IZM – баннер

Shop.castalia баннер

Что такое Касталия?

     
«Касталия»
                – просветительский клуб и магазин книг. Мы переводим и издаём уникальные материалы в таких областях как: глубинная психология, юнгианство, оккультизм, таро, символизм в искусстве и культуре. Выпускаем видео лекции, проводим семинары. Подробнее...
Суббота, 07 апреля 2012 22:40

Дэвид Линдорф Юнг и Паули Глава 4. Троица: Годы войны (1940-1946)

Дэвид Линдорф

Юнг и Паули

Глава 4. Троица: Годы войны (1940-1946)

В определенном смысле, физики познали грех, и скрыть это не могут ни вульгарность, ни юмор, ни преувеличение.

Дж.Роберт Оппенгеймер

В письме директору Института перспективных исследований Паули (по-английски) упомянул о своих опасениях относительно немецкого вторжения:

Поскольку мне не разрешили принять швейцарское гражданство в момент захвата Австрии Германией, мне пришлось получить немецкий паспорт. Немецкое консульство без дальнейшей проверки причислило меня к полуарийцам, и я получил нееврейский (без буквы J) паспорт. На самом деле, как я полагаю, по немецким законам я еврей на 75 процентов. Это означает, что при оккупации Швейцарии я буду считаться евреем и окажусь в опасности[1].

Соединённые Штаты ещё не вступили в войну, но в Европе она разгоралась всё сильнее, и выезд был сопряжён с риском. Маршрут путешествия Паули, спонсированного фондом Рокфеллера, пролегал через Виши во Франции в Лиссабон, откуда ещё возможно было пересечь океан по воде или по воздуху. Первая попытка Паули отплыть в июле 1940 года потерпела неудачу из-за начала войны с Италией. Вторая попытка, в августе того же года, удалась. Паули и его жена сошли на берег Соединённых Штатов 24 августа и были встречены в порту математиком Джоном фон Нейманом. Несколько недель спустя туда же прибыла и сестра Паули, Герта, но при совершенно других обстоятельствах.

Герта жила в Вене. Мы уже знаем, что аншлюс Австрии с Германией был предрешён, но для Герты он стал неожиданностью. 11 марта 1938 года, когда войска Гитлера вошли в Австрию, сестра Паули приняла отчаянное решение, которое полностью изменило её жизнь. Тогда ей было 29 лет, и она только начинала свою карьеру в качестве писательницы и актрисы. У неё были связи с литературным обществом, настроенным решительно против нацистов; и, как и её покойная мать, она была феминисткой и пацифисткой[2]. Её либеральные склонности и еврейское происхождение ставили её в опасное положение.

Когда нацисты вошли в Австрию, Герта гостила у своего отца, жившего с новой женой возле Биохимического института в Вене. Втроём они слушали по радио речь австрийского канцлера, сообщившего, что Австрия подчиняется требованиям Германии и капитулирует. Герта решила бежать за границу, но её отец на тот момент был слишком занят своими исследованиями, чтобы помышлять об отъезде. Как и многие другие, попавшие в подобное положение, он не был готов принести такую жертву.

Вместе с двумя друзьями Герта лихорадочно готовилась к побегу. Они решили порознь добраться до Цюриха на поезде, а затем ехать в Париж. После рискованного пересечения границы Герта попала в город, где жил её брат. Сидя в кафе в Цюрихе, она описывала всю напряженность того момента, как истинный писатель. Внезапно она оказалась одна в жестоком, опасном мире и с грустной иронией размышляла о том, как не соответствует событиям тишина и покой вокруг:

Мой брат Вольфганг жил здесь, … но так случилось, что в это время он читал лекции в Англии. Я сидела в кафе в одиночестве, боясь пошевелиться. Из окон был виден небольшой кусочек озера, и белые лебеди неспешно кружили по нему, а дети бросали им хлебные крошки. Мирная картина[3].

Герта отправилась в Париж, где недолгое время работала на издателя. Во второй раз после начала войны 1 сентября 1939 года ей пришлось столкнуться с нападением немцев. После капитуляции Франции количество нацистов в ней умножилось, и волна беженцев хлынула из страны. Наконец, пришла помощь от американского Чрезвычайного комитета по спасению при поддержке Элеоноры Рузвельт – частной организации, поставившей цель спасти как можно больше писателей, художников и прочих интеллектуалов. Герта сошла с корабля в Нью-Йоркской гавани 12 сентября 1940 года, меньше, чем через три недели после прибытия своего брата, за год и три месяца до того, как США вступили в войну.

Вольфганга Паули спасли, потому что он был физиком, Герту Паули – потому что она была писательницей, и оба были евреями (путешествие обоих спонсировал фонд Рокфеллера). Паули оказали приём, достойный его профессионального уровня. Однако по окончании войны, несмотря на заманчивые перспективы в Соединённых Штатах, он вернулся в Цюрих, где, как он чувствовал, требовалась его помощь в восстановлении «физически и духовно растоптанной» Европы[4].

Брат и сестра выбрали разные дороги, и этот выбор знаменовал и конец, и начало. Переезд подарил Герте возможность новой жизни. Со временем она пустила корни в Америке, где состоялась как автор двадцати книг, в основном детских. Она умерла в 1973 году. С отъездом её брата из Швецарии завершилась важная глава его жизни, а также уникального периода в истории физики. Для Паули настало время внутреннего развития, которое приведёт к возобновлению контакта с Юнгом.

Тёмная сторона науки

Если бы Паули во время войны остался на нейтральном швейцарском островке, он был бы эмоционально далёк от попыток создания атомной бомбы. Его довоенные визиты в Принстон вызвали сон о тузе треф, который он посчитал дурным предзнаменованием, а шестилетнее пребывание в США заставило в полной мере осознать самую тёмную сторону науки. Предмет этой главы – то, как Паули приспособился к этой неприятной ситуации и как она отразилась на нём.

Хотя в идеале учёные руководствуются, в сущности, чистыми побуждениями – обрести знания, способные дать ключ к загадкам Вселенной – история показывает, что поиск истины зачастую мотивирован жаждой усовершенствовать военное искусство. Паули считал это извращением первоначальных ценностей, слишком заметным уже по тому, в какой спешке шла разработка атомной бомбы.

Наука располагала знаниями, необходимыми для создания такой бомбы, уже более полувека. Даже после открытия радиоактивности Антуаном Анри Беккерелем в 1896 году и последовавшим за этим определением Эйнштейна – E=mc2 – нужно было пройти ещё долгий путь, чтобы научиться использовать энергию атома. Точно не известно, в какой точке этого пути созидательный инстинкт был искажён мыслью использовать атомную энергию в разрушительных целях. Однако есть предположение. В 1933 году, за шесть лет до того, как Отто Ган расщепил атом, Лео Силарда, польского эмигранта еврейского происхождения, посетило вдохновение: «Мне неожиданно пришло в голову, что, если мы найдём элемент, который при расщеплении нейтронами ... будет испускать два нейтрона, поглотив всего один, такой элемент, при достижении достаточно большой массы, сможет поддерживать ядерную цепную реакцию»[5].

Силард, эксцентричный гений, хотел сохранить свои идеи в тайне, поскольку предвидел, что ядерная реакция может вызвать мощный взрыв. Такая возможность могла обернуться катастрофой, попади она не в те руки. Ирония судьбы: эта мысль явилась Силарду в тот же год, когда Гитлер пришёл к власти. В 1939 году, незадолго до начала войны в Европе, Отто Гану удалось расщепить атом, и это достижение кардинально изменило настроения в физическом сообществе. Теперь воображаемый план Силарда казался вполне осуществимым. Силард и другие, особенно итальянский физик Энрико Ферми, вознамерились продемонстрировать этот эффект. И они преуспели. Застарелые опасения Силарда, что немецкий проект атомной бомбы может быть уже в работе, вызвали ещё одну реакцию: в августе 1939 года, за две недели до того, как Гитлер начал бомбардировки Польши, Силард убедил своего старого друга Альберта Эйнштейна подписать знаменитое письмо Франклину Делано Рузвельту. Вот отрывок из этого письма:

За последние четыре месяца появилась – благодаря работам Жолио во Франции и Ферми и Силарда в Америке – вероятность того, что мы сможем вызывать цепные ядерные реакции. ... Открытие этого нового явления приведёт также к созданию бомб. … Единственной бомбы этого типа … может оказаться достаточно, чтобы полностью разрушить [Нью-Йоркский] порт и часть прилегающих территорий[6].

Немедленного ответа на письмо не последовало. Но в начале 1942 года, меньше, чем через три месяца после Перл Харбора, началось создание бомбы. Тем летом Роберт Оппенгеймер собрал группу физиков в Беркли. Эти «светила», как их позже называли, встретились, чтобы обсудить создание атомной бомбы; название пристало к группе с её увеличением. В октябре Оппенгеймера назначили директором новой государственной лаборатории, и была начата огромная работа, получившая известность под названием «Манхэттенский проект». Неправильно будет сказать, что одна лишь подпись Эйнштейна на письме Рузвельту дала такой результат; критическим фактором стала роль Силарда в эволюции бомбы.

Действия Силарда, руководствовавшегося благими побуждениями, отлично иллюстрируют то, как вдохновляющая идея, например, цепной реакции, может быть бессознательно связана с эмоцией, служащей духу войны. Со временем Силарду придётся встретиться с демоном лицом к лицу. Он писал другу:

Полагаю, ты видел сегодняшние газеты. Использование атомных бомб против Японии – одна из величайших ошибок в истории. И с практической точки зрения (в масштабе 10 лет), и с точки зрения моральной позиции. Я свернул со своего пути во многом для того, чтобы предотвратить подобное, но, судя по сегодняшним газетам, безрезультатно. Очень сложно понять, каков может быть дальнейший план действий с этого момента[7].

Подобные же чувства заставили Эйнштейна подписать обращение к Рузвельту, что он позже признал «самой большой ошибкой в своей жизни»[8]. Напротив, Бор, с точки зрения принципа дополнительности, рассматривал бомбу как возможное средство положить конец всем войнам.

В годы войны Паули представилась возможность наблюдать трагедию исключительно в сообществе физиков. В нём присутствовал и Оппенгеймер, чьё мессианское рвение двигало разработку бомбы, и венгерский гений Эдвард Теллер, ещё в 1941 году разработавший идею водородной бомбы и настаивавшего на её создании в 1942 году, до появления на свет её младшей сестры[9]. В него входил и Нильс Бор, привезённый в США в 1944 году для помощи в создании бомбы. Будучи создателем принципа дополнительности, первоначально применённого к корпускулярно-волновому дуализму, Бор экстраполировал его на атомную бомбу, уверенный, что она одновременно является угрозой и надеждой. Говорят, что по прибытии в Лос-Аламос он даже спросил Оппенгеймера, достаточно ли велика – то есть достаточно ли мощна – эта бомба, чтобы изменить мироощущение человечества.

Среди такого разнообразия реакций Паули стойко придерживался принципа невмешательства. Когда в 1940 году он приехал в Принстон, там печаталось множество статей о расщеплении атома. «Расщепление» витало в воздухе, как и разговоры о бомбе. Перед приездом в Принстон Паули написал Оппенгеймеру, спрашивая, обязательно ли ему, будучи в положении гостя, принимать участие в военных разработках. Разумеется, он был непримиримым врагом Третьего Рейха, но в письме Бору от 3 ноября 1943 года прямо говорит: «Я … отношусь к тем немногочисленным людям, которые во время войны продолжают заниматься чисто научной работой»[10]. Какое бы мышление это ни отражало, по свидетельствам современников Паули, он не участвовал в военных разработках по нескольким причинам. Вайскопф предлагает такое интригующее объяснение:

После обсуждения в Лос-Аламосе мы решили, что [Паули] будет неуютно работать в большой команде. Чистота натуры помешает ему в работе над проектом, цель которого – создание смертоносного оружия. К тому же, ядерная физика никогда особо его не интересовала, хотя он и открыл ядерный спин и предсказал существование нейтрино. Мы решили, что важно, чтобы хотя бы один из крупных физиков продолжал чисто научную работу, способствуя восстановлению нашей деятельности после окончания войны[11].

Чтобы понять «чистую натуру» Паули, нужно изучить его философские суждения, поскольку он узрел тёмную сторону доступа к знанию через естественные науки. В 1956 году Паули писал, что эта тёмная сторона проявилась уже в шестнадцатом веке. Он вспоминает Фрэнсиса Бэкона (1561-1626), «несколько поверхностного предшественника современной науки, открыто поставившего себе цель повелевать силами природы с помощью научных открытий и изобретений. В качестве пропаганды он использовал лозунг ”Знание – сила”». Переводя на современный язык, Паули писал: «Я верю, что это гордое желание повелевать природой действительно лежит в основе современной науки, и даже приверженец чистого познания не может в полной мере отрицать эту мотивацию. Мы, современные люди, снова боимся «стать подобными Богу» … [и] тревожный вопрос встаёт перед нами: неужели [даже] эта мощь, наша западная власть над природой есть зло»[12].

На момент написания этих слов распространение атомного оружия вызывало растущее беспокойство в рядах физиков. Эти строки показывают неизменность основных убеждений Паули вне зависимости от политических аргументов.

Духовный дом

Паули с женой обживались в Принстоне. «Я здесь очень счастлив», – писал Паули своему коллеге в Цюрих. «Здесь гости из-за границы, конгрессы, приёмы. На смену нашим прогулкам [в Швейцарии] пришли воскресные променады возле Принстонского института. ... Вместо кьянти здесь вполне годное калифорнийское вино. ... Только нашу собаку Дикси ничем не заменить»[13].

В Принстонском институте ни сейчас, ни тогда не требовалось непременно преподавать, и Паули мог спокойно продолжать свои исследования. К 1941 году он оказался в центре группы молодых физиков и наслаждался общением с американскими коллегами. Однако его должность была временной, а финансирование – ненадёжным. На тот момент в институте было лишь четыре постоянных профессора, включая Эйнштейна. Паули с радостью занял бы открывшуюся вакансию в группе Оппенгеймера в Калифорнийском университете, но ему не предложили это место. Паули высказал своё разочарование в письме Оппенгеймеру от 9 февраля 1942 года: «С вашей стороны было очень мило так стараться перевести меня в Беркли. Что ж, если боги племени ополчились на меня и физику, ничего не поделаешь. Что касается физики, тут я более оптимистичен. Полагаю, вскоре её откроют заново, возможно, ещё до конца войны»[14]. (В то время Паули получал небольшую стипендию от фонда Рокфеллера[15]).

Может быть, Паули предполагал, что «тёмная сторона науки», способная обращать природу против самой себя, породит противодействие в рядах физиков? Но импульс пошёл в противоположном направлении. Меньше, чем через год коллективные усилия, подобным которых не знала история науки, объединятся с одной целью – создать атомную бомбу.

Паули чувствовал себя чужим в обстановке, где военные задавали направление науке. Но его беспокоило и нечто более глубокое. Через две недели после письма к Оппенгеймеру он выразил своё ощущение «отчуждённости» в письме к другу-аналитику К.А.Мейеру, жившему в Цюрихе: «Мой дом – духовный, и, как духовная личность, я не нуждаюсь в принадлежности к одной определённой нации. Но мне всегда чего-то не хватает, что-то ускользает от меня. Что это? … Может быть, я недостаточно хочу этого достичь? Не знаю»[16].

В письме Паули спрашивает, что сам Мейер думает об этом. Ответное письмо Мейера не сохранилось, но, судя по более позднему письму Паули от 26 мая, Мейер посоветовал ему попробовать договориться о возвращении в Швейцарию. Но швейцарские власти не желали сотрудничать. Паули писал: «Я не могу ничего доказать, но предполагаю, что те же люди [в Берне], которые [раньше] отказали мне в гражданстве, теперь отказывают мне в документах на въезд – просто потому, что не хотят пускать меня в Швейцарию»[17]. Очевидно, Мейер считал, что для Паули было ошибкой покидать Швейцарию. И в самом деле, Паули ощущал себя как человек без страны. Однако дальше этот вопрос, видимо, не обсуждался, и со временем Паули всерьёз задумался о том, чтобы навсегда поселиться в Соединённых Штатах.

1942 год был решающим в истории физики. Демонстрация возможности контролируемой цепной реакции, проведённая Энрико Ферми, повысила уверенность в том, что немцы, возможно, уже запустили процесс разработки атомной бомбы, которая могла стать страшным оружием в руках Гитлера. Вайскопф, которому были известны таланты Гейзенберга, за два месяца до эксперимента Ферми выступил с радикальным предложением. Паули стало известно, что Гейзенберг, его давний друг, получил должность директора Института кайзера Вильгельма, занимавшегося ядерными исследованиями. Узнав об этом, Вайскопф 8 октября 1942 года написал Оппенгеймеру, предлагая следующее:

Я получил письмо от Паули, в котором он сообщает следующее: 1) Гейзенберг приезжает в декабре в Цюрих читать лекции студентам Университета; 2) Вефельмайер (ученик Гейзенберга, занимаюшийся ядерной физикой) находится в Швейцарии по медицинским причинам; 3) Вик будет проезжать через Швейцарию на пути из Италии в Германию; 4) От двух последних он слышал, что Гейзенберг работает в Институте кайзера Вильгельма и ещё до первого октября будет назначен директором. Возможно, вы знаете, что этот институт занимается ядерными исследованиями. Я пытаюсь получить от Паули исходное письмо ... но пишу вам сейчас, поскольку нужно что-то немедленно предпринять. Я считаю, что лучшее возможное решение – организовать похищение Гейзенберга и переправить его в Швейцарию. Так поступили бы и немцы, если бы, к примеру, вы или Бете оказались в Швейцарии[18].

Никаких действий по этому плану предпринято не было.

По мере того, как всё большее число физиков вовлекалось в проект разработки атомной бомбы, Паули попадал во всё более глубокую профессиональную изоляцию. Ближе к 1943 году, вероятно, движимый чувством долга, он спросил Оппенгеймера, не следует ли ему присоединиться к военным разработкам. Оппенгеймер ответил, что предпочитает, чтобы Паули оставался в стороне: «На этот вопрос трудно дать ответ, который не был бы временным, но я чувствую, что в настоящий момент это было бы для вас ошибкой и пустой тратой сил»[19]. Возможно, с практической точки зрения Оппенгеймер знал Паули лучше, чем тот знал себя сам. Будучи теоретиком, Паули не интересовался прикладной наукой и работой в команде. 11 октября 1945 года в письме своему голландскому коллеге Казимиру Паули сообщает, что тогда он «сидел в тишине и одиночестве в Принстоне, работая над теорией мезонов (а также безумной квантовой электродинамикой Дирака, в которую больше не верю)». В конце письма он прибавляет: «Вам и всем остальным будет достаточно нескольких недель, чтобы узнать обо всём произошедшем за эти «потерянные годы», что представляет хоть какой-то научный интерес»[20]. Однако Исидор Раби из Колумбийского университета не был согласен с такой оценкой; он считал, что деятельность физиков в годы войны поможет сформировать «новое направление физических исследований в Соединённых Штатах»[21]. Раби был физиком-экспериментатором.

В качестве компенсации за отделение от коллег Паули получил нечто вне физики. Эрвин Панофский, историк искусства, работал вместе с Паули в Институте перспективных исследований. Они познакомились ещё в двадцатых годах в Гамбурге. Панофский был гуманистом, его широкие философские убеждения соответствовали интересу Паули к ранней научной мысли, когда рациональное, количественное мышление начало вытеснять мистическое, качественное воображение.

Эта тема сильно занимала Паули, вплоть до того, что он вновь заинтересовался астрономом-математиком Иоганном Кеплером (1571-1630), который первым использовал качественные методы для определения орбиты Земли вокруг Солнца. Паули был поражён конфликтом, возникшим между Кеплером и розенкрейцером Робертом Фладдом, который воспринимал работу Кеплера как угрозу образу мысли, одушевлявшему космос и природу. Интерес Паули к Кеплеру угас в тот момент, когда наука была смыта волнами войны. Он увидел науку, подчинённую воле к власти, вместо того чтобы продолжать поиск истины в её связи с духом созидания. Он боялся, что наука утратила связь с «замечательным промежуточным этапом» семнадцатого века, в котором сосуществовали «магическо-символический и современный, качественно-математический взгляд на природу»[22]. Паули сформулировал свои идеи в эссе, которое зачитал небольшой аудитории в гостях у друга. Физик Абрахам Пайс нашёл его сложным для понимания, что неудивительно[23]. Это эссе стало началом исследования влияния бессознательного на научную мысль, предпринятого Паули.

Заинтересовавшись связью между атомной физикой и биологией, Паули обнаружил, что задаётся вопросом об адекватности дарвиновской теории эволюции. С этой стороны его вдохновлял и стимулировал друг – Макс Дельбрюк из Калифорнийского университета в Беркли. Паули и Дельбрюк были связаны ещё до того, как последний переехал в США, где сменил область деятельности и основал молекулярную биологию. В письме от 4 января 1944 года Паули сообщал (называя друга «дорогим Максом»), с каким нетерпением ждёт встречи в Нью-Йорке и возможности обсудить «человеческую сторону» и «двадцатый век вообще». Он прибавил: «Кроме того, в порыве научной жажды и тяги к знаниям я купил книгу Т.Хаксли ”Эволюция” и уже жажду обременить тебя некоторыми техническими терминами [спрашивая разъяснения] »[24]. Хотя Дельбрюк не всегда соглашался с метафизическими предрассудками Паули, он обладал качествами, восхищавшими последнего – в особенности склонностью к изучению взаимодействия дисциплин, например, молекулярной биологии и современной физики.

Философ в шутовском колпаке

В 1944 году приближался уход Эйнштейна на пенсию, и кандидатами на постоянную профессорскую должность в области теоретических исследований стали Паули и Оппенгеймер. За Оппенгеймером на тот момент числились и существенный вклад в развитие теоретической физики, и поднятие статуса физики в Соединённых Штатах. Кроме того, Манхэттенский проект явно продемонстрировал его талант руководителя. Паули был известен преимущественно за исключительный вклад в теоретическую физику.

Члены комиссии по оценке кандидатов принадлежали к элите, а документы из архива Паули в Принстоне ясно показывают, с каким уважением коллеги относились к Паули. Исидор Раби, лауреат Нобелевской премии, известный своей прямотой, признал значение Паули как первоклассного физика: «Оппенгеймер, хотя он и будет великолепным дополнением к нашему обществу, не превосходит других настолько, чтобы вызывать эффект [Паули]. Много лет Паули был совестью и критерием истины большей части сообщества физиков-теоретиков»[25]. Английский физик, нобелевский лауреат (1933) Поль Дирак также писал:

Преимущество Паули – в критичном отношении и никем не превзойдённой способности проникать в суть проблемы.

Оппенгеймер – человек с большими способностями и глубоким пониманием, хотя и не такого высокого класса, как Паули. Оппенгеймер занимал очень ответственную должность во время войны. Но если не придавать этой квалификации большого значения, я бы сказал, что заявка Паули, без сомнения, более серьёзна[26].

Завершающий комментарий Нильса Бора был краток: «По моему мнению, доктор Паули – по многим причинам настолько очевидный выбор, что я не решаюсь давать какие-либо комментарии относительно других кандидатов»[27].

Однако немедленных действий для заполнения открывшейся вакансии не было предпринято. Как оказалось, в послевоенных водах для Паули скрывалась рыба покрупнее. В ноябре 1945 года секретарь Шведской академии наук сообщил Паули: «Шведская королевская академия наук … присуждает вам Нобелевскую премию по физике за открытие принципа исключения, получившего ваше имя»[28]. Приглашение включало обычный для нобелевских лауреатов обед со шведским королём, с припиской: «в последние годы приглашаются также супруги лауреатов»[29]..

Поскольку положение Паули не позволяло ему поехать в Швецию и лично получить премию, в его честь состоялся банкет в Принстоне. Согласно приглашениям, в местной гостинице были забронированы номера по 5 долларов за место. В списке гостей было 83 человека, включая Эйнштейна, Гёделя, Гаудсмита, Раби, Рассела, фон Неймана, Вейля и Зворыкина. В приветственной речи директор Института упомянул интерес Паули к должности в Принстоне: «Паули стоит стать американским гражданином и членом преподавательского состава»[30].

Некоторые коллеги Паули красноречиво говорили о нём за обедом. Рудольф Ладенбург, физик-экспериментатор, старший коллега Паули, подвёл итог его достижениям: освоение теории относительности в юности, открытие принципа исключения, концепция углового ядерного момента, теория парамагнетизма, предсказание существования нейтрино и разработка теории мезонов. Ладенбург также отдал Паули должное за помощь в создании квантовой механики: хотя Паули не был одним из трёх первооткрывателей, в некотором отношении он также ответственен за создание этой новой области[31].

Математик Герман Вейль, знавший Паули с юности и способствовавший его переезду в Цюрих, начал свою речь со слов: «Трудно представить, чем была бы история физики без влияния Паули в последние двадцать с лишним лет». Воспоминания Вейля коснулись и склонности Паули к философским размышлениям:

Паули всю жизнь проявлял глубокий интерес к философии. Особенно привлекает его философия китайских мудрецов. Неудивительно, что его симпатии на стороне тех, кто не жертвует духовным во имя мирского и не принимает эффективность как конечный критерий.

Но если Паули и философ, больше всего ему нравится роль философа в шутовском колпаке. … В юности у Паули была репутация «несносного ребёнка» среди физиков. Остроумными замечаниями он показывал людям, что видит их притворство насквозь. Но костюм Мефистофеля не мог скрыть его природное добродушие. Прямота замечаний показывала его уважение к собеседнику[32].

Эрвин Панофский говорил о способности Паули перебросить мост через пропасть между наукой и человечностью. У Паули, говорил он, гуманист «обретает уверенность в общности интересов и даже общности судьбы, что в нынешнем мире выступает под маской общей ностальгии»[33].

Ностальгия, о которой говорил Панофский, подчёркивается датой – декабрь 1945 года. В августе этого года вслед за «Троицей» – испытанием бомбы в Нью-Мексико – на Хиросиму был сброшен «Малыш», а затем «Толстяк» упал на Нагасаки, создав условия для окончания шестилетней войны. Война принесла больше перемен, чем полагали многие.

Эйнштейн, который к тому моменту считался в сообществе физиков чем-то вроде доисторического монстра, говорил последним. Он неожиданно встал, чтобы произнести тост, который, к сожалению, не был записан. Паули позже вспоминал: «Эти слова я никогда не забуду. Он был подобен королю, оставляющему престол мне, своему наследнику»[34].

Нобелевская премия стала поворотным моментом в карьере Паули. Он перешёл на новый уровень, и в его положении необходимо было выбирать. Он будет востребован теперь и в Америке, и за границей.

Три солнца

1945 год и начало 1946-го определили дальнейшую судьбу Паули. После периода колебаний, остаться ли в США или вернуться в Европу, события в его личной жизни расставили всё по местам. В июне 1945 года Институт перспективных исследований предложил Паули постоянную должность с годовым жалованием в 10 000 $ (около 150 000 $ на сегодняшние деньги). После того, как в ноябре он получил Нобелевскую премию, размер предлагаемого жалования вырос до 15 000 $. В январе 1946 года Паули и его жена получили американское гражданство. Как дополнительную приманку, ему предложили место в Колумбийском университете, что горячо поддержал Раби. У семьи Паули оказалось достаточно стимулов, чтобы навсегда остаться в Соединённых Штатах.

Поскольку в Цюрихе за Паули сохранили место на случай его возвращения, он посчитал нужным лично объяснить ситуацию, прежде чем принимать какое-либо предложение в США. Также во время поездки в Европу он собирался прочитать несколько лекций и подготовить кое-какую мебель и личные вещи для отправки в Америку.

По приезде в Цюрих Паули встретился с Маркусом Фирцем. Они отправились побеседовать за город, в парк Цюриххорн. Пока они созерцали воды озера и чуть облачное небо, вокруг солнца возникло гало с «ложными солнцами» с обеих сторон. Фирц вспоминает, что ему на ум пришла песня Шуберта «Nebensonnen» (Ложные солнца):

Drei Sonnen sah ich am Himmel stehen

Hab lang und fest sie angesehen.

(Я видел три солнца в небе

И долго смотрел на них не мигая)

Хотя мы не знаем, о чём в тот момент подумал Паули, это явление могло иметь для него глубокий смысл. Фирц надеялся на это. В любом случае, в его мыслях произошла перемена[35].

В августе Паули получил письмо от директора Института, который пытался успокоить его волнение относительно статуса физики в США. «Уверяю вас, что ваше беспокойство о свободе исследований в Соединённых Штатах лишено оснований. Учёные по всей стране недвусмысленно высказались относительно [вмешательства военных] … Уверен, что в дальнейшем вы можете не волноваться на этот счёт»[36]. Однако письмо оказалось напрасным, поскольку к моменту его получения Паули уже твёрдо решил вернуться в Швейцарию. Позже он говорил, что вмешательство американских военных в науку вызвало у него такой же ужас, какой он испытал в детстве в Австрии перед началом Первой мировой войны. Было ли это предчувствием эскалации ядерного оружия?

Решение остаться в Европе, очевидно, успокоило Паули. Он верил, что его помощь была необходима Европе, чтобы оправиться от ран. Но кроме того, в Цюрихе он чувствовал себя дома, не только физически, но и духовно. В грядущие годы этот выбор вновь свяжет его с обоими аспектами его прошлого. Вскоре Паули отказался от должности в Принстоне и вернулся в милый сердцу город. Роберт Оппенгеймер стал директором Института перспективных исследований. Хотя шесть лет вдали от Швейцарии были трудным периодом для Паули, они дали ему ощутить тёмную сторону науки.


[1] SC3, xxviii.

[2] H. Pauli, A Break in Time (New York: Hawthorne, 1972), 8.

[3] Там же, 24.

[4] SCl,xxv.

[5] R. Rhodes, The Making of the Bomb (New York: Simon & Schuster, 1986), 23.

[6] R. Clark, Einstein: The Life and Times (New York: World, 1971), 556.

[7] Rhodes, Making of the Bomb, 735.

[8] Clark, Einstein, 554.

[9] Rhodes, Making of the Bomb, 422.

[10] SCl, xxiii.

[11] V. Weisskopf, The Privilege of Being a Physicist (New York: W. H.Freeman, 1989), 164.

[12] C. Enz and K. von Meyenn, eds., Writings on Physics and Philosophy (Berlin: Springer Verlag, 1994), 144.

[13] SC2, xxxlv.

[14] SCI, 128.

[15] SC3, xxx.

[16] Там же, 125

[17] Там же

[18] Там же, 166

[19] Там же, 181

[20] Там же, 321

[21] Там же, 322n

[22] C. G. Jung and W. Pauli, The Interpretation of Nature and the Psyche(New York: Bollingen Series LI, Pantheon Books, 1955), 154.

[23] Из личного разговора с Абрахамом Пайсом, Нью Йорк, 1988 год.

[24] SC3, 212.

[25] PLP.

[26] Там же

[27] Там же

[28] Там же

[29] Там же. Среди нобелевских лауреатов в области физики женщины встречались редко. Лиза Мейтнер имела шанс попасть в их число; перед началом войны, в 1939 году, Нильс Бор попытался добиться того, чтобы Мейтнер, тогда находящаяся в эмиграции, получила признание за свои работы в области расщепления атома. К сожалению, он преждевременно раскрыл результаты её работы и она потеряла приоритетное право.

[30] Там же

[31] Там же

[32] Там же

[33] Там же

[34] SC3, 330.

[35] Этот случай мне рассказал Маркус Фирц в Цюрихе в 1990 году

[36] Там же.

Пер. Александра Кау-Тен-Чжи

JL VK Group

Социальные группы

FB

Youtube кнопка

Обучение Таро
Обучение Фрунцузкому Таро
Обучение Рунам
Лекции по юнгианству

Что такое оккультизм?

Что такое Оккультизм?

Вопрос выведенный в заглавие может показаться очень простым. В самом деле, все мы смотрели хоть одну серию "битвы экстрасенсов" и уж точно слышали такие фамилии как Блаватская, штайнер, Ошо или Папюс - книги которых мы традиционно находим в "оккультном" разделе книжного магазина. Однако при серьезном подходе становится ясно что каждый из перечисленных (и не перечисленных) предлагает свое оригинальное учение, отличающееся друг от друга не меньше чем скажем индуисткий эзотеризм адвайты отличается от какой нибудь новейшей школы биоэнергетики.

Подробнее...

Что такое алхимия?

Что такое алхимия?

Душа по своей природе алхимик. Заголовок который мы выбрали, для этого обзора - это та психологическая истина которая открывается если мы серьезно проанализируем наши собственные глубины, например внимательно рассмотрев сны и фантазии. Мой "алхимический" сон приснился мне когда мне было всего 11 и я точно не мог знать что это значит. В этом сне, я увидел себя в кинотеатре где происходило удивительное действие. В закрытом пространстве моему внутреннему взору предстал идеальный мир, замкнутый на себя.

Подробнее...

Малая традиция

Что есть Малая традиция?

В мифологии Грааля есть очень интересный момент. Грустный, отчаявшийся Парсифаль уходит в глубокий лес (т.е. бессознательное) и там встречает отшельника. Отшельник дает ему Евангелие и говорит: «Читай!» И в ответ на возражения (а ведь на тот момент Парсифаль в своем отчаянии отрекся и от мира, и от бога), уточняет: «Читай как если бы ты этого никогда не слышал».

Подробнее...

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
классические баннеры...
   счётчики