Среда, 07 августа 2019 13:08

Джозеф Кэмпбел Маски Бога Том 2 Восточная мифология Глава 1 Отпечатки четырех великих Культур

Джозеф Кэмпбел

Маски Бога Том 2

Восточная мифология

ВВЕДЕНИЕ

Две, противоположные по сути своей, мифологии, повествующие, каждая на свой лад, о судьбе и благодетели, уготованных человеку, столкнулись в современном мире, плодя заблуждения и недопонимания. Однако взошли они из одного корня, из того же, который породил все развитые цивилизации мира – Шумер. Уже оттуда, в четырнадцатом тысячелетии до нашей эры, пошли они различными путями. К западу, в Иране, раздаются песни, повествующие о том, что есть добро и что есть зло; на востоке же прислушиваются лишь к звучанию мантр, поведывающих о вечной жизни. Эта дихотомия рвет мир на части, действуя на том уровне сознания, что глубоко скрыт от рациональной мысли. Удастся ли ее преодолеть? Миф обнадеживает нас, повествуя о двух ветвях Древа, коим суждено сойтись у основания.

В первом томе этого труда, посвященного сравнительному изучению мифологии, Джозеф Кэмпбелл дал нам потрясающе развернутую картину примитивных ее корней, вплоть до момента раскола. Говоря о первом томе, Клайд Клакхон с «восхищением» отмечал «силу и, в то же время, плавность авторского синтеза». Второй том автор посвятил рассмотрению восточного направления раскола.

По мере того, как мрачные и жестокие ритуалы примитивных народов преобразовывались в мифы и легенды, постепенно распространяясь в Египет, Индию, Китай, Тибет и Японию, они претерпели тысячи перемен, обусловленных особенностями уклада, менталитета и образа жизни различных наций, благодаря чему мы имеем сейчас блистательное многообразие жемчужин Восточной литературы, однако за всеми этими оболочками мы с легкостью можно обнаружить тот корень, на котором они все взросли. И именно этим двум вопросам – блистательному многообразию сюжетов и источнику, из которого они вытекают, посвящает Джозеф Кэмпбелл второй том. Учение о вечном возрождении, заключенное в египетском Сказе о двух братьях; о пустоте, заключенной в «Гирлянде сутр, украшающей Просветленного» буддистов Махаяны; об Инь и Янь приверженцев Тао; о «взаимовлиянии» китайского коммунизма; и Тантрическом представлении о единстве, о полноте присутствия в каждом до единого, всех граней небес и ада – вся эта совокупность учений, объединенная в Восточной мысли, рассматривается здесь Кэмпбеллом с учетом последних достижений в области изучения стран Востока.

 

ДЖОЗЕФ КЭМПБЕЛЛ родился в Нью Йорке в 1904 году и получил образование В Колумбийском Университете, а также университетах Парижа и Мюнхена. Начиная с 1934 являлся членом литературного факультета колледжа Сары Лоуренс в Бронксвилле. Он проявлял интерес к мифологии с самых юных лет – уже в возрасте пятнадцати лет он выпустил свою первую статью под названием «Мифы индейцев Америки». Вскоре за ней последовал внушительный список трудов по литературному анализу, а также книг, посвященных мифологической тематике. Его супруга -  Джин Эрдман – хореограф и танцовщица.

 

 

Часть первая

РАСКОЛ ВОСТОКА И ЗАПАДА

 

 

Глава 1

ОТПЕЧАТКИ ЧЕТЫРЕХ ВЕЛИКИХ КУЛЬТУР


  1. Мифологический диалог Востока и Запада

Существует миф о бесконечности, на котором и по сей день строится большинство восточных религий, согласно которому, вселенная исполнена вечных процессов, которые повторяются снова и снова, испокон веков. Ход дневного светила, убывающая и растущая луна, годичный цикл и ритм природы, в которой все рождается и погибает, лишь затем, чтобы снова родиться - все это наглядные примеры бесконечного перерождения- фундаментального закона вселенной. ­ Все мы знакомы с мифом о четырех эпохах: золотом, серебряном, бронзовом и железном веках, в рамках которого мир представлен деградирующим, постепенно разлагающимся. В итоге ему суждено утонуть в пучине хаоса лишь затем, чтобы снова расцвести буйным цветом, подобно молодой растительности - таков неизбежный ход бытия. Не было такого времени, когда не было времени. И не будет конца этой калейдоскопической игре вечности.

А потому, ни вселенной, ни индивидууму не следует делать ставки на индивидуальную неповторимость и личные усилия - все это тщетно. Те, кто идентифицируют себя со своим смертным телом и его проявлениями, обрекают себя на мучительные страдания - ведь всему в их жизни придет конец.

Те же, кому удалось обнаружить столп творения - тот центр, вокруг которого обращается все во вселенной, включая их самих, принимают этот естественный ход вещей без страха таким, каков он есть; воистину, таким счастливцам он может показаться даже величественным и чудесным.

Таким образом, индивидуум должен, в первую очередь, просто играть выпавшую ему роль (как это делают солнце, луна, всевозможные виды животных и растений, вода и камни, небеса и звезды) - играть ее без фальши, со всем тщанием; а затем уж, по возможности, постараться таким образом настроить свой ум, чтобы привести свое сознание в гармонию с царящим принципом целого.

Манящие чары этой глубокомысленной, метафизически ориентированной традиции, где свет и тьма переплетаются в танце, творя вселенные и вечные космические законы, на которых они зиждутся, сплетаются в образ, который, зародившись в незапамятные времена, дошел до наших дней. ­ В своем примитивном виде этот образ широко известен среди народов, населяющих джунгли обширного экваториального пояса, который простирается от Африки на восток, через Индию, Юго-Восточную Азию и Океанию, в Бразилию. Во всех этих регионах бытует миф о чудной эпохе - эпохе начала времен, когда не было ни смерти, ни рождения и о том,  как первое убийство положило ей конец. Тело жертвы было разрезано на части и зарыто в землю. Вскоре из этих зарытых частей тела взошли растения, которые служат основным источником пищи для сообщества, да еще, к тому же, каждый, кто отведал плодов от этих растений, обрел репродуктивные органы; таким образом, смерть, пришедшая в мир путем убийства, тут же положила начало своей противоположности - продолжению рода и так начался этот бесконечный ход вещей: жизнь, которая питается жизнью.

Повсеместно, в мрачных зарослях джунглей, все подчинено ужасающему, жестокому закону животного мира "ешь или будешь съеден" и именно там находим мы жестокие ритуалы каннибалистических сообществ, в которых организуются специальные постановки, в целях потрясения сознания инициируемых, иллюстрирующие тот момент в эпохе начала времен, когда было совершено первое убийство, испытан первый сексуальный акт и отведана первая торжественная трапеза - эпоху, когда из того, что было некогда единым, образовалось два: жизнь и смерть, мужской пол и женский. Живые существа рождаются, поддерживают свое существование за счет чужих смертей, погибают и сами становятся пищей для других - такие изменения претерпевают они в пространстве и времени, являя собой извечный архетип мифологической эпохи начала времен. Что есть индивидуум при таком раскладе? Он значит не более, чем опавший лист.­ Таким образом, психологическая цель подобных постановок в рамках ритуала - сместить фокус ума с индивидуума (коему суждено сгинуть) к группе, что существует вечно.­­ Магическая же их функция - обновить и подпитать энергию неугасающей жизни во всех живых существах, которые, хоть и кажутся многочисленными, являются по сути единым целым; таким образом, осуществляя ритуал, общество обеспечивает обильный рост ямса, кокосовых орехов и хлебного дерева, плодородие свиней, постоянство лунного цикла и процветание самого общества.

В своей Золотой Ветви, сэр Джеймс Г. Фрэзер продемонстрировал, что в период ранних городов-государств, в огромном количестве рассыпанных на территории Ближнего Востока (прародины всех развитых цивилизаций мира) повсеместно существовал обычай жертвоприношения короля-бога, аналогичный тому в ритуалах тропических регионов,[1]* а обнаружение сэром Леонардом Вулли Царского Захоронения в Уре, в котором, помимо самих правителей, был церемониально захоронен заживо весь их двор, показало нам, что в Шумере подобная практика существовала вплоть до о. 2350 вв. до н.э. [2] Нам также известно, что в Индии правители самостоятельно резали себя на кусочки,[3] а в храмах черной богини Кали (ужасающей, той, что обладает тысячью имен, "труднодоступной" (Дурга), той, чей желудок - вакуум, что не может быть насыщен, а чрево вечно порождает живые существа) на протяжении тысячелетий непрерывно текли реки крови из обезглавленных тел, принесенных ей в жертву - убитых, чтобы те смогли жить, вернувшись к тому духовному источнику, из коего вышли.­­­

И по сей день в Калигхате, районе города Калькутта, где расположен главный храм богини, во время посвященного ей осеннего празднества Дурга-пуджи в течение трех дней закалывают от семи до восьми сотен козлов. Их головы нанизываются на шесты и выставляются перед изображением богини, а тела идут в пищу ее последователям, которые с почтением поедают их. Также в ее честь щедро пускают на заклание буйволов, овец, свиней и домашнюю птицу, а до признания в 1835 году человеческих жертвоприношений вне закона, из каждого уголка страны она получала еще куда более ценные дары.­ Так, в храме Шивы, возвышающимся над городом Танджавур, каждую пятницу, в сакральный сумеречный час, перед алтарем богини обезглавливали ребенка мужского пола.­ В 1830 году царек округа Бастар, жаждя ее милости, предложил по одному случаю на ее алтаре в храме Дантешвари двадцать пять мужчин, а в шестнадцатом веке правитель Куч-Бехара там же принес в жертву сто пятьдесят человек.[4]

У одного правящего дома из округа Джайнтья в Ассаме существовал обычай каждый год, во время Дурга-пуджи, приносить человеческую жертву. Тот, кому предстояло стать жертвой, сначала должен был принять омовение и очистить себя. Затем его облачали в новые одежды, покрывали его тело красной сандаловой пастой и киноварью, и одевали на него множество гирлянд. Украшенного подобным образом, его помещали на возвышении перед изображением богини, где он, на протяжении некоторого времени, медитировал, повторяя сакральные звуки. Как только он чувствовал, что готов, он подавал пальцем знак.­ Палач, который все это время держал наготове поднятый меч также читая сакральные мантры, тут же отсекал мужчине голову, которую сразу же подносили богине на золотом подносе. Легкие жертвы готовили и отдавали в пищу йогам, члены же царской семьи вкушали плоды подношения в виде небольшого количества риса, смоченного в крови жертвы. Обычно люди сами выступали добровольцами на роль жертвы в этом ритуале. Однако, когда таковых не обнаруживалось, жертв похищали за пределами маленького королевства; так случилось, что в 1832 году с территории британских владений было похищено четыре человека, из которых лишь один выжил и смог бежать, чтобы рассказать эту ужасающую историю. На следующий год королевство было аннексировано, а обычай упразднен.[5]

"Принесите одно человеческое жертвоприношение должным образом и богиня будет удовлетворена на тысячу лет" читаем мы в Калика Пуране, индийском писании, принадлежащем к ок. десятому веку нашей эры. "Принесите три, и получите сто тысяч.­ Шиву, супруга богини, в его разъяренном обличии, можно усмирить на три тысячи лет, предложив ему человеческую плоть.­ Ведь кровь, предложенная тут же, превращается в амброзию, а голова и тело - в высшей степени угодные дары и потому должны подноситься  в поклонении богине. Мудро поступят те, кто поднесет эту плоть, свободную от волос, наряду с другими подношениями."[6]

В областях блаженной невинности, где подобные ритуалы могут быть претворены в жизнь с потрясающим хладнокровием и невозмутимостью, оба - как жертва, так и жрец, исполняющий роль палача, в состоянии привести свое сознание, а вместе с ним и окружающую их реальность в соответствие с царящим в мире принципом целостности. Они непоколебимы в своей вере в принцип, который выражен в Бхагавад Гите следующим образом: "как человек, снимая старые одежды, надевает новые, так и душа входит в новые материальные тела, оставляя старые и бесполезные."[7]*

Запад давно потерял путь к возвращению к тому беспристрастному состоянию души, что предшествует рождению индивидуальности; похоже, чтобы первые шаги к этому расколу были совершены в том же уголке Ближнего Востока, где на протяжении веков цари-боги захоронялись в сопровождении всего своего двора, а именно, в Шумере, где около 2350 г. до н.э. начинает зарождаться новое чувство - чувство разобщенности между земной и небесными сферами, которое находит свое отражение в мифах того времени. Царь больше не был богом, но лишь слугой бога, его пастухом, надсмотрщиком человеческой расы рабов, сотворенных дабы служить богам с неустанным рвением. Вопрос личности уходит на второй план, уступая место вопросу места, вопросу отношений. Человек не сотворен, чтобы стать Богом, но лишь для того, чтобы познать Его, почитать Его и служить Ему; а потому даже правитель, который ранее считался воплощением бога на земле, теперь был лишь жрецом, приносящим жертвы в угоду Всевышнему - более он не божество, приносящее себя в жертву Себе.

В ходе последующих веков это новое чувство оторванности привело людей к погоне за возвращением, но не идентичности, как ранее (теперь достичь ее было невозможно, ведь творец и творение более не были единым целым). Теперь люди искали образ Бога, способ вернуться в утраченную Его обитель.­ Развившаяся на таких идеях, новая мифология пошла по иному пути развития, оставляя позади ранее укоренившееся представление о вечно повторяющихся циклах.­ Новая мифология, более динамичная по своей сути, рисует перед нами картину сотворения мира в эпоху начала времен (при этом мир был сотворен раз и навсегда, без каких либо "цикличных разрушений"), последующего падения и попыток вернуть утраченное, которые продолжаются и по сей день. Мир более не являл собой беспристрастную картину временных проявлений вечных парадигм. Он превратился в поле боя, арену, где схватились между собой в беспрецедентном поединке две вселенские силы - добро и зло.

По всей видимости, одним из первых пророков этой мифологии искупления был перс Зороастр, годы жизни которого, однако, пока еще не были с точностью установлены. Они датировались по разному, в промежутке между о. 1200 и о. 550 гг. до н.э.,[8] потому можно предположить что он, также как и Гомер (которого относят приблизительно к этому же промежутку времени) скорее был неким символическим лицом традиции, чем конкретной, реально существующей личностью. Религиозная система, ассоциируемая с его личностью, построена на представлении о конфликте между Ахура Маздой, "прародителем Высшего Порядка, что проложил путь солнцу и звездам"[9] и независимым от него олицетворением принципа зла, Ангра-Майнью, Вводящим в заблуждением, олицетворением лжи который, при сотворении совершенной вселенной, коварно проник в каждую ее частичку.­ Выходит, что мир - котел, в котором добро и зло, свет и тьма, мудрость и невежество смешались вместе и борются за победу.­ А потому  привилегией и первейшим долгом каждого человека (который, будучи и сам частью творения, представляет собой смесь добра и зла) является добровольный выбор, вовлечение в битву на стороне света.­ Считается, что с рождением Зороастра, которое произошло через двенадцать тысяч лет после сотворения мира, значительный перевес в этом конфликте перешел на сторону добра, и считается также, что по его возвращении в этом мир в виде мессии Саошьянта еще через двенадцать тысяч лет свершится финальная битва и огненная ордалия, после чего с тьмой и ложью будет покончено раз и навсегда. После этого будет лишь свет, ходу времени придет конец и на земле вовеки воцарится Царство Божье (Ахура Мазды) в его первозданном виде.

Очевидно, что представленная здесь мифологическая формула вполне способна осуществить переворот в человеке, торопя его некими сроками, побуждая к принятию автономной ответственности за судьбу вселенной и ее обновление во имя Бога что, в итоге, выливается в формирование новой, потенциально политической (далекой от созерцания) философии священной войны.­­ "И да будем мы для Тебя теми," гласит персидская  молитва, "кто сделает преображенным мир Твой и будем бороться для совершенствования его, покуда не достигнет он совершенства Твоей обители"[10]

Первое историческое подтверждение того могущества, что заключено в подобной мифологической концепции, мы находим во времена правления Кира Великого из династии Ахеменидов (погиб в 529 г. до н.э.) и Дария I (правил в период о. 521-486 гг. до н.э.), когда всего за несколько десятилетий они достигли того, что владения их империи простирались от Индии до Греции. Именно под их покровительством изгнанный Иудейский народ смог заново отстроить свою империю (Эзра 1:1-11) и восстановить культурное наследие. ­ Вслед за этим последовало приписание иудеями этого универсального послания на свой счет; затем эстафета перешла к христианству с его миссией и, наконец, дошла она до Ислама.­

"Распространи место шатра твоего, расширь покровы жилищ твоих; не стесняйся, пусти длиннее верви твои и утверди колья твои; Ибо ты распространишься направо и налево, и потомство твое завладеет народами и населит опустошенные города." (Книга Пророка Исайи 54:2-3; о. 546-536 гг. до н.э.).

"И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец." (Евангелие от Матфея 24:14, о. 90 г. н.э.).

Убивайте их (многобожников), где бы вы их ни встретили, и изгоняйте их оттуда, откуда они вас изгнали. Искушение хуже, чем убийство. ... Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение и пока религия целиком не будет посвящена Аллаху. Но если они прекратят, то посягать можно только на беззаконников." (Коран 2:191,193, о. 632 г. н.э.).

Таким образом, две противоположные по сути своей мифологии, повествующие, каждая на свой лад, о судьбе и благодетели уготованных человеку, столкнулись в современном мире. Плодя заблуждения и недопонимания, они сеют раздор, мешая тем обществам, которые, быть может, находятся сейчас на стадии формирования. А все потому, что от древа, что в райском саду, где сам Бог любит прогуливаться, ища прохлады, иранские мудрецы вкусили плод познания добра и зла, а брамины Индии и философы Китая отведали лишь от плода вечной жизни. Однако, нам сказано,[11] что две эти ветви сходятся вместе в центре сада, ведь изначально они были едины в стволе дерева и лишь по мере роста разветвились, чтобы пойти в различных направлениях. Подобным же образом, две эти столь противоположные мифологии происходят из одного источника - Ближнего Востока. Человек же, вкусивший от обоих плодов, сам станет подобным Господу - так сказано нам (Книга Бытия 3:22). Таков он - самый ценный плод, что обещан нам при условии встречи Востока и Запада.

              

 

  1. Разделенный миф о едином, что стало двумя


Мы можем проследить, до какой степени разошлись пути мифологий (а вместе с ними и психологий) Востока и Запада за период с их зарождения на заре цивилизации Ближнего Востока до наших дней, сравнив их совершенно противоположные версии описания единого мифологического образа, который они разделяют между собой: мифа об изначальном существе, который сначала был один, но затем стал многим. ­­

"Вначале," читаем мы в индийской версии этого мифа о. 700 г. до н.э., которая представлена в Брихадараньяка-упанишаде, 

[все] это было лишь Атманом в виде пуруши." Он оглянулся вокруг и не увидел никого кроме себя. И прежде всего он произнес: "Я есмь". Так возникло имя "Я". (Поэтому и поныне тот, кто спрошен, отвечает сначала: "Я есмь", а затем называет другое имя, которое он носит.)­

Затем он почувствовал страх. (Поэтому [и поныне] тот, кто одинок, боится.) И он подумал: "Ведь нет ничего кроме меня, – чего же я боюсь?" И тогда боязнь его прошла. (Ибо чего ему было бояться?  Поистине, [лишь] от второго приходит боязнь.)

Однако, поистине, он не знал радости (поэтому тот, кто одинок, не знает радости). Он захотел второго. Он стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Он разделил сам себя на две части. Тогда произошли супруг и супруга.  (Поэтому сами по себе мы подобны половинкам одного куска", – так сказал Яджнявалкья. ­ Поэтому пространство это заполнено женщиной.)

Он сочетался с нею. Тогда родились люди. Ооднако она призадумалась: "Как может он сочетаться со мною после того, как произвел меня из самого себя?  Что же – я спрячусь".  Она стала коровой, он – быком и сочетался с ней; тогда родились коровы.  Она стала кобылой, он – жеребцом; она ослицей, он – ослом и сочетался с ней; тогда родились однокопытные.  Она стала козой, он – козлом; она – овцой, он – бараном и сочетался с ней; тогда родились козы и овцы.  И так то, что существует в парах, – все это он произвел на свет, вплоть до муравьев.  Он узнал:  "Поистине, я есмь творение, ибо я сотворил все это".  Так появилось понятие "Творение" [от санскритского "сриштих" -   "то, что выливается".]

Кто знает это, тот воистину, сам становится творцом в его творении.[12]*

На Западе самый известный образ первого существа, разделенного на две части и все же оставшегося единым, представлен, конечно же, во второй главе Книги Бытия, однако там ему предается совершенно иной смысл. Здесь пара создается посредством верховного существа, которое, как нам сказано, погрузило мужчину в глубокий сон и пока тот пребывал в нем, извлекло из его тела ребро.[13] В индийской версии мифа бог разделяет сам себя, и не только порождает так человеческий вид, но и все остальные виды и все творение; таким образом все во вселенной есть лишь различные  проявления единой, вездесущей духовной субстанции и нет ничего, что было бы отлично от нее; в Библии же, человек и Бог разделены с самого начала.­ Воистину, человек был сделан по образу и подобию Господа и именно Бог вдохнул в нос человеку дыхание жизни; и все же, сам он, его существование отлично от Господнего и не является он, также, и единым со всей вселенной. Сотворение мира, тварей, его населяющих и самого Адама (который стал затем Адамом и Евой) происходило не в сфере божественного, но за ее пределами. Таким образом, мы получаем здесь не только формальное, но глубокое действительное разделение. Таким образом, цель познания не будет заключаться в попытках увидеть Бога здесь и сейчас, проявленным во всем сущем; поскольку Бог не проявлен ни в чем. Бог трансцендентен. Бог доступен лишь взору почивших. Теперь цель познания в том, чтобы установить связь между Богом и его творением, а конкретнее - человеком, а затем уже, посредством этого знания и по милости Божьей познать замысел Его.

Более того, согласно библейской версии мифа человек пал уже после сотворения Богом мира, в то время как в индийском варианте мы видим, что все само творение и есть "падение" - отделение частички Бога. Не было никакого события, вынудившего бога поступить тем или иным образом. Его творение "разлилось свободно" (сриштих). Это был добровольный порыв динамического желания к расширению, который предшествовал творению, а потому имеет метафизическое, символическое значение - никак не историческое или буквальное. Падение Адама и Евы описано как событие, свершившиеся в определенный отрезок времени и пространства в уже сотворенном мире, как случайность, которая не должна была произойти. В мифе же об Атмане в форме пуруши, который оглянувшись по сторонам не увидел никого, кроме себя, произнес "Я есмь", почувствовал страх, а затем пожелал стать двумя, показывает нам, что все многообразие бытия возникло естественным образом - оно не было плодом ошибки. Поведение Атмана не нуждается здесь в исправлении. Никто не жаждет повернуть время вспять, чтобы изменить ход событий, имевших место тогда, ведь это никак не исправило бы творение (которое совершенно и не нуждается в исправлении), но лишь уничтожило бы его. Индийских подход исполнен метафизики и поэзии; библейский - этики и истории.

Падение Адама и его изгнание из райского сада не есть метафизический исход божественной сущности из самое себя, но лишь событие в истории или предыстории человека. Вслед этим ключевым событием, на протяжении всей оставшейся книги следуют попытки (удачные и не очень) людей наладить обратную связь с Богом, опять же, все тщательно исторически задокументированные.  Далее нам говорится, что в определенный момент времени Бог, по милости своей, пошел навстречу человеку, установив новый закон и заключив союз с конкретным народом. И так народ этот стал священным, уникальным и неповторимым. Примирить Бога с человеком, в создании рода которого Он, ранее, глубоко раскаивался (Книга Бытия 6:6) можно лишь благодаря усилиям и благочестию этого конкретного народа, причем время здесь не терпит - ведь грядет уже тот час, когда воцарится на земле Царство Божие, когда рухнут языческие царства и спасен будет Израиль, когда бросят люди  "кротам и летучим мышам серебряных своих идолов и золотых своих идолов, которых сделали себе для поклонения им."[14]

Враждуйте, народы, но трепещите,

 

и внимайте, все отдаленные земли!

 

Вооружайтесь, но трепещите;

 вооружайтесь, но трепещите!

 

Замышляйте замыслы, но они рушатся;

говорите слово, но оно не состоится:

ибо с нами Бог![15]

 

 

В индийском видении все обстоит в точности наоборот: то, что божественно здесь, божественно и там; нет нужды ждать "Судного дня". Поскольку то, что потеряно сокрыто в каждом (атман) - здесь и сейчас присутствует оно и лишь ожидает вопроса, чтобы открыться ищущему. Так говорят они:  "Лишь когда люди свернут пространство, словно кожу, тогда (и) без распознавания бога наступит конец (их) страданию."[16]*

В мире, где господствует Библия, возникает вопрос (и снова исторический) о том, кто же является тем самым избранным народом? На данный момент на эту роль претендуют три, хорошо известных всем, кандидата: иудеи, христиане и мусульмане - все они полагают себя достойным на основании некоего уникального откровения, которого удостоились лишь они. А Бог, тем временем ( и это несмотря на то, что он находится за пределами материального, исторического мира и отличен от своего творения т.е. трансцендентен, а не имманентен) подвязался оказать сверхъестественную поддержку в деле восстановления падшего человека в его положении, открыв тому завет, откровение или же священную книгу что обещают, если тот последует ему, упоение коллективных надежд избранного народа в некоем не столь отдаленном будущем. ­­ Мир развращен, а человек - грешен; и все же индивидуум, поддерживающий (по примеру Бога) единый избранный народ, привносит свой вклад в дело приближения грядущего славного царства истинного порядка, когда "явится слава Господня, и узрит всякая плоть [спасение Божие];"[17]

Обратившись к Индии мы видим, что, хотя та могучая непостижимая сакральная сущность понималась изначально, как трансцендентная ("отлична от познанного и выше непознанного"),[18] она, в то же время, также и имманентна ("как нож в ножнах, как огонь в пристанище огня").[19] Не божественное распространено повсюду, но все есть божественное.­ А потому, чтобы познать ее, ищущий не нуждается в постороннем вмешательстве, некоем откровении и таинстве и не нужно ему, также принадлежать к некоему избранному обществу.­ Все, что от него требуется - перенастроиться извне вонутрь и распознать (еще раз познать) то, что сокрыто там. Лишенные этого знания, мы находимся в состоянии легкого помутнения рассудка, которое на санскрите зовется майа - "иллюзия" (корень "ма" означает "измерять, отмеривать, формировать, строить" и обычно применяется для описания потенции божества или демона к сотворению иллюзий, изменению обличия или появлению под другими личинами; также он имеет значение "магия", введение в заблуждение с помощью чар; в военном контексте означает камуфляж либо применение обманных тактик; и, наконец, в рамках философии понимается как иллюзия, скрывающая истинную природу мира).­­ Таким образом, вместо библейской концепции изгнания, в определенный момент времени, человека из имеющего конкретное географическое расположение райского сада, в котором сам Бог любил прогуливаться во время прохлады дня[20] в Индии уже о. 700 г. до н.э. (примерно за триста лета до объединения Пятикнижия) мы имеем психологическое прочтение этого великого мотива.

Разделенный этими традициями миф о первичном андрогинном существе выполняет в них обоих одну и ту же функцию - он демонстрирует то, насколько далек человек в его повседневной светской жизни от божественных Альфы и Омеги. Однако в каждой из них приводятся свои доводы для объяснения причин этого различия, а потому на выходе мы имеем две радикально отличные цивилизации. Ведь если историческое событие разделило человека с божественным, то в историческом же действе и стоит искать путь возвращения, однако если тому стало причиной некое психологическое смещение, скрывшее от него истинную суть вещей, то психологическими же методами можно будет вернуть все на свои места. А потому в Индии высшей целью выступает не общество или народ (хотя, как мы вскоре увидим, священный общественный уклад выполняет важную воспитательную функцию), но йога.

 

 

 

 

III. Два подхода к рассмотрению Эго

 

Индийский термин йога происходит из санскрита и включает в себя корень юдж, означающий "объединять, соединять, связывать" - корень, также этимологически связанный со словом "ярмо", например ярмо быка. Можно сказать, что термин этот является в некотором роде аналогом слова "религия" (в переводе с латинского re-ligio  - "снова связывать, завязывать.") Таким образом выходит, что человек - творение Божье, а религия - способ привести его обратно, снова "связать" с Богом. Однако религия, religio, подразумевает под собой исторически обусловленный путь возвращения к Богу* подобный тому описанному в заветах, таинствах или Коране, в то время как йога строится на психологии - на попытках слияния ума с вышестоящим принципом "чем мыслим разум."[21] Кроме того, в йоге, в конечном счете соединяются идентичные элементы - сознание объединяется с сознанием; ведь то, что под влиянием майи казалось двумя, на самом деле таковым не является; в религии же соединяются Бог и человек и они отнюдь не являются идентичными.

Конечно, мы знаем, что во многих известных религиях Востока богам поклоняются как отличным, не являющимся единым целым с их почитателями и в таком случае наблюдаются все виды строго предписанных устоев и обрядностей. И все же высшее откровение, ознаменованное мудрецами Востока, заключается в том, что бог, которого все ищут - суть выражение того же таинства, каковым являемся и мы сами.­ До тех пор, пока существует иллюзия эго,  будет существовать и сопутствующая ему иллюзия существования отличного божества; и наоборот, до тех пор, пока лелеется образ некоего отличного божества, иллюзия эго, подпитываемая любовью, страхом, поклонением, изгнанием и воссоединением - всем этим спектром чувств, выраженным по отношению к божеству, будет существовать. Именно эта иллюзия дуальности и является главной уловкой майи. "Ты есть то" (тат твам аси)[22] - вот достойная мысль для того, кто встал на путь познания истинной мудрости.

В начале времен, читаем мы, был лишь Атман в виде пуруши; однако он произнес "Я есмь" (санскр. ахам) и тут же почувствовал страх, а затем желание.

Отметим, что в этой версии процесса сотворения мира (которое представлено с позиции психики самого творящего существа) перед нами предстают два побуждения, которые, согласно современным  ведущим школам глубинного анализа, являются основополагающими в психике человека: агрессия и желание. Карл Г. Юнг в своей ранней работе «Бессознательное в здоровом сознании и случаи патологии» (1916)[23] писал о существовании двух психологических типов: интровертов, побуждаемых страхом и экстравертов, движимых желанием. Также и Зигмунд Фрейд в своем труде «По ту сторону принципа удовольствия» (1920)[24] писал о "влечении к смерти" и "влечении к жизни": жажде насилия и страхе стать его жертвой (танатос, деструдо) и, с другой стороны, нужде и желании любить и быть любимым (эрос, либидо). Оба они спонтанно возникают из глубокого и мрачного источника всех психических энергий - ид и подчиняются руководствующему эгоцентричному "принципу удовольствия": Я желаю; Я боюсь. Таким же образом дело обстоит и в индийском мифе: как только пуруша произнес "я есмь" (ахам), он познал сначала страх, а затем желание.­

Однако (и в этом, я полагаю, заключается момент фундаментальной важности для понимания разницы между Восточным и Западным подходами к восприятию души) в индийском мифе принцип эго, "Я есмь" (ахам) полностью отождествляется с принципом удовольствия, в то время как в психологических системах как Фрейда, так и Юнга его функция заключается в познании и работе с явлениями окружающей реальности ("принцип реальности" Фрейда) причем реальности не метафизической, но самой что ни на есть материальной, эмпирической сферы времени и пространства.­­ Другими словами, в понимании Запада, духовная зрелость достигается путем дифференциации эго от ид, в то время как на Востоке (возьмем, к примеру, каждое до единого учение, произошедшее из Индии), эго (ахам-кара: "произнесение звука "я") - есть иллюзорное понятие, следствие ложного либидозного самоотождествления, которое должно быть уничтожено, расстворено.­

Ознакомимся же с чудесной историей Будды, перейдя сразу эпизоду достижения им цели целей под "деревом просвещения", деревом Бо или же Бодхи (бодхи, "пробуждающий").

 

Благословенный, в полном одиночестве, сопровождаемый лишь собственной решимостью, сосредоточив свой ум на достижении цели поднялся, подобно тому, как лев поднимается с наступлением ночи, в то время, когда закрываются цветы, и, проследовав по пути, который сами боги украсили знаменами, подошел к дереву Бодхи. Змеи, гномы, птицы, божественные музыканты бесчисленное количество других существ восславили его и вознесли ему дары из ароматных благовоний, цветов и других подношений, в то время как с небес лились божественные мелодии; так десять тысяч миров наполнились восхитительными ароматами, гирляндами и восторженными возгласами.

Так случилось, что именно в этот момент с противоположной стороны навстречу шел жнец Соттхия, неся с собой сноп срезанной травы; увидев Великого и поняв, что он святой человек, он подарил ему восемь пучков травы.­ Некоторое время спустя тот, кому предстояло стать Буддой, остановился перед деревом Бодхи, встав с южной его стороны и устремив взгляд на север. Тут же южная половина мира начала проседать, пока не оказалась почти у нижайшего из адов, северная же достигла высочайшего из небес.

"Думается мне," произнес тот, кому предстояло стать Буддой, "место это не подходит для достижения высшей мудрости"; тогда он обошел дерево с правой стороны и оказался на западной его стороне, устремив взгляд на восток. Тут же западная половина мира начала проседать, пока не оказалась почти у нижайшего из адов, восточная же достигла высочайшего из небес. Воистину, куда бы не встал Благословенный, земля поднималась и проседала под ним, подобно огромному колесу, лежащему на ступице, когда кто-то наступает на его обод.

"Думается мне," произнес тот, кому предстояло стать Буддой, "место это не подходит для достижения высшей мудрости";  тогда он обошел дерево с правой стороны и оказался на северной его стороне, устремив взгляд на юг. Тут же северная половина мира начала проседать, пока не оказалась почти у нижайшего из адов, южная же достигла высочайшего из небес.

"Думается мне," произнес тот, кому предстояло стать Буддой, "место это не подходит для достижения высшей мудрости";  тогда он обошел дерево с правой стороны и оказался на восточной его стороне, устремив взгляд на запад.

Именно c восточной стороны деревьев Бодхи, скрестив ноги, усаживались все Будды, ведь только эта сторона не дрожит и не сотрясается.

Тогда Великий произнес про себя: "Вот оно - Неподвижное Место, на котором устраивались все Будды - место, для уничтожения сетей страсти." Тогда он поднял пучок травы, который держал в руке и потряс его над этим местом. И тут же травинки, осыпавшиеся на землю, превратились в сидение длиной в четырнадцать локтей столь симметричной формы, какую ни один мастер в мире не смог бы повторить.

Тот, кому предстояло стать Буддой, повернувшись спиной к восточной стороне ствола дерева Бодхи,  произнес решительно: "Пусть иссохнет моя кожа, сухожилия и кости; пусть пересохнет вся кровь моя и распадется плоть моего тела, но никогда не поднимусь я с этого места, покуда не постигну высшую и абсолютную мудрость!" Так он воссел на землю в неподвижном положении со скрещенными ногами и даже удары тысячи молний одновременно не смогли бы поколебать его.[25]

 

Так, принц Гаутама Шакьямуни, покинувший некоторыми годами ранее свой дворец, жену и ребенка, чтобы отправиться на поиски знания, которое освободит от страданий все живые существа, наконец достиг центра, столпа вселенной, (который описан здесь в мифологических терминах, а потому нет смысла искать его физического местоположения на земле).­ Потому что местоположение его - психологическое. Он находится в той точке, где перед умом, наконец пришедшим в идеальный баланс, открывается полноценная картина вселенной; в том положении неподвижной отвлеченности, вокруг которой вращается все сущее. Взору неискушенного человека все в мире кажется существующим во времени и так или иначе определенным.­ Я здесь, ты там; право и лево; верх и низ; жизнь и смерть. Пары противоположностей пронизывают все сущее а вселенское колесо, колесо времени, вечно вращается, увлекая нас за собой. Однако существует срединный центр, поддерживающий всю эту конструкцию - ступица, в которой противоположности сходятся подобно спицам в колесе, уходя в пустоту. И именно там, с восточной стороны (направление, которое во всем мире ассоциируется с наступлением нового дня) Будды прошлого, настоящего и будущего (которые, суть, единый Будда, проявления которого мы видим преломленными на множество в связи с нашей обусловленностью временем) переживали опыт абсолютного просвещения.­­

Итак принц Гаутама Шакьямуни, установивший свой ум в этой точке баланса уже был готов к тому, чтобы проникнуть за последнюю завесу бытия, однако тут он подвергся нападению повелителя жизни, иллюзии: того самого атмана в форме пуруши, который, в период до начала всех времен оглянулся по сторонам и, не увидев никого, кроме себя, произнес "Я есмь" и тут же испытал сначала страх, а затем желание.­ Выраженное в мифологических образах, это изначальное Существо предстало перед тем, кому предстояло стать Буддой сначала в качестве Эроса, Желания (санскр. кама) - в облике принца, вооруженного цветочным луком, а затем в качестве Танатоса (санскр. мара), Смерти в облике ужасающего махараджи демонов, восседающего на ревущем слоне.

"Враг молитв, один скорбел.," читаем мы в известном санскритском труде, посвященном жизнеописанию Будды, который был составлен одним из самых ранних мастеров так называемого "поэтического" (кавья) стиля литературного изложения - ученым брахманом по имени Ашвагхоша (о. 100 н.э.), принявшим буддийскую веру,­

"Воин, царь пяти желаний, изощренный в деле битвы, враг всех ищущих свободы, известный также, как повелитель смерти, собрав вместе трех своих прекрасных сыновей, которых звали Одурманенный Ум, Безрассудная Радость и Гордость, а также трех свои сладострастных дочерей по имени Вожделение, Любовный Восторг и Любовная Тоска отправил их к Благословенному.­ Подняв свой цветочный лук и захватив с собой пять одурманивающих стрел, которые звались: Вызывающая приступы желания, Несущая отраду, Кружащая голову, Иссушающая и Несущая смерть он последовал за своими отпрысками к подножью дерева, где сидел Великий.­ Поигрывая стрелами он предстал пред Молчаливо Созерцающим, который собирался преодолеть океан бытия и обратился к нему со следующими словами:

"Кшатрия! Восстань!" приказал он ему, приняв на себя вид высшего авторитета. "Вспомни обязанности своей касты свой же замысел оставь - не ищи освобожденья. Не подобает рожденному в благородном доме вести жизнь отшельника; ты лучше послужишь обществу, верно исполняя свой долг, поддерживая устои религии и борясь со злом в мире - так заслужишь ты себе жизнь на высочайшем из небес в качестве бога."­­

Однако Благословенный не шелохнулся.

 


"Ах, не желаешь ты вставать?" произнес тогда бог. Он натянул стрелу. "Будешь продолжать упорствовать, упрямствовать и игнорировать свои прямые обязанности, так моя стрела, которая уже покоится на тетиве, пронзит тебя насквозь! Берегись же, ведь эта стрела, в свое время, воспламенила само солнце! Подобно ядовитому змею, спешит она вонзиться в тебя." Когда он увидел, что угрозы его не возымели результата, он пустил стрелу, однако она не нанесла никакого урона.

­Ибо Благословенный благодаря неисчислимым актам безграничной милости, которую он проливает на мир на протяжении своих бесчисленных жизней, полностью растворил в своем уме концепцию "Я" (ахам), а с ней и совокупный ей опыт переживания любого "ты" (твам). Стоило ему, пребывающему в пустоте Неподвижного Места под деревом познания, за пределами пар противоположностей, за пределами жизни и смерти, добра и зла, "я" и "ты" лишь на мгновение допустить мысль о существовании самости - "я", тотчас пришло бы совокупное ему "они" и тогда, при виде сладострастных дочерей божества, пытающихся завлечь его всевозможными уловками, будучи объектами, тянущимися к субъекту, пред ним предстала бы необходимость, по меньшей мере, сдерживать себя. Однако в его уме не существовало никакого "я", а потому не было там места и для "них". Совершенно непоколебимый, ибо не пребывающий там, как таковой, обретший совершенное положение на Неподвижном Месте - несломимом (психологическом) месте пребывания всех Будд, Благословенный остался неуязвим для острого оружия.

Бог Мара, понимая, что его цветочный лук оказался бессилен, сказал про себя: "Ему нипочем стрела, которая воспламенила само солнце! Неужто он лишен всех чувств? Недостоин он ни моего цветочного оружия, ни моих прекрасных дочерей! Я пойду на него войной!".

