с телом мира и находит свое здоровье в этой близости.

Ориентированная на душу йога может пройти через множество поз и форм дыхания, обращая внимание на воспоминания, эмоции и образы, возникающие в связи с физическим движением и позой. Внутренние образы так же важны для души при тренировке, как изображения природы и культуры для человека на прогулке. Часто йога выполняется с идеалом превосходства. Мы хотим, чтобы наши тела были усечены, чтобы соответствовать идеальному образу себя. Или мы хотим физических или психологических сил, которые выходят за рамки нормального или того, к чему мы привыкли. За практикой йоги может стоять перфекционистская фантазия или образы чистоты. Но душа - это не о превосходстве. Йога души хочет большей близости между сознанием и душой, между нашим телом и телом мира, между нами и нашими собратьями-людьми. Она наслаждается воображением, которое приносят ее техники, не ожидая, что образы и воспоминания приведут ее к какой-либо цели улучшения.

Мы раскрашиваем тело, фотографируем его, танцуем с ним и украшаем косметикой, драгоценностями, одеждой, нарядами, татуировками, кольцами и часами. Мы знаем, что тело - это мир воображения, и в этом суть его души. Мы могли бы сделать больше для его здоровья, серьезно глядя на произведения искусства, которые раскрывают некоторую выразительность тела, чем принимая витамины или выполняя упражнения. Тело без воображения движется к болезни. Во время болезни мы могли бы также рассматривать страдания тела как сон о его разрушении.

Наши больницы, как правило, не оборудованы для того, чтобы иметь дело с больной душой. Но не требуется многого, чтобы изменить их, потому что душа не требует дорогостоящих технологий и высококвалифицированных экспертов. Не так давно администратор больницы спросил меня о некоторых идеях по улучшению работы больницы. Я порекомендовал несколько простых вещей. Их план состоял в том, чтобы позволить пациентам каждый день читать свои собственные карты, а также получать брошюры, описывающие химические и биологические аспекты их заболеваний. Я предложил вместо того, чтобы давать пациентам график температуры и лекарств, поощрять их следить за своими впечатлениями и эмоциями во время пребывания в больнице и, самое главное, записывать каждый день свои сны. Также я порекомендовал создать комнату искусств, где пациенты могли бы рисовать, лепить и, возможно, танцевать свои фантазии во время лечения. Я думал скорее о художественной студии, чем о комнате арт-терапии в обычном смысле этого слова. Я также порекомендовал время и место, где пациенты могли бы рассказывать истории о своих болезнях и госпитализации, конечно, не с экспертом, который усилил бы технический медицинский формат, но, возможно, с реальным повествователем или кем-то, кто знал бы важность того, чтобы душа говорила и находила свои образы.

Слово hospital (больница) приходит от hospis (хоспис), которое означает и "незнакомец" и "хозяин", плюс pito, что означает "господин" или "могущественный". Больница - это место, где незнакомец может найти покой, защиту и заботу. Может быть, болезнь - это незнакомец, который приходит в больницу, а может быть, настоящая больница - это лишь реальная форма нашей собственной способности принимать чужую болезнь. На латыни hospis также означает "враг", и я не хочу терять этот теневой элемент болезни. Болезнь - это враг, но мы уже с уверенностью воплотили этот миф в жизнь. Возможно, сейчас самое время взглянуть на болезнь как на незнакомца, которому нужно место, где можно остаться и где о нем позаботятся.

В конце своей одухотворенной книги "Тело любви" Норман О. Браун говорит: "То, что всегда говорит безмолвно, - это тело". Наша задача как приютов наших болезней и хранителей наших тел - настроить слух, который услышит такую речь. Очевидно, что не буквальный слух слушает безмолвную речь тела, не настоящий стетоскоп и даже не томограф. Техника этого слуха более тонкая и более восприимчивая, чем любое изобретенное устройство. Это слух поэта, то есть любого человека, который смотрит на мир с воображением. Эмерсон говорит, что только поэт знает сущность астрономии, химии и других наук, "потому что воспринимает их как знаки".

Мы можем понимать тело как совокупность данных, но если мы также дадим ему его душу, то оно будет неисчерпаемым источником "знаков". Забота о теле во всей его телесности, но также и с воображением, является важной частью заботы о душе. Но такая работа требует подхода, который трудно вызвать в воображении в век стариков медицинской поэзии. Настанет ли день, когда Парацельс, Фичино и Эмерсон будут первыми в списке обязательных книг для студентов-медиков? Когда студент-медик будет серьезно и пристально изучать тело в искусстве? Когда визит к врачу будет включать в себя обзор судьбоносной истории пациента, его снов и собственных мыслей о болезни?

Этот день, вероятно, наступит, потому что он уже был. Врач эпохи Ренесса - Фичино был вооружен лютней, на которой он мог превратить болезнь своего пациента в искусство. Китс легко перешел от медицины к поэзии. Эмерсон исследовал тайны болезни как философ. Тесная связь, которую техническая фантазия о жизни оказала на современное сознание, как представляется, ослабевает в некоторых кругах. Может быть, есть шанс, что тело освободится от отождествления себя с corpus, с трупом, и снова ощутит прилив души, когда его оживит новая оценка собственного искусства.

 

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики