Версия для печати
Воскресенье, 07 июля 2019 14:43

Джозеф Кемпбел Маски Бога Заключение Функционирование мифа

Джозеф Кемпбел

Маски Бога

Заключение

Функционирование мифа

 

 

  1. Специфика локальных образов и общность вселенских

 

"По-настоящему важен," произнес седобородый индийский паломник, когда поезд уже подъезжал к Варанаси, "не объект поклонения, но глубина и искренность самого процесса." А сам тем временем готовился к выходу на станции, проделав долгий и утомительный путь, чтобы иметь возможность помолиться Шиве в его священном городе.

В индийской мысли мы наблюдаем два аспекта, характерных для каждой ритуальной традиции мира, которые, по сути своей, весьма схожи с тем, что Адольф Бастиан именовал "элементарными идеями" (Elementargedanke) и "этническими идеями" (Völkergedanke), о которых мы упоминали на первых страницах этой книги. Как мы помним, согласно Бастиану, элементарные идеи никогда не переживаются напрямую, в чистом виде, вне рамок локально обусловленных этнических идей, посредством которых они обретают свою форму, но, подобно восприятию человеком самого себя, познаются лишь в виде множества их отражений в панораме человеческой жизни. Таким образом, каждый миф или ритуал мы можем рассматривать либо с точки зрения причастности к постоянному или вселенскому в человеческой природе (в таком случае акцент будет психологический или, даже, метафизический) или же, считать его элементом функционирования локальных образов - местного пейзажа, истории и социологии народа (в коем случае подход наш будет носить исторический характер). Соответствующими индийскими терминами, коррелирующими с двумя этими аспектами мифологии и ритуалов являются, соответственно, марга, что значит "путь" или "тропа" к познанию вселенских и деси (произносится "дэй-ши") - "местных, локальных или этнических" истин - своеобразного узкого или исторического аспекта любого культа, посредством которого он объединяет народ, нацию или цивилизацию.

Я склоняюсь к тому, чтобы объединить, слить воедино два этих индийских термина с теми у Бастиана; ведь они не только в точности передают смысл, который он вложил в свои термины, но также и намного точнее, чем западные термины, передают психологическую нагрузку т.е. способ функционирования этих двух аспектов мифологического образа. Функционируя в качестве "пути", мифология и ритуал служат трансформации индивидуума, отстраняя его от его местного, исторического окружения и направляя в область некоего невыразимого опыта. Образ же, функционируя в качестве "этнической идеи", напротив, связывает индивидуума с его фамильной системой исторически сложившихся ценностей, действ и верований, вылепляя из него полноценного функционирующего члена социального организма. Данная антиномия является основополагающей для нашего предмета изучения и любая ошибка в рамках ее идентификации ведет не только к излишним спорам, но также и к неверному пониманию (тем или иным способом) функции мифологического символа как такового, которая заключается в передаче невыразимого опыта путем местных и конкретных форм; тем самым он (парадокс) умножает силу и привлекательность локальных образов, хотя цель его, конечно же, заключается в том, чтобы вывести ум за их пределы. И именно мифология способна объединить эти два, казалось бы, несовместимых, аспекта - в этом-то и заключается ее главная задача; упущение этого факта ведет к полному непониманию смысла и загадки нашего предмета изучения.

Таким образом следует понимать, что даже там, где поклоняются всего одному божеству, вариации, представленные различными оттенками религиозного опыта почитателей, могут разниться до такой степени, что указать на их причастность к одной религии можно только с самой поверхностной социологической точки зрения. С точки зрения социологии, они, поклоняясь одному и тому же божеству, считаются приверженцами одной религии, однако с психологической точки зрения они находятся на совершенно различных плоскостях восприятия.

"У индейцев Дакоты," пишет Пол Радин, "имеется восемь отдельных божеств, однако жрец и мыслящий воспринимает их в качестве аспектов одного и того же божества."[1]

Таким же образом, в условиях кросс-культурного обмена в современном мире, когда люди, перешагнув через барьеры локального мировосприятия, начали подмечать общие сферы опыта и реализации в чужеродных образах, то, что многие жрецы и социологи обозначат как восемь божеств, приверженец сравнительной мифологии и психологии назовет аспектами одного и того же божества. Святой и мудрец восемнадцатого столетия Рамакришна, рассуждая о конечной общности всех религий, подчеркивал эту психологическую (в противоположность этнологической) направленность.