Тут же божество, сбросив личину Повелителя Желаний, предстало в обличии Бога Смерти и вокруг него образовалась огромная армия, исполненная демонических сущностей: все они имели устрашающие формы и держали в руках луки и стрелы, дротики, булавы, мечи, деревья и даже целые полыхающие горы; у некоторых были головы кабанов, рыб, лошадей, верблюдов, ослов, тигров, медведей, львов и слонов; у кого-то был лишь один глаз, у кого-то - несколько лиц; одни имели по три головы, у других вместо тела был один лишь раздутый живот или же их животы были ужасно впалы; одни имели когти, другие - бивни, некоторые, не имели головы, лица многих были изуродованы и монстроподобны, с чудовищными ртами и другими частями лица; у кого-то колени были завязаны узлом, другие были зловонны, подобно козлам; одни были медно-красного оттенка, кто-то пришел в кожанных одеждах, другие были и вовсе без нее; волосы одних пылали, подобно огню, у других были подобны пеплу; одни были с ушами, свисающими до пола, другие наполовину белые, третьи - наполовину зеленые, красные и цвета дыма, желтые и черные; руки одних простирались на огромное расстояние и были подобны змеям, а на поясах их звенели устрашающие пояса; одни были высотой с пальму и вооружены копьями, другие - ростом с ребенка и с выступающими острыми клыками; у одних было тело птицы и голова козла, у других - человеческие тела с кошачьими головами; волосы одних были спутанны, у других торчали вихрами, а третьи и вовсе были лысы; лица одних дышали злобой, на других отразилась гримаса торжества; все они способны были посеять ужас в уме человека и лишить его всякого мужества.­ Одни подпрыгивали до небес, другие скакали по верхушкам деревьев; многие плясали на телах друг друга, другие дико вращались на земле. Один, танцуя, потрясал трезубцем; другой размахивал своей палицей; один ревел, подобно быку, у другого вместо волос было пламя. Его окружила целая орда демонов, которые пытались напугать его, высовывая свои отвратительные длинные языки, скаля острые зубы, подвигая острыми, подобными копьям ушами и вращая глазами, пылающими подобно солнечному диску. Другие подпрыгивали в небеса, чтобы обрушить на него потоки камней, вырванных с корнем деревьев, острого оружия, пылающих головней и огненных змей.­

И все это время вокруг него неугомонно бродила женщина с черепом в руке, которая не  могла остановиться ни на мгновение, подобно тому, как мечется ум изучающего сакральные тексты, если тот не будет достаточно сосредоточен.

Но что же! Среди всех этих ужасов, дурных видений, звуков и запахов ум Благословенного колебался не более, чем Гаруда, златоперый солнечный орел в окружении ворон. И провозгласил голос с небес: "О Мара, оставь свои тщетные попытки! Отринь свою злобу и отправляйся прочь с миром! Потому что скорее замерзнет огонь, воспламенится вода, а земля смягчится, подобно пуху, чем Великий, наделенный высшей благодатью, приобретенной им на протяжении неисчислимого количества эпох и жизней, отринет свое намерение."

После этого поверженный Мара исчез вместе со своей армией.­ Небеса, озаренные светом полной луны, воссияли, подобно улыбке девы, и на Благословенного посыпались потоки прекрасных цветов, мокрых от росы; он же в эту ночь "в ведение правое вступил, в бодрствованье первое вошел" и получил знание о всех своих прошлых воплощениях; во время второго "бодрствования" он обрел божественное зрение, в последнее свое "бодрствование" он вывел закон Взаимозависимого Возникновения, а на восходе солнца обрел совершенное знание.

Тогда земля содрогнулась от восторга, подобно тому, как трепещет женщина. Со всех сторон собрались боги, чтобы вознести молитвы Благословенному, который ныне стал Буддой, Пробудившимся. "Слава тебе, о герой, просвещенный среди людей," пели они, совершая вокруг него обход по часовой стрелке. И прибыли туда все демоны, даже сыновья и дочери Мары, и все боги, населяющие небеса и все сущности, что есть на земле. Воздав победоносному подобающие дары, они, исполненные восторга, вернулись в свои многочисленные обители. [26]

 

 

Суммируя можем сказать, что Будда, отринув понятие самости, вернул свое сознание на уровень, предшествующий тому, что послужил причиной сотворения мира (каким обладал бог-творец из приведенной ранее легенды)- однако это не значит, тем не менее, что он прекратил существование. Отнюдь -  еще пол века оставался он в этом мире, подчиненном законам пространства и времени, иронично пребывая в этой пустоте кажущегося разнообразия, наблюдая дуальную природу, но зная об ее обманчивости, с состраданием неся повсюду знание, которое невозможно передать другим, которые, суть, не есть другие.

Ведь невозможно передать всей полноты пережитого опыта тому, кто сам не испытывал его (или, по крайней мере, не испытывал некоего аналогичного опыта, посредством которого, он мог бы составить себе представление об описываемом). К тому же, там, где не существует эго, нет места и "другим" - ни тем, кого можно боятся, ни тем, кого можно желать, ни тем, кого можно учить.

В классическом индийском учении описаны четыре цели, к достижению которых стремится человек, ради которых он живет и прилагает усилия: любовь и наслаждения (кама), власть и успех (артха), установленный порядок и моральная добродетель (дхарма), и, наконец, освобождение от иллюзии (мокша); отметим, что первый две являются проявлениями того, что Фрейд охарактеризовал в качестве "принципа удовольствия" - первичных естественных позывов человека, воплощенных в формуле "Я хочу." Далее, согласно восточным представлениям, по достижению зрелости, порывы эти следует подчинить принципам дхармы, что в классическом индийском укладе достигается путем воспитания индивидуума в рамках его касты.­ На этой стадии инфантильному "я хочу" должно прийти социально (не индивидуально) обусловленное "ты должен" и процесс этот есть столько же естественный элемент неизменного космического порядка, как ход самого небесного светила.

Отметим, что в приведенной выше легенде об искушении Будды, Антагонист представляет нам полный комплект - первые три элемента, триаду общечеловеческих устремлений (так называемую, триваргу: "совокупность трех"): в качестве Повелителя Желаний он олицетворяет первую из них; в качестве Повелителя Смерти - вторую; его же воззвания к мудрецу, в которых он требует, чтобы тот поднялся и вернулся к выполнению обязанностей, присущих ему по положению, есть олицетворение третей. Воистину, будучи проявлением той самой Самости (пуруши) которая не только излилась во вселенную, став ей, но и является ее вечно поддерживающей энергией, он, как никто другой подходит для того, чтобы быть их представителем. На самом деле, они и есть та сила, на которой держится мир. Можно сказать, что в большинстве ритуалов и религий мира почитается именно это триединое божество, в том или ином своем проявлении.

Однако имя и пришествие Будды, "Просветленного", знаменуют для нас появление четвертой цели стремлений: освобождения от иллюзии. И чтобы достичь ее, следует отринуть первые три, что является задачей хоть и трудной, но отнюдь не непреодолимой, особенно учитывая те блага, которые ждут нас конце этого пути.­ Восседая в центре вселенной, медитируя в попытках проникнуть за завесу той креативной энергии, которая пронизывала его собственное естество, Будда смог  наконец вернуться к истокам, к изначальной пустоте, находящейся за пределами творения и (вот ирония) именно в этот момент все сущее расцвело и ожило. Достичь подобного опыта низведения самости можно лишь собственными силами. Нет иного пути. Однако от Западного взгляда не скроется тот факт, что во всей этой индийской системе четырех целей (начиная от двух первичных, естественно присущих живому существу, включая третью, диктуемую обществом и заканчивая экзальтационной четвертой, сулящей освобождение) нет места для личностного, осмысленного роста и развития индивидуума в рамках окружающих его в данный момент времени, места и обстоятельства, нет места творческому эксперименту над неизведанными возможностями и нет места принятию личной ответственности за действия, совершенные в рамках социального устоя.­­ Индийская традиция подразумевает наличие идеального, перманентно существующего общемирового устройства. Не может быть ничего нового - вся мудрость уже давно выражена мудрецами прошлого. И, наконец, когда бесконечно тянущаяся смена "я хочу" и "ты должен" станет совершенно невыносимой, все, что остается - найти утешение в четвертой цели, а именно, в уничтожении инфантильного эго, как такового: отвлечении и освобождении (мокша) от обоих понятий "я" и "ты".­

Совсем иначе все обстоит на Европейском Западе, где фундаментальным является учение о свободе воли, из которого естественно вытекает обособленное положение каждого индивидуума по отношению к другим, а также по отношению к ходу природы и воле Бога. Здесь каждый явственно ощущает на себе возложенную на него ответственность, которая заключается в том, что он должен своими силами, по своей воле и движимый разумом прийти построению некоего рода отношений, вместо того, чтобы раствориться, став единым со всем, превратиться в ничто, в нечто, в абсолют (каким-бы не был термин, подобающий для описания того, что невозможно описать).­­­­ Развитие же в светских кругах также обычно предполагает отрешенность эго, получившего в процессе образования надлежащую подготовку, от примитивной инфантильной полярной связки "удовольствие-подчинение" и переход его к некритическому, чуткому восприятию эмпирической реальности, которое несет в себе некую нотку приключенческого духа, являющегося следствием понимаемой непредсказуемости бытия, из которого вытекает также чувство личной ответственности за принятые решения.­ Жизнь не исправного солдата, но развитого, уникального индивидуума - вот к чему следует стремиться. Тщетно будем мы искать намек на что-либо подобное на Востоке. Ведь там все усилия направлены на подавление, а не развитие эго.­ Куда не взгляни, за что ни возьмись - везде и всюду один и то же исход: систематическое, упорное, четкое и последовательное  искоренение принципа "я" - принципа восприятия окружающей реальности, который, вследствие этого процесса остается неразвитым, а потому весьма подверженным влиянию совершенно некритических мифологических отождествлений.

 

 

  1. Индия и Дальний Восток – расхождения в пути

Оставим же ненадолго Индию и обратимся к Дальнему Востоку. Вот что гласит нам Дао де цзин, "Книга (цзин) достоинства и значимости (те) пути (дао)":

Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао;

Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя.

Безымянное есть начало неба и земли,

Обладающее именем - мать десяти тысяч вещей. 

        А потому: тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну [Дао],­

 а кто имеет страсти, видит только его в конечной форме. [27]

Термин Дао, - "путь, тропа" во многом эквивалентен термину дхарма, поскольку он также подразумевает под собой истинный порядок, высший закон, исконный уклад вещей во вселенной, который выражен и осуществляется путем соблюдения каждым живым существом в этой вселенной присущего ему (в зависимости от его вида) уклада, закона и порядка вещей. "Дао значит -  дорога, тропа, путь," пишет мистер Артур Уэйли, "и это также подразумевает под собой путь, с помощью которого человек совершает что-либо, т.е. метод, принцип, доктрина.­ Так, например, Путь Неба - непреклонность: с наступлением осени ни один листок не получит пощады, сколь бы он ни был прекрасен; ни один цветок не останется на земле, сколь бы он ни был ароматным; на Пути Человека, среди прочих, выделяется цель произведения потомства (а потому считается что евнухи далеки от Пути Человека); Дао есть "путь правителя"­, иными словами - искусство управления. У каждой философской школы имелся свой Дао, своя доктрина об истинном пути, в соответствии с которой должно было организовывать свою жизнь. Со временем, в одной из этих философских школ, последователи которой позднее стали известны, как даосисты, Дао стал пониматься как "путь (закон устройства) вселенной" и, в конечном итоге, вылился в некий аналог Бога (в более абстрактном и философском понимании этого термина.)[28]

Дао определенно является эквивалентом санскритского термина дхарма, заключающего в себе корень дхр, имеющий значение "поднимать, поддерживать, нести, тянуть, держаться или сохранять." Дхарма есть истинный порядок вещей, на котором держится вся вселенная и которому подчинено каждое живое существо и каждый элемент творения. И описание дхармы индийцами аналогично тому Дао, приведенному в Дао дэ цзин: внутренняя их составляющая, не поддается описанию; внешне же они проявляются в материнской заботе и продержке всего сущего.

В Китае символическим изображением Дао служит геометрическая фигура, объединяющая в себе два принципа: ян мужской принцип, принцип света и деятельности, горячий, сухой, благотворный, положительный; и его противоположность инь - холодный, женский, пассивный, темный, влажный, злотворный и отрицательный принцип.­­ Заключенные вместе в окружности, где каждому из них отведена ровно половина, они демонстрируют нам то мгновение (которое длится вечно), когда, вследствие, их слияния были произведены на свет десять тысяч вещей:

 

 


           

"Линия, разграничивающая две эти половины," как отметил профессор Марсель Гранэ, "которая, извиваясь подобно змее, проходит по диаметру фигуры, является, по сути, совокупностью  двух полуокружностей, диаметр каждой из которых равен половине основного большого круга. [29] Таким образом выходит, что длина этой линии равняется одной половине окружности.­ Линия, служащая для разграничения половин инь и ян равняется длине контура, охватывающего их с внешней стороны. Если вместо того, чтобы провести разграничительную линию, мы решим продолжить ее, в результате мы получим четыре полукружия, диаметры которых, соответственно, будут в два раза меньше и все же их длина, тем не менее, будут равняться половине основной окружности. Сколько бы раз мы не повторяли этот фокус, результат останется неизменным, а извивающаяся разграничительная линия, тем временем, будет стремиться к слиянию с диаметром. Три сольются с двумя. ... В период правления империи Сун  [1127-1279 н.э.] символ этот считался обозначением фаз луны."

 

 

 

 


                 
На самом же деле этот символ есть геометрическое выражение таинства: мы видим здесь, как из единой окружности образуются две, из которых затем черпает свое начало мир десяти тысяч вещей. ­ Если же мы захотим точнее выразить тот невыразимый, не имеющий имени,  и не поддающийся пониманию элемент этого таинства, нам достаточно будет просто нарисовать круг.

 

 




            Все существа носят в себе инь и ян. Они неразделимы; и нельзя рассматривать их в рамках морали, полагая один исполненным добра, а другой - зла. Будучи неразрывно связанными, находясь в постоянном взаимодействии, каждый из них попеременно занимает то доминирующее, то подчиненное положение. В мужчине преобладает энергия ян, в женщине - инь, однако и та и другая присутствуют в обоих. А плодом их соприкосновения становится мир "десяти тысяч вещей." Такие слова читаем мы в Дао дэ цзин:

Безымянное и обладающее именем одного и того же происхождения, но с разными названиями.

Вместе они называются глубочайшими.

Переход от одного глубочайшего к другому - дверь ко всему
         чудесному.[30]*

Очевидно, что Дао, понимаемое в рамках китайской мысли в качестве того, чему нельзя дать названия; того, что распространив себя на два, породило десять тысяч вещей и присутствует в каждом из элементов своего творения в качестве высшего порядка, пути, смысла и сущности бытия, по сути своей, ближе скорее к индийскому, чем библейскому пониманию "о едином, что стало двумя".­­­ Ближайшим к символу Дао библейским аналогом можно назвать Адама в его полноценном варианте, до отделения Евы от его ребра. Однако, в отличие от библейского аналога Дао, (подобно индийскому Атману (Самости), что разделил себя на два) является одновременно как имманентным, так и трансцендентным: оно есть чудесная тайна, присутствующая во всем сущем и в то же время  - глубочайшая загадка.

К этому добавим тот факт, что на Дальнем Востоке, также как и в Индии, практика медитации издревле применяалась в качестве способа познания этой загадки.­  "Нам известно," пишет мистер Уэйли, "что в четвертом и третьем тысячелетиях до Рождества Христова в Китае существовало множество различных школ квиетизма. Письменных свидетельств той эпохи сохранилось немного.­ Я полагаю, самой ранней школой этого направления можно считать Школу Ци. Учение их называлось Синь син шу  "Искусство разума". Под "разумом" здесь понимается не ум или сердце, но "тот разум, что пребывает в разуме" - тот, что выполняет в человеческом теле ту же роль, что солнце на небесах.[31] Он есть повелитель тела, все остальные органы которого - его подданные.[32] А потому ему должно оставаться безмятежным и непоколебимым, подобно правителю на престоле. Он есть шэнь- божество, которое лишь тогда снизойдет до пребывания в своей обители, когда та будет должным образом подготовлена и украшена. Та обитель, которую человек подготавливает для него зовется его храмом (кун). "Распахни врата, посторонись, преклонись в молчании и сияние духа войдет и пребудет там."[33] И немного позже мы читаем: "Лишь там, где повсюду чисто, пребудет дух. Каждый желает знать, но ни один не прикладывает усилий к тому чтобы познать то, посредством чего знают." И затем снова: "Человек желает познать то (т.е. внешний мир). Но познает он с помощью этого (т.е. себя, собственных возможностей). Так как же может он познать то? Лишь доведя до совершенства это."[34]
          
Здесь мы видим не только местный китайский аналог индийского мифа о едином, что стало двумя, но также нам предлагается способ, с помощью которого разум можно подготовить к воссоединению с единым. И все же, даже несмотря на распространение в первом веке н.э. в Китае буддизма, когда вся мифология и ритуально-обрядовая системы Дальнего востока были коренным образом преобразованы, культурная и духовная сферы этих двух тихоокеанских цивилизаций (японской и китайской) всегда отличались своей спецификой, далекой от той, что практиковалась индийскими мудрецами путь которых, как мы видели, заключался в том, чтобы, восседая под деревом Бодхи в непоколебимой позиции со скрещенными ногами "разорвать оболочку и направить сознание в пустоту, что находится за пределами."[35]
        Классическим индийским трудом, посвящающим в азы йоги является Йога Сутра, "Путеводная нить к йоге", написанная легендарным святым и мудрецом Патанджали (который, согласно легенде, был сброшен (пата) с неба в форме маленькой змеи в руки другого мудреца Панини, который вознес их к небесам в молитвенном жесте (анджали).[36] Слово сутра, означающее "нить," этимологически связано с английским словом "suture" *(шов) и на всей территории Востока служит для обозначения краткого сборника лаконичных высказываний, обобщающих знания по предмету либо доктрине. Со временем множественные  авторы снабдили их обильным багажом комментариев, значительно увеличив их объемы.­ Так, основной текст Йога Сутры состоит лишь из тонкой нити в сто девяносто пять кратких предложений, которые обросли громадным количеством всевозможных комментариев. Из них выделяются два самых главных:

1. "Разъяснение Йоги" (Йога-бхашья),который, согласно легенде, был написан в доисторические времена легендарным автором Махабхараты, поэтом Вьясой, с чудесным рождением и жизнью которого мы ознакомимся в следующей главе и который, все же, вероятнее стоит отнести к о. 350-650 гг. н.э., если не позже;[37]

2. "Наука о Подлинном" (Таттва-вайшради),созданный неким Вачаспати Мишрой, который, похоже, был весьма известен о. 850 г. н.э.[38]

          Сама же основная нить по разному датировалась современными ученными начиная со второго века до н.э.[39] и заканчивая пятым н.э.;[40] однако с учетом того, что практика, описанная там, была известна как Будде (563-483 гг. до н.э.) так и джайнскому избавителю Махавире (погиб о. 485 г. до н.э.) и выполнялась, по всей видимости, задолго до прихода ариев,* мы можем с уверенностью сказать одно: вне зависимости от датировки этого спорного текста, цель и средства, описанные в нем, существуют с незапамятных времен.

Путь к постижению искусства предлагается нам в самом первом афоризме: йогас читтавритти-ниродха: "Йога есть (намеренное) прекращение спонтанной деятельности ума."[41]

Это высказывание строится на архаичной психологической теории, согласно которой в рамках грубой материи мозга и тела заключена в высшей степени тонкая материя, которая постоянно пребывает в движении и принимает те формы, которые передаются ей посредством чувств, и что именно благодаря постоянным изменениям этой тонкой материи мы в состоянии воспринимать формы, звуки, вкусы, запахи и другие явления окружающего мира.­ Также и ум наш постоянно мечется, сменяя одно состояние за другим и столь сильно его непостоянство, что если кто-либо, не практикующий йогу, постарается сосредоточится на некоем образе или идее хотя бы, скажем, на протяжении минуты, он с сожалением обнаружит, что тот уже переметнулся на другой связанный с этим или даже весьма отдаленный от него предмет. А потому первостепенной задачей йоги* выступает приобретение контроля над умом с его спонтанностью, замедление хода мыслей и полное прекращение его деятельности.