"Мать так приготовляет пищу для своих детей, что каждый получает то, что ему больше подходит." пишет он. "Представьте себе, что у матери пятеро детей и только одна рыба,которую нужно приготовить для всех.  Она не станет готовить из нее обильный палао или калью для всех. Ведь не у всех из ее детей хорошее пищеварение. Для кого то ей придется сделать обычную рыбью похлебку; но это не значит, что любит его она меньше - всех своих детей она любит одинаково равно. ... Знаешь ли ты в чем истина?" спросил он. И, затем, отвечая на свой вопрос:

 

"Бог сотворил различные религии, чтобы угодить каждому страждущему, каждой эпохе и стране. Все эти различные доктрины - лишь многочисленные пути; но мы не должны путать "путь" и Бога. Воистину, достичь Бога можно являясь искренним приверженцем любого из этих путей. Наверняка ты слышал историю о хамелеоне. Как-то раз мужчина вошел в лес и увидел на дереве хамелеона. Тогда она сказал своим друзьям: "Я только что увидел на дереве красную ящерицу." И непреложна была его уверенность в том, что ящерица была именно красной. Тогда к дереву подошел второй друг и, вернувшись, он сказал: "Я видел зеленую ящерицу." И он также был твердо убежден, что ящерица была именно зеленой. И тогда произнес человек, который жил под этим деревом: "Вы оба правы. Тут дело в том, что эта зверушка бывает то красной, то зеленой, то желтой, а то и вовсе без цвета."[2]

 

Каждый изучающий сравнительную мифологию, знает, что любой Бог, который был провозглашен таковым неким ортодоксальным учением, сразу же заключается в рамки той или иной нации; на него сразу же накладывается отпечаток деси, со всем тщанием оборачивают его в слои локальных исторических и этических особенностей и, рассматривая его через эту призму, мы видим вместо многоцветного хамелеона зеленую ящерицу. Однако когда Бог провозглашается мистиками, вне зависимости от того, к какой деси они принадлежат, мы видим в различных образах суть отражение единого, и элементы национальной специфики развеиваются, сливаясь в универсальную картину. Тогда имена Шива, Аллах, Будда и Христос теряют свою историческую нагрузку и сливаются вместе, указуя на путь (марга), который лежит перед каждым, кто жаждет вырваться за пределы рамок пространства и времени.

В частях данной книги со второй по четвертую мы вкратце привели историю формирования и процесс распространения мифологических форм, рассматриваемых с точки зрения истории и этнологии. Теперь нам осталось лишь очень кратко описать психологические уровни, в рамках которых переживаются и претворяются в жизнь символы. Руководствуясь этими целями, мы обратимся за системой классификации к Индии. Ведь именно в Индии на протяжении тысячелетий преобладало именно психологическое восприятие мифологических форм, естественно обусловленное особенностями йогической практики и сосуществованием огромного количества местных и инородных культов; в результате такого смешения, здесь сформировалась благодатная почва для кросс-культурного, не ограниченного рамками, синкретического анализа мифа и ритуала и развилась система очень четких, структурированных принципов сравнительной интерпретации, из которых мы выделим лишь несколько самых основных, чтобы сделать наш небольшой вводный набросок по унифицированному мифологическому анализу.

 

 

  1. Оковы Любви, Власти и Добродетели

 

 В классической индийской философии проводится четкое разграничение между целями, за которыми гонятся люди в нашем мире и высшей, абсолютной целью, заключающейся в избавлении от погони за ними. Целей этих ровно три - ни больше, ни меньше; а именно: любовь и наслаждения (кама), власть и успех (артха) и установленный законом порядок и моральная добродетель (дхарма).

Первая из них, кама, совпадает с тем, что обозначил фундаментальным принципом всех явлений жизни и мысли Фрейд; согласно многочисленным ныне трудам и исследованиям по психоанализу выходит, что каждый, будь то врач, или пациент, подчинен проявлениям этого побуждения и, соответственно, видит секс во всем и все в сексе. При таком раскладе мифологический символизм, как и все остальное в этом мире, расшифровывается психикой исключительно в сексуальных образах: еда, убежище, секс и произведение потомства. При таком раскладе, все мифологические системы и культы мира (включая и сам психоанализ) - лишь средства гармоничной реализации этой пассивной, "овощной" системы интересов.

Вторая группа общемировых алканий - артха, "власть и успешность", коррелирует с философским мировоззрением Фридриха Ницше и, развившейся позднее, психологией Альфреда Адлера,[3] в которых она выступает фундаментальным двигателем и единоличным мерилом смысла жизни; и снова в нашем распоряжении внушительные кипы клинической литературы, согласно которым психика любого человека полностью подчинена этому побуждению, заключающемуся в жажде захвата, пожирания, потребления, поглощения всего в себя или же присвоения всего себе, в результате чего выходит, что все мифы, боги, и ритуалы любой религии есть ни что иное, как сверхъестественный костыль, служащий целям само- и племенного возвеличивания.

Две эти системы интересов (эротическая и агрессивная), вкупе представляют собой общность первичных биологических побуждений человека. Чтобы их обрести не нужно прилагать никаких усилий; они являются врожденными и обеспечивают первичное, животное усвоение опыта и знаний из окружающего мира.

Ранее мы уже рассматривали тот факт, что у многих видов животных врожденные пусковые механизмы (ВПМ) высвоброждаются сразу же по принятию определенных стимулов из окружающей среды и действуют соответствующим образом, причем это справедливо даже в том случае, если до этого, животное никогда в своей жизни не бывало в подобной ситуации -  таким образом реагирующим, "знающим" субъектом в данном случае выступает не индивид, но вид; бывает также и наоборот, когда индивидуально пережитый опыт некоего индивида ("запечатление") формирует в психике определенный стимул, на который в будущем будут реагировать ВПМ других представителей его вида. Также мы выяснили, что, в частности представители человеческого вида, в большинстве своем, реагируют на знаковые стимулы, установленные именно запечатлением. И выяснили мы также, что подобные запечатления по большей части присущи всему виду, таким образом значительную их часть можно обозначить как фундаментальные запечатления или же энграммы, на которые реагирует вся раса. Другими словами, мы обнаружили ряд фундаментальных биологических побуждений, с рождения заложенных в центральной нервной системе человека, которые высвобождаются при столкновении с определенными знаковыми стимулами, которые, по большей части, также являются одинаковыми (хоть и не врожденными) у всех представителей вида. Таким образом, мы можем констатировать существование действенной транскультурной системы констант, которая повсеместно применима и не подвержена влиянию исторических либо социологических факторов.

Следует отметить, что две эти элементарные системы интересов - кама и артха, наслаждение и власть, не обязательно идут вкупе друг с другом, но напротив, часто противопоставляются. Так, например, среди рыб, представители семейства колюшковые обычно имеют отличную маскировочную окраску, которая помогает им скрываться от хищников, однако, когда наступает брачный сезон, все меняется. Профессор Тинберген описывает ситуацию следующим образом: "В обычное время окрас их спины намного темнее брюшной части - таким образом создается эффект дорсальной подсветки ("контртени"), а бока покрыты узором из вертикальных полос, что нарушает визуальный контур тела ("камуфляж")".[4] Однако во время брачного периода, на некоторое время окрас этой мелкой рыбешки коренным образом меняется, спина приобретает ослепительный синевато-белый оттенок, а внутренняя часть становится красной. При таком раскладе и речи быть не может о контртенях, что уж там говорить о маскировке. Теперь рыбка буквально бросается в глаза - все для того, чтобы привлечь самок. Самец также становится чрезвычайно активным и не слишком сосредоточенным, что понижает его шансы на успешное бегство в случае опасности. Таким образом, адаптировавшись для более успешного взаимодействия с самками, он, с другой стороны, стал очень уязвим для охотников, таких как бакланы и цапли.

"Этот пример - лишь один из многих, когда возникает конфликт между различными "сферами интереса", который, на самом деле, является одним из основных феноменов процесса адаптации." заявляет Тинберген; и затем он заключает: "Все виды животных стремятся разрешить этот конфликт путем достижения компромисса между различными запросами."[5]

На подобный компромисс приходится идти и человеку. Поэтому в его психике заложено понимание дхармы, которое существует там задолго до того, как человек усвоит социальные нормы и нравы и ставит перед ним вопрос баланса и гармонии, который ему приходится решать, решать и решать, снова и снова, ведь в отличие от колюшки, у человека нет определенного брачного сезона, и он всегда открыт соблазнам обоих миров.

Дхарма - это чувство долга, осознание своего долга и воля к его исполнению. Она не является врожденной, поэтому целью образования является привитие ее молодым людям. Начиная с эпохи Возрождения, мы, европейцы, пришли к мысли, что главной целью образования является предоставление информации о мире, в котором мы живем. Однако это никогда не являлось главной целью в прошлом, и не является ей и по сей день на востоке (куда я включаю и Россию). Главной целью обучения в примитивных, архаичных и восточных обществах всегда было и, без сомнения, таким образом и останется, не просвещение по вопросам природы и вселенной, но создание крепких обществ и насаждение общественного опыта, с целью  привлечения растущего индивида к вопросам первостепенной, для локальной группы, важности. Несоциолизированные мысли и чувства маленького ребенка являются эгоцентричными, однако не представляют опасности для социума.

Однако те же побуждения, не подвергшиеся социальной обработке, в подростке неизбежно влекут за собой угрозу гармонии группы. Таким образом первостепенной функцией всех мифов и ритуалов всегда было, и должно быть в будущем, вовлечение индивидуума, как эмоциональное, так и интеллектуальное, в систему местной социальной организации. И, как мы могли убедиться, цель эта достигается наилучшим образом путем торжественного переживания волнующего опыта, благодаря которому весь комплекс детских фантазий и спонтанных убеждений задействуется и сливается с функционирующей системой общества. Инфантильное эго - беспристрастное, не осознающее себя отличным от вселенной и не признающее границ его окружения (подобно щенкам гренландских эскимосов, которые до подросткового возраста не могли определить свое место в стае)[6]* растворяется, чтобы преобразиться  в ритуале, который сулит действительное переживание смерти и возрождения: смерти инфантильного эго и возрождения социально приемлемого взрослого. В результате человек больше ни физически, ни духовно не является обычным представителем Homo sapiens, но становится представителем определенной локальной группы, призванным функционировать определенным образом в соответствии с определенной сферой интересов.

Таким образом кама, артха и дхарма( наслаждение, власть и законы добродетели, две первичных системы интереса незрелого индивида, подчиненные нравам местной группы) представляют собой сферы влияния, представленные в каждой функционирующей мифологической системе, адресованные простому человеку, упертому тугодуму, честному трудяге, его жене и его семье. А чтобы педагогически организованная система закона (дхармы) имела достаточный вес и авторитет, чтобы подчинить две оставшиеся (каму и артху), она представляется в виде воли, либо естественной природы некой высшей безупречной силы, которая, в зависимости от уровня развития рассматриваемой группы, может быть представлена в виде воли и магии "предков", воли всемогущего всеотца, законов вселенной, естественного порядка идеального человечества, или же в виде абстрактного неизменного императива, заложенного в природе каждого человека, если тот таковым является не только по названию. Суть в том, что всегда есть необходимость в третьем, социально внедренном, принципе, долженствующем обладать суверенитетом над двумя природными, и что те члены группы, которые его представляют, должны всегда иметь наготове кнут. Приемлемые проявления любви, страха, служения, гордости за определенные достижения и идентификации с самим законом различным образом отыгрываются в ритуалах, через которые идет запечатление местной системы дхармы; и индивидууму, осажденному со всех сторон (причем внутреннее давление является не меньшим, чем внешнее) ничего не остается, как влиться в систему, в противном случае другие будут считать его сумасшедшим.

Однако не следует пытаться измерить прошлое современными мерками. Группы палеолитических кочевников были относительно небольшими, соответственно и требования дхармы были в них относительно просты. К тому же роли, которые им предстояло отыгрывать, натуральным образом совпадали с естественными возможностями мужского и женского организмов и они развивались и постепенно формировались в условиях охоты на протяжении периода около шести сотен тысяч лет. Однако с появлением земледелия о. 6000 г. до н.э. и стремительным развитием второстепенных, чрезвычайно разнообразных и значительно более крупных социальных единиц (скажем, до четырех пяти тысяч душ) остро встала проблема не только поддержания, но и рационализации дхармы, в результате чего проблема неравенства и, в то же время, взаимозависимости, встала особенно остро. Именно тогда (с посыла некоего интуитивного гения) в качестве модели общества было принято устройство вселенной, где неравенство и взаимозависимость в порядке вещей, и человечество было призвано учиться у звезд. В каждой до единой из архаичных систем различные социальные устои подкреплялись мифологией естественной гармонии между человеком и вселенной, в результате чего естественные шероховатости при совмещении трех взаимно антагонистических систем камы, артхи и дхармы сглаживались, приукрашались и значительно обогащались действием четвертого принципа, а именно  - трепета ума пред таинством вселенной.

И сейчас мы обратимся именно к этому четвертому принципу; пусть и справедливо то, что в полной мере он был познан лишь на востоке, столь же справедливо и то, что его влияние, которое проявляется даже во второстепенных, незначительных деталях любого действа, посвященного разгадкам его таинства, одухотворяет и всегда одухотворяло любую мифологию и ныне, когда духу его суждено вновь воспрянуть, лишь наука может выступить проводником, который снова откроет мифологическое измерение миру.

 

 

III. Освобождение от оков

 

В эпоху иератических городов-государств человек, пораженный открытой им математикой вселенной, решил воспроизвести его в пантомиме, построенной на том, что он считал небесными законами, которая долженствовала ввести в игру с тремя уже имеющимися участниками камой, артхой и дхармой четвертого - власть высшего принципа. Аналогичным образом, в эпохи палеолитических и мезолитических собирателей, охотников и примитивных земледельцев чувство трепета перед загадками окружающего их животного и растительного миров привело к появлению пантомим, посвященных танцу бизона и жертвенному семени. Через отыгрывание таких полу-безумных постановок человеческие сообщества устанавливали порядки, в рамках которых разрешались вопросы совмещения взаимно противоречивых интересов элементарных и социальных потребностей. И тот высший принцип, посредством которого они разрешались, никоим образом не являлся функцией или производной одного из них или плодом их совмещения, но в действительности был внешним, вышестоящим принципом sui generis,  способ функционирования которого был наглядно проиллюстрирован в случае с круговым танцем шимпанзе Кёлера: принцип бескорыстного восторга и растворения в ритме прекрасного, который ныне понимается как эстетический, а ранее, не имея четких рамок, звался духовным, мистическим либо религиозным. Биологические потребности в наслаждении и главенстве (с их антиподами в виде ненависти и страха), а также социальная потребность в разграничении (добра и зла, правды и лжи) попросту отпадают - все затмевается переживанием упоенного восторга, в рамках которого потеря и возвышение равны. Подобное переживание "невозможно описать словами"; ведь его невозможно объяснить на примере сравнения с чем-либо. Ум освобождается (на мгновение, на день или, даже, навечно) от повседневных тревог в виде желания наслаждаться, побеждать и быть правым, которые вытекают из различных стимулов, в которых запутывается человек. Эго растворяется, остается лишь чувство жизни - вечной и вездесущей. Китайские и японские мастера Дзен зовут это состояние состоянием "ума без ума". Классическими индийскими терминами для его описания являются: мокша - "освобождение", бодхи - "просветление" и нирвана - "усмирение ветров страсти." Джойс говорит о "сиятельной безмолвной стадии эстетического блаженства," когда ясное сияние эстетического образа переживается умом, пораженным его целостностью и очарованным его гармонией. Он пишет: "Шелли привел поэтичное сравнение ума в этом загадочном состоянии с тлеющим угольком."

Потребность в искусстве (потребность в точном воспроизведении воспринимаемых образов окружающей красоты) лежит в основе формирования всех архаичных общественных порядков; как мы могли видеть, в воспроизведение подобных образов порой включались целые группы населения, которые должны были действовать в соответствии с парадоксальными, дотоле неведомыми законами, в рамках которых требовалось полное подчинение, обещающее наградой блаженную жизнь в ином мире. Однако мы не можем сказать, что все участники подобной пантомимы переживали ее восторги исключительной в рамках эстетики. Для большинства она представляла, скорее всего, исключительно магическую ценность: способность к получению благ в рамках их трех элементарных сфер желания. Однако не будем рубить сгоряча, утверждая, что не было никого, кто мог бы переживать эти радости в бескорыстном состоянии восторга; ведь нам известно, что это состояние появилось задолго до того, как стало причиной появления и неотъемлемой частью всех ритуальных социальных действ. Из слов эскимосских шаманов Игьюгарьюка и Найагнека мы узнали, что примитивный человек мог привести свой ум в состояние покоя размышляя о загадке вселенной и так обрести знание, которое мы справедливо можем назвать мудростью. Его технологические и научные познания могли быть ограничены  рамками его скромного временного окружения, но мудрость его, степень его просветления, осознания и переживания загадки и могущества вселенной представляли вечную ценность.

Ранее мы уже упоминали о глубоком психологическом разрыве между упертыми "честными трудягами" охотниками и шаманами "чуткого склада", которых они боятся, но в которых, в то же время, нуждаются. Сейчас мы рассмотрим, как на протяжении всей истории человечества представители обоих этих типов абсолютно различно подходили к вопросам значения, ценности и влияния мифологии и культа. Для большинства религия была лишь очередным способом достижения благ с сферах камы, артхи и дхармы. Культ служил в качестве некоего магического приспособления, долженствующего обеспечить обилие пищи и населения, победу над врагами и связь индивидуума с общественным порядком его общества. Он служил целям вовлечения его в деси - сферу местных, этнических интересов, а взамен строгому следованию этим интересам гарантировал индивиду наслаждение благами камы, артхи  и дхармы и в ином мире. При таком раскладе чего стоят такие небольшие жертвы в виде

фаланг пальцев, свиней, сыновей и дочерей или даже себя самого, когда на кону стоит вечное блаженство? А при попытке уклониться, пусть даже незамеченной, справедливость восстановит внутренний стыд, который будет буквально разъедать изнутри. Но вот однажды, будь то в стенах храма, на ритуальной площадке для танцев или же в ином сакральном месте, вдруг прорывается мимолетное  чувство осознания некой высшей тайны, в свете которой все окружающее кажется тривиальной бессмыслицей  и, пусть даже на мгновение, человек погружается в это четвертое, неведомое дотоле, состояние достижению которого может он посвятить отныне свою жизнь.

Одним из самых ранних примеров посвящения жизни этой четвертой цели является Путь Страдания шамана: суровый подход к реализации мифа в качестве марги - пути к психологической метаморфозе. Примечательным является то факт, что даже на уровне этих примитивных попыток познания истины мы находим неопровержимые свидетельства достижения (по крайней мере в большинстве случаев) здесь значительного расширения горизонта опыта индивидуума и глубины его познания, которые достигаются путем смерти и воскрешения к жизни. В какой то степени шаман освобождается от местной системы иллюзий и соприкасается с загадками самой психики, что приводит его к обретению мудрости касательно вопросов души и ее природы; таким образом он исполняет в обществе необходимую функцию, отрывая его от прижившейся стабильности и стерильности и приводя к новым горизонтам и глубинам реализации.

Таким образом эти два склада ума дополняют друг друга: представители "упертого" склада отвечают за инертную, реакционную составляющую, а представители "чуткого" - за живительный прогрессивный импульс; таким образом мы видим взаимосвязь между привязанностью к местному и временному и импульсу к бесконечному и вселенскому соответственно. Эти две составляющие находятся в постоянном диалоге друг с другом с начала времен, и результатом этого диалога всегда является прогресс: переход от узкой сферы интереса к широкой, от простых организаций к сложным, от неприметных узоров к замысловатым и изысканным произведениям искусства, характерным для развитых цивилизаций.

Я полагаю, приведенные выше примеры говорят сами за себя. Теперь мы наглядно видим двоякую функцию мифа, который, с одной стороны, служит целям достижения благ камы, артхи и дхармы,а с другой, является средством освобождения от этих обусловленных эго навязчивых желаний. Нельзя отрицать также и то, что

для достижения второй из этих целей мифология функционирует в рамках искусства. Как иначе могла зародиться мифология, если не в умах людей искусства? Ответ на этот вопрос мы находим в храмовых пещерах палеолита.

Мифология (а вместе с ней и цивилизация) — это совокупность поэтических, сверхъестественных образов, которые, как и все поэтические образы, не лежат на поверхности, а потому могут толковаться и объясняться на различных уровнях. Самые узкомыслящие рассматривают ее в качестве иллюстраций местного окружения; самые глубокомыслящие - в качестве стартовой площадки к постижению пустоты; а между этими двумя точками зрения лежит бесконечное многообразие "путей" от этнических до элементарных идей, от осознания себя обусловленным, до осознания вселенским, безграничным существом, коим является каждый из нас - это нам известно и этого знания мы в страхе избегаем. Поскольку человеческий ум, в его полярности познания мужского и женского оттенков опыта, в его переходах от младенчества к зрелости, а затем старости, в его упертости и чуткости и вечно продолжающемся взаимодействии с миром и есть, в конце концов, та самая, первичная зона мифогенизации - именно он есть  сотворитель и разрушитель, раб и повелитель всех богов.

 

[1] Пол Радин, Примитивный человек, как философ, С. 241

[2] Произвестие Рамакришны, с. 559

[3] Альфред Адлер, Понять природу человека, (Garden City, N.Y.: издательство Garden City 1932); Menschenkenntnis (Leipzig: S. Hirzel, 1927)

[4] Тинберген, цит. соч., СС.153-154

[5] Там же, С. 154

[6] *