В этой связи приводится аналогия с поверхностью озера, овеваемой ветром. Изображения, отраженные на подобной поверхности, являются неточными, фрагментарными и вечно колеблющимися. Однако стоит ветру утихнуть, а поверхности застыть и вот оно - нирвана: "за пределами или без (нир) ветра (вана)" пред нами предстанут не ломанные картины, но совершенное в своей точности отражение всего небесного купола, деревьев, окружающих берег, самой безмолвной глуби озера, его чистого песчаного дна и рыб, плавающих там.­ И тогда осознаем мы, что все те ломанные образы, что представали пред нами раньше были лишь фрагментами этой истинной и явственной картины, которую теперь мы можем созерцать без всяких помех. А потому должны в нашем распоряжении быть обе: как способность успокаивать озеро, дабы могли мы насладиться совершенной полнотой образа, так и способность направлять ветра, дабы взволнованная его гладь являла нам радующий взор калейдоскоп, красочную игру (лила) преображений.­ Тот, кто познал это, больше не страшится, когда одно приходит, а другое уходит; не страшит его даже потеря того, что, казалось-бы, есть он сам. Поскольку Тот, кто есть все существует вечно, трансцендентный (находящийся за пределами всего); но в то же время имманентный (пребывающий во всем сущем).­ Или, как читаем мы в китайском тексте, принадлежащем к тому же периоду, что и Йога Сутра:

Истый Народ прошлого не ведал ни любви к жизни, ни ненависти к смерти. Вхождение в жизнь не вызывало в них радости; прощание с ней проходило без борьбы. Умиротворенно они уходили и приходили.­ Не забывали они о том, откуда пошли они и не гадали о том, куда отправятся. Принимая жизнь, существовали они блаженствуя; отринув страх смерти, возвращались они в состояние, что было до жизни. Вот что значит "не вредить Пути умствованием, не подменять небесное человеческим".  Таковы были те, кто зовутся Истыми Людьми. У них, которые пребывали в таком состоянии, ум был свободен от всякой мысли; движения их были сдержаны и размеренны; лица их сияли простотой. Исходил ли от них холод - он был подобен дуновению осени; излучали ли они теплоту - та была схожа с весенними лучами. Они следовали в своих  чувствах  четырем  временам  года,  жили, сообразуясь со всем сущим, и никто не знал, где положен им предел.[42] *

Однако если стремления индийских йогов сводились главным образом к приведению "поверхности озера" в состояние покоя, китайские и японские мыслители, напротив, были склонны скорее волновать ее, наслаждаясь рябью, вызванной волнами. Если сравнивать их с основными теологическими, либо научными системами Запада, два этих подхода кажутся очевидно принадлежащими к одному виду; однако при более тщательном сравнении друг с другом в рамках заключенного в них предмета мы видим, что они диаметрально противоположны друг другу: индиец, разорвав бренную оболочку бытия, блаженно растворяется в пустоте, что одновременно пребывает вне и в рамках всего сущего, в то время. как китаец или японец, вполне удовлетворяющийся знанием о том, что Великая Пустота воистину есть Двигатель всего сущего, позволяет сущему пребывать в движении и, не испытывая ни страха, ни желания, пускает свою собственную жизнь на самотек этого движения, добровольно участвуя в ритме Дао.

 

Великое - оно в бесконечном движении.

Находящееся в бесконечном движении не достигает предела.
Не достигая предела, оно возвращается [к своему истоку].
Вот почему велико Дао, велико небо,
 
Велика земля, велик также и Государь!
Человек следует [законам] земли. Земля следует [законам] Неба. Небо следует [законам] Дао,

               А Дао следует самому себе.[43]

Вместо того, чтобы пытаться остановить ход вещей, дальневосточный мудрец позволяет всему сущему идти своими спонтанно формирующимися путями и сам движется вместе с ними в некоем роде танца, "действуя, не совершая никаких действий." Индийский мудрец же стремиться вкусить каталепсии пустоты:

Как для меня, утвержденного в собственной славе,
            различить, где прошлое,

настоящее или
будущее?
 Где космос,
а где сама вечность? [44]

Таковы, соответственно, главные черты двух основных областей Востока и, несмотря на то, что Индия провела немало блаженных дней, качаясь на ряби взволнованного озера, а Дальний Восток не раз прислушивался к звучанию того глубинного, что находится за пределами всего, в основном их точки зрения сводились к следующим суждениям соответственно: "Все есть иллюзия - отринь ее" и "Все есть порядок -  прими его"; В Индии - просветление (самадхи) с закрытыми глазами; в Японии просветление (сатори) с широко открытыми глазами. Слово мокша, освобождение, применялось в обоих из них, однако в каждой несло свой оттенок смысла.

 

  1. Европа и Левант – о двух видах преданности

 

Обратимся же теперь к Западу, где теология, главным образом почерпнутая из Леванта, произвела в сознании европейцев такой же переворот, что и учение Будды на Дальнем Востоке, и снова здесь мы сталкиваемся с тем, что слияние это не прошло гладко и бесследно.­­ Воистину, те трещинки, которые изначально ознаменовали его, ныне расширились до размеров внушительного и широкого разрыва. И начало этому разрыву было положено (как и в другом случае) в различном подходе к пониманию мифа о едином, что стало двумя - вариант его объяснения мы находим в "Пире" Платона.­

Быть может, читатель припомнит ту аллегорическую историю юмористического характера, которую приписывают Аристофану, о первых людях, которые были вдвое выше тех, что сейчас. У них было по четыре руки и ноги, спины и бока их срослись, так, что они образовывали собой круг; тело венчала одна голова с двумя лицами; кроме того, у них была пара половых органов и всего прочего, что требуется законами симметрии. Боги Зевс и Аполлон, страшась их мощи, разделили их надвое подобно тому, как режут перед засолкой ягоды рябины или как режут яйцо волоском. Однако эти существа, разделенные напополам, заключили друг друга в объятия, не в силах разлучиться и скоро погибли бы с голоду, если бы боги не раскидали их далеко друг от друга.­ Таким образом:  "любовью называется жажда целостности и стремление к ней тех, что ныне, будучи двумя, раньше являлись единым целым.­  А потому, если хотим мы быть дружны с Богом, следует нам встретить и найти в тех, кого любим, свою половину, что теперь мало кому удается." Потому как: "есть  опасность, что, если мы не будем почтительны к богам, нас рассекут еще раз, и тогда мы уподобимся выпуклым надгробным изображениям, которые как бы распилены вдоль носа."[45]*

Здесь, так же как и в библейской версии легенды, существо, разделенное на части, отлично от изначального божественного существа. Определенно, здесь мы имеем дело с Западным мышлением, в рамках которого Бог и человек разделены и главный вопрос заключается в том, как выстроить отношения, способные воссоединить их. Однако следует отметить ряд ключевых различительных моментов между греческой и иудейской мифологиями, потому как: "греческая теология," пишет Ф.М. Комфорд "не создавалась ни жрецами, ни даже пророками, но лишь художниками, поэтами и философами... Не существовало там класса жрецов, который оберегал бы священную традицию, заключенную в священном писании, от любых новаторских посягательств. Не было духовных деятелей, которые могли бы диктовать свои условия, укоренившись на позиции неопровержимого авторитета."[46] Вследствие этого мифология их, уподобляясь поэзии,  сохраняет свою подвижную текучесть; Боги же не воспринимаются буквально, подобно Яхве в саду, но принимаются в виде тех, кем и являются по сути: персонификаций, вызванных к жизни творческой силой человеческого воображения. Они реальны потому, что представляют собой силы как макрокосма, так и микрокосма - внешнего и внутреннего миров. Однако, поскольку они проецируются силой нашего ума,  им присущи все слабости, характерные для него - факт этот был прекрасно известен греческим поэтам, да и все поэты с ним знакомы (однако от взгляда жрецов и пророков он, по какой-то причине, ускользает). Греческие рассказы о богах игривы, исполнены юмора, боги в них одновременно возвышаются и низводятся; привлеченный этими образами, ум не стремится, отстранившись, погрузиться в сферу неизведанных, возможных лишь для частичного интуитивного восприятия реальностей и реальности, отражаемой ими.­

Из версии мифа о едином, что стало двумя, представленной в "Пире" мы узнаем, что боги страшились первых людей.­ Столь внушительно было их могущество и столь велики помысли сердца, что они дерзнули напасть на богов, осадить небеса и не остановились бы даже перед их низвержением. Боги впали в замешательство; ведь если уничтожить весь род людской придет конец и жертвоприношениям, и тогда, лишенные поклонения, исчезнут и они сами.

В этом отрывке нам преподается ироничный урок о взаимозависимости между Богом и человеком, подобной тому, какая существует между познающим и познаваемым и, в отношениях этих, инициатива и креативная сила не сосредоточены в одних только руках. В религиях Леванта этого представления о том, что Бог и возносящий ему молитвы и активно служащий верующий могут быть взаимозависимы, похоже, никогда не существовало, либо его отвергали; поскольку их Бог (будь то Ахура Мазда, Яхве, Троица или Аллах) всегда понимался в качестве абсолютного и единственно истинного Бога, в то время как среди греков в период расцвета их культуры подобная непримиримость и навязчивость были немыслимы.

Если говорить о всевозможных конфликтах ценностей, которые могут возникнуть между потусторонними космическими силами, выраженными в облике богов и высочайшими принципами гуманизма в лице героев, греки всегда склонялись к тому, чтобы отдать предпочтение человеку. Правда в том, что самые дерзкие, величайшие замыслы и побуждения человеческого сердца неизбежно идут вразрез со сложившимися космическими устоями, а потому всегда присутствует опасность быть разрезанным надвое. А потому следует соблюдать осторожность, чтобы  не уподобиться "выпуклым надгробным изображениям".­ И, тем не менее, никогда не доходили греки до столь фундаментального предательства природы человеческой, которое является в порядке вещей и даже необходимым в Леванте. В словах подвергшегося жестоким мучениям "непорочного и праведного" Иова, с которыми он обращается к богу, что "погубил его безвинно"[47] представлен нам пример идеального, в понимании жрецов всех великих религиозных течений той области, верующего - благочестивого и покорного.­ "Вот, я ничтожен; что буду я отвечать Тебе? ...  Руку мою полагаю на уста мои. ... Знаю, что Ты все можешь. ... Я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле."[48]  С другой стороны греческий Прометей, также подвергшийся жестоким мучениям, тот, кто способен был пронзить голову Левиафана гарпуном, однако склонившийся перед судом и признавший себя виновным в содеянном прокричал такие слова в ответ на приказ  сдаться: "А мне до Зевса дела никакого нет.  Пусть правит как угодно в свой короткий срок."[49]*

С одной стороны - могущество Бога, который велик и в сравнении с которым блекнут все такие чисто человеческие понятия, как милосердие, справедливость, доброта и любовь; с другой - титан, покровитель рода людского, похитивший на благо ему небесный огонь, исполненный мужества и решимости принять за себя ответственность за сделанный им выбор.­  Таковы два главных противоречивых мотива, на которых строится то, что мы  можем обозначить как ортодоксальную мифологическую структуру Запада: грани опыта эго, оторванного от природы и развившего в этой изоляции свои собственные ценности, далекие от тех, что царят в окружающем мире, неумолимо насаждающего и проецирующего на вселенную образ антропоморфного отца (которому никогда не было и не будет дано обрести ни в себе, ни в своем метафизическом проявлении  тех ценностей, чувственности и разума, порядочности и благородства, что присущи человеку!)­

В то время как в величественных регионах Востока даже сама идея о существовании конфликта между человеком и Богом и их отличности друг от друга попросту невообразима. Потому как то, к чему они обращаются в терминах, которые мы переводим словом "Бог" не есть некая маска, за которой скрыта сущность, описанная в сакральных текстах и материализующаяся время от времени в уме медитирующего, но загадка (трансцендентная и, в то же время, имманентная) неизмеримой глубины собственного бытия человека, осознанности этого бытия и блаженства от пребывания в нем.­

 

 

  1. Эпоха сравнения

В тот момент, когда дерзкие парусники Запада, отправившиеся о. 1500 н.э. бороздить моря, везли с собой помимо всех прочих самый ценный груз - семена нового, могучего века, которые были посеяны в момент, когда их паруса были спущены у берегов Америки, Индии и Катая,* мир, Старый Свет был поделен между сферами влияния четырех великих цивилизаций: Европы, Леванта, Индии и Дальнего Востока, каждая из которых, прочно опираясь на заветы своей мифологии, почитала себя единственной уполномоченной небесами носительницей религии и блага. Теперь мы знаем, что все они не являются полноценными или, по крайней мере, рискуют остаться таковыми, если замкнутся, каждая, в своем мирке. Однако сейчас мы видим в действии другой процесс: процесс слияния мифологий и их богов в единый новый общественный порядок, в котором, как пророчествовал Ницше: "могут быть сравниваемы и  одновременно переживаемы самые различные миропонимания,  нравы,  культуры, - что прежде, ввиду всегда локализованного господства  каждой культуры,  было  невозможно, подобно тому, как  и  все  роды  художественного стиля  были  связаны  известным  местом и временем.  Теперь  рост эстетического чувства будет произносить окончательный приговор  над  столь многими  поддающимися  сравнению формами: оно  заставит вымереть большинство из них - именно те, которые отвергнуты этим приговором.­ Точно  так же  теперь  совершается отбор  между  формами и  привычками более высокой нравственности, -  отбор,  целью которого  может быть только  гибель низших форм нравственности.­ Такова эпоха сравнения! В этом ее гордость, но - как  и  надлежит  быть  -  также  и  ее  страдание. Не будем  бояться этого страдания!"[50] *

С четырех сторон света сошлись вместе четверо, олицетворяющие здравый смысл в человеке и его индивидуальную ответственность, сверхъестественное откровение и единый избранный пред лицом Божьим народ, йогическое растворение в великой имманентной пустоте и бытие в гармонии с земным и небесным укладами в лице Прометея, Иова, восседающего с закрытыми глазами Будды и шествующего с широко открытыми глазами Мудреца соответственно.­ И настало время здраво оценить каждого из них, с их наивностью и с их величием не принижаясь и не впадая в надменность.­ Пусть, как говорит Ницше, жизнь:  "ищет заблуждения и живет заблуждением"[51] все же иногда наступает пора для момента истины.

 

   

 

 

 

 

[1] Сир Джеймс Джордж Фрезер, Золотая Ветвь (Нью-Йорк, Максимилиан Компани, издание в одном томе, 1922), С. 264

[2] Сир Чарльз Леонард Вулли, Ур Халдеев (Лондон: Эрнест Бенн Лимитед., 1929), С. 33, цитировалось и обсуждалось в Масках Бога: Примитивная Мифология (Нью-Йорк: Викинг, 1959), С. 405-411. Датировка Вулли 3500 до н.э. на данный момент признана опережающей примерно на тысячелетие.

[3] Дуарте Барбоса, Описание берегов Восточной Африки и Малабара на заре шестнадцатого века (Лондон: Общество Ханклют, 1866), С.172; цитировалось Фрезером, цит. Соч., СС. 274-275 и Джозефом Кемпбеллом, Маски Бога: Примитивная мифология, СС. 165-166.

[4] Э.А. Гайт, «Жертвоприношения людей (Индия)», из Энциклопедии религии и этики Джеймса Гастингса (Нью-йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1928), том. VI, СС. 849-853.

[5] Там же.

[6] Калика Пурана, Рудхирадхьяя; перевод-адаптация из труда В.К. Блэкьера, Труд по Исследованию Азии, том V, 1797, СС. 371-391, а также Гайта, цит. Соч.

[7] Бхагавад Гита 2:22
* Перевод приведен из труда изд. Бхактиведанта Бук Траст. (Прим. пер.)

[8] Касательно датировки о. 1000 г. до н.э. и общего рассмотрения вопроса см. Г.Б. Грей и М. Кэри, Древняя история Кэмбриджа, том. IV (Кэмбридж: Юниверсити Пресс, 1930), СС. 206-207 и 616-617; касательно датировки о. 550 г. до н.э., А.Т. Ольмстэд, История Персидской Империи (Чикаго:Юниверсити оф Чикаго Пресс, Феникс Букс 1948), CC. 94 и далее.

[9] Ясна 44:3

[10] Ясна30:9

[11] Раввин Бахья бен Ашер, Комментарий к Пятикнижию (Варшава, 1853), касательно Книги Бытия 2:9; в соответствии с цит. Луиса Гинзберга, Легенды Иудеев (Филадельфия: Иудейское издательское общество в Америке, 1925), том V, с. 91.

[12] Брихадараньяка Упанишада 1.4.1-5
* Перевод А. Я. Сыркина (Прим. пер.)

[13] Книга Бытия 2:21-22

[14] Книга пророка Исайи 2.20.

[15] Там же., 8:9-10.

[16] Шветашватара Упанишада 6:20.
*Перевод А.Я. Сыркина (Прим. пер.)

[17] Книга пророка Исайи, 40:5.

[18] Кена Упаниада 1.3.

[19] Брихадараньяка Упанишада 1.4.7.

[20] Книга Бытия 3.8.

[21] Кена Упанишада 1.

[22] Чхандогья Упанишада 6.11.

[23] К.Г. Юнг, Das Unbewusste im normalenund kranken Seelenleben, первое издание 1916, второе 1918, третье: издательство Рашер, Цюрих;  вновь отпечатано в Двух Эссе по Аналитической психологии (Лондон: Бейле, Тиндаль и Кокс, 1928; Нью-Йорк, Серии Болингена ХХ, Избранные работы К.Г. Юнга, том. 7, 1953).

[24] Зигмунд Фрейд, Jenseits des Lustprinzips (Лейпциг, Вена, Цюрих: Международное псхоаналитическое издательство, 1920).

[25] Джатака 1.68-71, согласно ( с небольшими сокращениями) переводу Генри Кларка Варрена, Буддизм в переводах (Кэмбридж, Масс.: Гарвард Юниверсити Пресс, 1922), СС. 75-76.

[26] Ашвагхоша, Буддхачарита 13-14 (в сокращении), согласно переводу Э. Б. Коувелла, Сакральные книги Востока, том.XLIX (Оксфорд: Клэрендон Пресс, 1894), СС. 137-158.

[27] Дао де цзин, 1.1-2. Джеймс Лэдж, Сакральные книги Востока, том. ХХХIХ (Оксфрд: Клэрендон Пресс, 1891); Пол Карус, Канон Достоинства и Добродетели (Ла Салле, Иллианойс: Опен Корт Паблишинг ко., 1913); Двайт Годдард, Дао и У Вэй Лао Цзы (Нью:Йорк: Брентано, 1919); Артур Уэйли, Путь и Его могущество (Нью-йорк: Максимиллан Компани, Лондон: Джордж Аллен и Унвин Лимитед, 1949).

[28] Уэйли, цит. Соч., С. 30.

[29] Марсель Гранэ, La Pensee chinoise (Париж: Ла Ренессанс ду Ливре, 1934), С. 280, п.2.

[30] Дао де цзын, 1.3.
* Ян Хин-шун, Дао де цзын в двухтомнике «Древнекитайская философия». М., «Мысль», 1972. Здесь и далее перевод Дао де цзын.(Прим. пер.)

 

[31] Гуань Цзы, Глава 12, начало (пометки Уэйли).

[32] Там же, Глава 36 (пометки Уэйли).

[33] Там же, Глава 36 (пометки Уэйли).

[34] Уэйли, цит.соч., СС. 46-47.

[35] Джатака 1.76.

[36] Сэр Монье Монье-Вильямс, Английско-Санскритский словарь (Оксфорд: Клэрендон Пресс, 1888), С. 528.

[37] Джеймс Хаутон Вудс, Система Йоги Патанджали (Кэмбридж, Масс.: Гарвард Юниверсити Пресс, 1927), С. хх, предлагает датировку о. 650-850 гг. н.э., что, однако, ставится под вопрос доктором М. Винтернитцем в его Geschichte der Indischen Letteratur, том. III (Лейпциг: издательство К.Ф, Амелангс, 1920), С. 461, который предлагает более раннюю датировку о. 350-650 гг. н.э., что представляется более вероятным.

[38] Вудс, цит. Соч., СС. хxi-xxii.

[39] Винтернитц, цит. Соч.

[40] Вудс, цит. Соч., С. xix.

[41] Йогасутра 1.2.

[42] Чжуан-Цзы, книга VI, часть I, раздел VI. 2-3.
* Перевод частично В.В, Малявина (Прим. пер.)

[43] Дао де цзын, 25.5-6.

[44] Аштавакра Самхита 19.3.

[45] Платон, Пир.
*Перевод С. Апта (Прим. пер.)

[46] Ф.М. Комфорд, Религиозная мысль Древних Греков от Гомера до века Александра (Лондон: Дж. М. Дент и сыновья Лимитед.; Нью-Йорк: Е.П. Даттон и Ко., 1923), СС. Xv-xvi.

[47] Книга Иова 2:3.

[48] Книга Иова 39:34, 42:2, 42:6.

[49] Эсхил, Пометей 11.938-939.
* Перевод С. Апта (Прим. Пер.)

[50] Фрилдрих Ницше, Человеческое, слишком человеческое, Раздел 1, О первых и последних вещах, 23.
* Катай — название Китая в западноевропейских языках после путешествий Марко Поло. (Прим. пер.)
* Здесь и далее перевод Ницше С.Л. Франка (Прим. Пер.)

[51] Там же, Предисловие.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики