Перевод

Глава 4. Команда Самоубийц

Странный Ангел Джек Парсонс

Джордж Пендл

Странный Ангел Джек Парсонс

Глава 4

Команда Самоубийц

Новые идеи приходят в этот мир как что-то в духе падения метеоров, со вспышками и взрывами, и возможно, пробитыми крышами чьих-то замков.

- Генри Дэвид Торо

В апреле 1936, когда Парсонс со своими коллегами праздновали их принятие в общество единомышленников Калтеха, 200-дюймовый зеркальный диск прибыл на железнодорожную станцию Пасадены на своем пути в новую обсерваторию на Маунт Паломар, что в 50 милях к югу. Будучи стоимостью 300000 долларов и весом в районе 20 тонн, он был завернут в фетр, амортизирован губчатой резиной, и упакован в контейнер, обшитый сталью. Толпы собирались на улице подивиться на это чудо инженерии и погадать, на какие он способен свершения. Ибо этот стеклянный глаз, в два раза более мощный, нежели телескоп Хейла на Маунт Уилсон, обещал охватить своим обзором 1000 миллионов галактик, каждая из которых содержит в районе 100000 миллионов планетных систем.

Чем больше миров было найдено, тем более целенаправленно и непреклонно действовали ракетные сообщества на всей планете, стремясь их достичь. В нацистской Германии, однако, самая успешная и разговорчивая группа ракетчиков-любителей, ВфР, внезапно замолчала. Написанные им письма остались без ответа, и ничего не было слышно об их недавних путях продвижения и усовершенствованиях. Действительно, слово ракета было исключено из германских газет в 1934. Версальский Договор, строго ограничивший участие германского вооружения в Первой Мировой Войне, с очевидностью, опустил любое упоминание о ракетах. Члены ВфР, под давлением властей работающие теперь на военные силы, трудились над секретным ракетным проектом. Некоторых не надо было и уговаривать: «Казалось, что фонды и возможности Армии были единственным практическим приближением к космическим путешествиям», - писал Вернер фон Браун. Это было обоснование, которое мог хорошо понять каждый ракетчик, охваченный космической лихорадкой и нуждающийся в спонсировании, особенно потому, что ВфР была далеко впереди всех других групп в терминах ракетного прогресса. К сожалению, армия Германии не разделяла такого межгалактического энтузиазма. «Значение шестого знака после запятой в расчетах траектории до Венеры, - вспоминал один армейский офицер, - интересовала нас столь же мало, как проблема нагревания и регенерации воздуха в герметичной кабине на марсианском корабле.» Армия хотела, чтобы ракеты были способны нести взрывчатку, а не астронавтов.

В письме своему партнеру в Американском Ракетном Сообществе, П.Е. Клитор, основатель Британского Межпланетного Сообщества, ожидал наихудшего: «По-видимому, в Германии назревает некая проблема – тревожный вопрос, о котором Герр Лей (Вилли Лей) не осмеливается писать… Мне кажется, что ракетные исследования в Германии становятся закрытой книгой – до того, как начнутся бои.» Казалось, никто в Соединенных Штатах не придавал большого значения судьбе ВфР. В правительстве и университетах ракетное дело все еще было табуированным предметом. Возможно, если бы Роберт Годдард не был изгнан в Нью Мехико, он вспомнил бы власть имущих из своего предсказания: «Я не буду удивлен, если это будет только вопросом времени, когда ракетные исследования станут чем-то в духе гонки вооружений.» Ракета становилась орудием войны.

В силу того, что Карман дал ракетчикам GALCIT свои благословения, их бесконечные мечты быстро обогатились потоком важных деталей. Какую ракету построить? Какое топливо использовать? Как лучше всего измерить производительность ракеты? Они, в итоге, решили построить мотор ракеты, приводимый в движение высоко летучим соединением газообразного кислорода и метила алкоголя (метанол), соединение, впервые предложенное Эугеном Сангером. В конце учебного дня, когда студенты Калтеха возвращались, вдоль университетского городка, по своим комнатам в общежитиях, можно было увидеть Парсонса, Формана и Малину, возвышающимися и движущимися против потока по направлению к пустующему в это время машинному цеху, чтобы начать моделировать их ракетный мотор.

Это было время скупости и стяжательства. Без официального финансирования, они должны были платить за каждый кусочек материального, что им было нужно, из своих собственных карманов. В поисках наконечников трубок и датчиков давления они обыскивали автосвалки, и обдирали старые печи, чтобы найти циферблаты и трубопроводы. Все выходные проходили в автомобильном движении по Лос Анджелесу и Лонг Бич, в поисках баллонов высокого давления и счетчиков. Иногда удача им совсем не сопутствовала, и они падали духом. «Два нужных нам инструмента стоят 60 долларов за штуку, и мы пытаемся найти их подержанный вариант, - писал Малина своим родителям. – Я убежден, это безнадежная задача.» Приготовления задерживались другими видами их работ. Парсонс и Форман все еще работали в течение рабочей недели в Пороховой Компании Галифакс, и виделись с Малиной по вечерам или в выходные. Так же как и во времена, когда он работал целыми днями в ветровом туннеле, Малина, талантливый художник, иллюстрировал один из учебников Кармана.

Парсонс научил Малину практическому применению элементов запуска ракеты, а Малина просвещал Парсонса в научной процедуре – выполнении заметок, рисовании таблиц, написании детальных химических анализов различных видов поглощенного топлива. Двое продолжали сражаться; Парсонс не очень хорошо относился к обычному научному дедуктивному процессу, предпочитая вместо этого использовать свою интуицию. «Мы постоянно тыкали его носом в бумагу, чтобы заставить его показать нам, какие существовали альтернативы,» - вспоминал Малина.

Когда пришло лето, Парсонс и Форман смягчили строгий режим закупки-и-сохранения запуском некоторых из их старых черно-пороховых звуковых ракет, просто ради развлечения. Серьезно настроенный Малина чувствовал себя не совсем комфортно со своими коллегами, которым недоставало дисциплины, но он понимал их неугомонность. «Их поведение свойственно непоседливости пионеров развития новых технологий,» - делал он сухие заметки в своих записях. Но запуск этих ракет был для Парсонса также и отпущением на волю; он сохранял его страсть от риска быть сведенной к каждодневному труду.

В августе 1936, Ракетная Исследовательская Группа узнала с некоторым волнением, что скрытый бог ракетного дела, Роберт Годдард, оставлял свое добровольное изгнание в Нью Мехико, чтобы навестить Калифорнию и Калтех по настоянию своего покровителя, Гарри Гуггенгейма. Годдард только что издал отчет, спонсируемый Смитонианским Институтом Вашингтона, Округ Колумбия, озаглавленный Развитие Жидкотопливных Ракет. В нем он говорил об исследованиях, проведенных им со времен унижения 1919 года. Оно было обходительно написано, словно будучи призвано гасить энтузиазм, и когда в сдержанных терминах он открыл потрясающую новость, что он в 1926 году осуществил полет первой в мире жидко-топливной ракеты (ракета проделала путь в 56 м приблизительно на скорости 60 миль в час), он сосредоточил в себе все возбуждение, какое он только мог почувствовать, на осторожности и подозрительности: «Я лучше воздержусь от уточнения высот, которые, как я верю, достижимы.» Тем не менее, для Парсонса и других ракетчиков его отчет был откровением. Годдард не только намекал, что он был далеко впереди всех в ракетном мире, но его позиция ответственного физика, подкрепляемая национальной организацией, давала ему возможность настаивать на том, что ракетное дело должно быть воспринято серьезно.

Встреча Годдарда с Робертом Милликаном не прошла хорошо. Думая о той удаче, которой стало бы это для его университета, Милликан попытался соблазнить Годдарда перенести свои исследовательские работы из пустыни в Пасадену и позволить себе немного рабочего времени с Милликановским пантеоном научных светил. Годдард наотрез отказал ему. Милликан не стал настаивать, но он спросил Годдарда, встречал ли он Фрэнка Малину, который работал над тем, что Милликан сейчас называл оперившимся и вставшим на крыло собственным ракетным проектом Института. Собеседник был краток, но Малине удалось заполучить приглашение навестить Годдарда в его лаборатории Росуэлла, Нью Мехико.

Когда Парсонс услышал эти новости, он пришел в крайнее волнение. Он составил список технических вопросов, на которые, он надеялся, Годдард ответит ему. «Какие реактивные скорости, эффективности и энергии были им получены из твердого топлива в стальных камерах с коническими насадками? Какое пороховое топливо, разработанное им, было самым мощным и многообещающим, и как оно соизмерялось с жидкими видами топлива, независимо от сложностей их нагнетания? Была ли им исследована когда-то пятиокись азота, N2O5, или другие окислители кроме жидкого кислорода?» Но с момента, когда Малина прибыл в неистовую жару Росуэлла, подозрительный Годдард держал его на расстоянии вытянутой руки. Годдард показал Малине испытательную установку, но в ней не было ракеты. Пока они совершали экскурсию по мастерской, компоненты ракет Годдарда оставались завернуты в брезент. Когда Малина спрашивал об особенностях, Годдард переводил разговор на обобщения. Наконец, когда разочарование Малины стало видимо, Годдард показал ему нетронутый выпуск газеты. Это было злосчастное издание Нью Йорк Таймз, которое привело к его добровольному уединению 16-ю годами ранее. Годдард все еще «казалось, остро переживает» эту критику. Малине было очевидно, что Годдард никогда не стал бы помогать ракетчикам. Примирительно, Годдард предложил Малине приехать и работать на него, когда тот завершит свое образование в Калтехе. К тому времени, однако, Малина не будет в нем нуждаться.

Хотя он создал фундамент ракетной науки, одинокий Годдард был на грани того, чтобы быть превзойденным группами рабочих, которые умеют работать быстрее и более гибко, нежели он мог сам по себе. В то время как Годдард был связан по рукам и ногам, обязанный присутствовать при каждом аспекте своей ракеты самостоятельно, Ракетная Исследовательская Группа уже воспроизводила в миниатюре систематическое разделение труда, что будет характеризовать все дальнейшее развитие ракетного дела во всем мире: Малина имел дело с теоретическим вопросами, Парсонс и Форман – с практическим экспериментированием. Гений Годдарда не может быть отрицаемым. Он был в течение многих лет, единственным Американцем любого академического уровня, кто продвигал идею ракетного дела в науке. В свои ранние дни Ракетная Исследовательская Группа (и Американское Межпланетное Общество до нее) будет основываться на его экспериментах и воспроизводить их, по мере того как они будут стремиться уловить более тонкие нюансы науки. Но вопреки факту, что его работа предвосхищала множество технических деталей, как, в том числе, и ракеты Герман В-2, применявшиеся во второй мировой войне, нежелание Годдарда делиться своими открытиями с кем-то еще окончательно отделяло его от возможности сыграть существенно более важную роль в истории ракетного дела. Его отказ сотрудничать с другими разочаровал даже легкого на подъем Теодора фон Кармана, кто в 1967, резюмировал достижения Годдарда: «Не существует прямой преемственности от Годдарда до ракетного дела современности. Он находится на ветви, которая не дала развития и прекратила существование. Он был изобретательным мужчиной и имел хороший научный фундамент, но он не был создателем науки, и он воспринимал себя слишком серьезно.»

2 октября 1936 года Парсонс и Малина организовали вечеринку, чтобы отпраздновать их 22-й и 24-й дни рождения. Они также праздновали почти полное завершение их первого ракетного мотора после 6 месяцев моделирования и строительства. Первое испытание было запланировано на 31 Октября – Хэллоуин. Хотя оба, Малина и Карман, подчеркнули значимость теории над экспериментированием, сейчас нужны были осязаемые факты. Испытание ракетного мотора предоставит данные, которые помогут команде создать график кривой времени действия реактивной силы, понять скорости потребления топлива, и открыть, какие температуры и давления имеют место в моторе во время процесса. Испытания научат их наилучшему пути вливания топлива в мотор, тому, какая форма мотора будет наилучшей, и какой тип выхлопного сопла будет порождать наивысшую производительность.

Поскольку до настоящего момента никто не знал, какими шумными или опасными могут быть эти испытания, ракетчики хотели найти место где-то за пределами городка. Парсонс точно знал место – все еще дикие северные пределы Арройо Сэко, рядом с плотиной, зловеще названной Вратами Дьявола.

Группа только что привлекла нового члена, поскольку информация о необычном проекте просочилась в сообщество университета. Аполло М.О. Смит, всеми известный как Амо, только что начал работу над своим МА в ГАЛСИТ. Его необычное имя пришло о его отца, который, одержимый классикой и возмущенный своей неприемлемой фамилией, назвал всех своих детей в честь персонажей из греческих мифов. Таким образом, Аполло рос среди своих домочадцев с сестрой Дианой и Афиной, братьями Гермесом и Орфеем, и собакой, которая была как член семьи, Цербером. В школе Смит летал на планерах и проводил некоторое время, работая на нефтяных вышках, как взрослый. В Калтехе он обрел репутацию за свою эксцентричность, тем, что носил пробковый шлем с прикрепленным вентилятором и флюгером, так что его голова всегда оставалась прохладной. «Не то чтобы это было моим интересом, - говорил он о ракетном проекте, - но это звучало как забава.» Он принес с собой свой нефтезаводской опыт с трубопроводами и горючими веществами.

За день до Хэллоуиновского испытания, Парсонс, Форман и Малина провели часы, разъезжая туда и сюда между Лос Анджелесом и Пасаденой, собирая баки давления, фитинги и инструменты, необходимые для эксперимента. К 3.30 субботнего утра они были истощены. Они вернулись домой, чтобы ухватить 3 часа сна, и на рассвете проделали их путь обратно в Калтех, чтобы добавить последние прикосновения к ракетному аппарату. Малина реквизировал институтский грузовик, чтобы транспортировать устройство, укомплектованное одним баком, полным метилового спирта, и одним – газообразным кислородом. К 9.00 Аполло Смит присоединился к ним, так же как и Рудольф Скотт, другой Калтехский выпускник, который предложил свои услуги на день в случае, если он сможет созерцать эксперимент.

Это было в 30-и минутах пути в диких зарослях вдоль дороги, которая вскоре превратилась в грунтовку. Парсонс стоял в задней части грузовика, удерживая крайне взрывоопасный груз, поскольку тот подскакивал вверх и вниз на неровной дороге. Сразу за Вратами Дьявола они разглядели совершенное место в сухом понижение русла реки. Грузовик угрожающе возвышался над краем долины, и они начали этот непосильный труд вытаскивания баков, труб и другого снаряжения вниз на дно речного русла. Они наполнили песочные мешки грунтом и сложили их в качестве защитного барьера. Все винты и крышки труб были проверены, чтобы убедиться, что ни одна из них не расшаталась во время поездки. К часу после полудня все казалось готовым. Билл Боллэй, чья статья спровоцировала всю эту суматоху, был рядом, чтобы наблюдать за молодыми экспериментаторами, так же как и еще двое студентов Калтеха с камерами, которые приехали, чтобы заснять сцену на видео. Когда ракетчики плюхнулись в речное русло, измученные своими усилиями, один из студентов взял фотоаппарат группы. Это роскошное изображение показывает непринужденную неформальность в ходе работ. Скотт сидит в дальнем левом краю картинки, кажется истощенным и пристально смотрит в камеру. Аполло Смит, со своим вентилируемым пробковым шлемом на голове, откидывается на одну руку. Рядом с ним вытягивается Малина, смотрясь слегка раздраженным. Было ли это из-за чего-то, что сказал Форман, сидящий рядом с ним? Форман жует тростник и удовлетворенно откидывается назад, как будто он только что сделал замечание, и оно было довольно приятно ему. Парсонс вальяжно располагается в правой части фото, одетый в свой фирменный жилет, положив ноги на кусок сломанного дерева. Он ухмыляется, окруженный пыльным воздухом. Смеется ли он над шуткой Формана, или ему приятно, что он наконец-то приступает к испытанию ракетного двигателя, сложно сказать. Точно только то, что он всегда был наиболее счастлив во время экспериментов.

В центре фото стоит продукт их длительной работы, во всей своей моментной славе. Двигатель ракеты был прикреплен к рессоре, затем устанавливался на трехметровой подставке, расположенный так, чтобы пламя выхлопа вырывалось из сопла прямо в воздух. Форман смастерил мотор, менее чем в фут длиной, из блестящего дюралюминия, легкого, но прочного сплава алюминия, меди и магния, часто применяемого в авиационной промышленности и, вероятнее всего, заимствованного у ГАЛСИТ.

К этому мотору крепились 4 шланга. Один поставлял газообразный кислород, другой – метиловый спирт под давлением, третий – воду для чехла охлаждения, окружавшего мотор. Четвертый регулировал давление внутри камеры. Малина и Парсонс будут измерять реактивное движение по величине тяги, которое мотор подает на рессору: по мере того как тяга будет расти, рессорный механизм будет подвергаться давлению в прямой пропорции к производимой тяге. Тяга обозначалась на алмазно-стеклянном циферблате под камерой мотора. Датчик давления говорил о силе внутри мотора. Если она достигала слишком высокого значения, ракетчики могли прекратить подачу топлива, чтобы предотвратить мотор ракеты от взрыва. Но при всех ее тонкостях, ракета не имела свечи зажигания, чтобы привести в движение весь механизм. Эксперимент должен был начаться с простого шнура взрывателя, выходящего из мотора.

Предвосхищение разгоралось. Ракетчики присоединили и полностью привязали топливопроводы, идущие к мотору. Клапаны проверки, расходомеры и манометры были установлены на свои места. Ракетчики и их свидетели расположились за мешками с песком. Парсонс поджег шнур и бросился обратно в укрытие, а Малина и Форман включили подачу топлива и кислорода. Трубы подачи напряженно щелкали, когда жидкость и газ вливались в них. Но порыв воздуха, поступающего из труб, вырвал предохранитель из мотора. Сейчас метиловый спирт начал пениться на все еще холодной поверхности ракеты. Ракетчики медленно поднялись из-за мешков с песком и выключили подачу топлива и кислородные клапаны. После перенастройки оборудования и опорожнения мотора, они снова притаились в своем укрытии. Парсонс теперь привязал фитиль на место и заспешил обратно. Но снова фитиль был оторван, и метиловый спирт заструился в мотор незажженным.

Разочарование группы было осязаемым. Месяцы работы ушли на этот мотор, а сейчас они даже не могли включить его. Это было, как если бы они построили автомобиль, но забыли добавить рабочую свечу зажигания. Двое студентов фотографов решили, что они не собираются дальше смотреть на действие и направились обратно в Пасадену.

Еще раз ракетчики выползли на четвереньках и облазили ракетный стэнд, сейчас залитый метиловым спиртом. Парсонс слегка протер оборудование и привязал к ракете другой фитиль. Он поджег его и иноходью устремился обратно в укрытие, ожидая, что фитиль снова может оторваться от камеры. И это было, высоко в воздухе. Однако, в падении он поджег немного спирта, все еще остававшегося на снаряжении. Желто-оранжевое пламя вырвалось из края сопла. Парсонс крутанулся вокруг себя, и ракетчики высунули головы из-за мешков с песком. Их оборудование не загоралось, оно было в огне. Как только они начали двигаться по направлению к нему, чтобы потушить пламя, одна из резиновых труб, все еще подающих кислород в камеру, высвободилась из своего соединения с мотором и закачалась пламенеющей тропой, взрывной волной устремляя стену огня по направлению к незащищенным ракетчикам. Тогда ракетчики превратились в людей и побежали через ложе долины, а пламя полыхало за ними. В конце концов, клапаны, прикрепленные к кислородному баллону, сжались, и метиловый спирт, остававшийся на установке, сгорел. Осторожно, ракетчики вернулись, чтобы осмотреть повреждения.

Это не был приятный вид. Резиновые шланги расплавились, и латунные фитинги, которые крепили кислородный шланг к мотору ракеты, оторвались. Охлаждающий водяной чехол протекал, так же как и основание никеле-стальной насадки мотора ракеты, и азотный регулятор, предназначенный для подачи топлива в мотор, испустил дух. Парсонс и другие члены группы, однако, усмехались, что называется, рот до ушей. Если бы только фотографы не уехали, они бы жаловались на то, что им пришлось демонтировать установку; а сейчас, что это была бы за картина!

В то время как они не могли зажечь ракету, огни пламени возродили их возбуждение. И это при том, как спорили они, что линия топлива действовала совершенно, не говоря уже о спасающих жизнь клапанах кислородного бака. И они начинали понимать важность степени давления, при котором топливо и кислород должны поступать в мотор. Пока они разбирали аппарат, чтобы забрать его обратно в мастерскую, они убеждали себя, что какими были ни были неудачи, их эксперимент предвещает новые испытания. Как Парсонс показал ранее, ракетное экспериментирование было чем-то наподобие наркотического пристрастия. Перехватывало дыхание от одной мысли о том, что можно улучшить ракету и снова совершить еще одну торжественную попытку. «В целом, - писал взволнованный Малина своим родителям на следующий день, - испытание прошло успешно.»

Ракетная Исследовательская Группа продолжала свои эксперименты в течение всего 1936 года вплоть до его завершения. 15 ноября, используя свечу зажигания вместо фитиля, им удалось зажечь ракету на 5 секунд. Но она сгорела высоким желтым пламенем, указывая не неполное сгорание, при этом присутствовал небольшой шум. Секундами позже, кислородный шланг загорелся, снова засоряя все части мотора горелой резиной. К концу ноября мотор был починен и готов к новому испытанию. Были изготовлены новые насадки, и медные трубы заменили резиновые. В этот раз мотор загорелся с сильным шумом на целых 20 секунд, оттолкнувшись от установки. Ракетчики с трудом могли поверить своим глазам и ушам. Когда ракета, наконец, с шипением остановилась, Парсонс, Малина, Форман и Смит выползли из-за их мешков с песком и неистово торжествовали.

В 1937 году, 16 января, среди эпидемии гриппа в Калтехе, истощенные ракетчики совершили свое 4-е испытание. Оно было лучшим, потому что мотор ракеты возжегся на целых 44 секунды. Они подготовили свои результаты – перечислив степени давления топлива и кислорода, их вариации внутри мотора, высоту и цвет пламени, различные степени тяги, достигнутые различными соплами – и положили их перед Карманом. Хангарианский профессор был впечатлен. Поскольку они казались серьезно настроенными насчет эксперимента, он сказал, что позволит им проводить испытания маленькой масштабной ракеты на территории городка, вместо того, чтобы это делать в Арройо. Это было решением, о котором он будет сожалеть.

В то время, когда группа ракетчиков наслаждалась своим первым успехом, Парсонса посетил человек, которого он никогда не встречал – его отец, Марвел Парсонс. В ближайшие годы после того, как он покинул Лос Анджелес, Марвел жил авантюрной жизнью. Он присоединился к армии, став стрелком-чемпионом, также служил в военных частях Соединенных Штатов, которые преследовали Мексиканскую революцию Панчо Вилья по всему Мехико. Он проложил свой карьерный путь вверх по рангам, дослужившись до звания майора в рядах береговой артиллерии, филиала армии, ответственной за установление оборонительных фортов в стратегических точках вдоль побережья Соединенных Штатов. Он также и женился повторно, и у него был другой сын, Чарльз. Вместе со своей семьей он был послан служить на Филлипины на два года. Когда он вернулся в Соединенные Штаты, Марвел почувствовал, что он должен заново представиться своему давно потерянному сыну.

До этого момента четырнадцатилетний Чарльз Парсонс никогда не слышал о другой семье своего отца. «Это было как глобальный и полный сюрприз,» - вспоминал он. Этот визит был единственным разом, когда Чарльз увидел своего наполовину брата. Парсонс показал Чарльзу и их отцу его домашнюю лабораторию и представил их Элен (хотя бывшая жена Марвела, Рут, так и не появилась). Это был неловкий визит. «Мы даже не остались на трапезу,» - вспоминал Чарльз. Элен вспоминала, как Джек казался странно безучастным к встрече со своим отцом. «Он не был тронут этим визитом. Я не думаю, что он был тронут чем-то, что не является луной.»

Что Марвел думал о встрече, неизвестно, ибо по прошествии недлительного времени после этого визита, он пал жертвой странного психоза, который омрачил последние годы его жизни и воспрепятствовал любым возможностям примирения с сыном. Он пережил сердечный приступ и, из-за неправильно поставленного диагноза, был обречен услышать, что проживет 24 часа. Марвел физически выздоровел через несколько недель, но его ум навсегда был окрашен тем, что сказали ему доктора. Дата его смерти была отложена, но Марвел стал сфокусирован на собственной смертности. Его госпитальные записи сообщают, что он «упорствовал в вере в то, что его смерть была неизбежной…». Он показывал заметную эмоциональную нестабильность, мог очень легко заплакать, у него были идеи недостойности, он чувствовал себя неспособным выполнять свой долг… Он верил, что-то ускользало из его груди. Он страдал от выраженной ментальной депрессии и демонстрировал определенные иллюзии и галлюцинации. Он совершил попытку суицида и был направлен в Госпиталь Святой Элизабет в Вашингтоне, округ Колумбия, страдая от «меланхолии». Он провел остаток своей жизни там, деля пространство отделения с 7000 других безумных – среди них была и поэт Эзра Паунд – в постоянном состоянии депрессии. Ему даже не доставили радости точного пророчества. В конце концов, он отошел в мир иной от менингита в 1947 году и был похоронен на Арлингтонском Кладбище.

Парсонс увидел своего отца еще раз, когда совершал путешествие в Вашингтон, Округ Колумбия, по делу, в 1943. Этот опыт не был приятным. «Я увидел моего отца, - писал он Элен, - он был в печально болезненном состоянии. Это было несколько шокирующим.» Он не принял во внимание тот факт, что единственное наследие, оставленное ему отцом, был призрак психических недугов, скрывающийся глубоко в тайниках его изобретательного ума.

Вернувшись в Калтех, ракетчики праздновали свой удачный ход. Теперь научному истеблишменту сложно будет проигнорировать их работу, раз уж она происходила в университетском городке. Теперь они будут стараться построить более крупные и мощные ракетные моторы; возможно даже, они впечатлят кого-то достаточно сильно, чтобы получить спонсирование, ибо проект все еще был полностью оплачиваемым исключительно из собственных карманов ракетчиков. Они ограничивали себя во всем, за исключением необходимого. Сигаретные окурки тщательно хранились, и табак потом пересыпался и заворачивался заново; путешествия на концерты классической музыки были полностью свернуты. Но лишения, казалось, не трогают Парсонса. Как он напишет позже, его ракетная работа была единственной вещью, в которой он страстно желал «идти без пищи и сна, совершать адскую работу, бросать деньги на это и рисковать жизнью.» Когда она могла, Элен, которая продолжала работать в бизнесе своего отчима, выручала ракетчиков денежными авансами. В какой-то момент Парсонс даже уговорил ее сдать в ломбард бриллиантовое обручальное кольцо, которое он подарил ей, за несколько сотен долларов. Палец Элен стал легче на период, продлившийся годы.

Однажды, когда кольцо было в ломбарде, а Парсонс все еще пребывал в суровой финансовой экономии, и ему недоставало на конкретную ракетную деталь, Элен взяла реванш. Отказываясь снова одалживать ему деньги, пока ее дом не будет вычищен сверху донизу, она заставила Парсонса и Формана завязать фартуки и заняться подметанием и вытиранием пыли для зарабатывания своих денег. Элен заверила, что каждая часть дома должна быть безупречно чиста, до того как она вручит им пять долларов, которые им были нужны на их деталь ракеты.

Когда у Элен больше не было денег, Парсонс был вынужден вернуться к длительному пребыванию в пороховых компаниях. Бывало, он проводил по нескольку недель за один раз вдали от Пасадены, работая 12-часовыми сменами. Вечерами он сидел, с трубкой в руках, - новое увлечение – и писал длинные меланхоличные письма Элен, назад в Пасадену, рассказывая ей, как ему «была отвратительна его жизнь, и как он был сыт ею по горло».

Он начал предлагать «более практичные + выгодные пути зарабатывания денег» и составил список новых видов бизнеса, которые они двое должны начать вместе: библиотека эксклюзивных книг, парфюмерная лавка, магазин трубок, ресторан, или сад, подготавливающий флористов. Казалось, этот список отражает собственные любимые тенденции Парсонса, нежели практичность таких предприятий. «Я укоряю себя за исключительную недальновидность. Я мог найти любую работу в сфере парфюмерии-косметики или на фармацевтическом заводе, или в книжном магазине… Если бы я работал в этой сфере как ракета, мы, возможно, были бы уже на вершине, и я бы существенно продвинулся с моей ракетой.»

Несмотря на жалобы и его мрачное окружение, в его жизни все еще оставалось место для его естественной лирики. «Я видел солнце, опустившееся за океан. Оно было золотым, + облака были черными + с золотой бахромой по краю, + черные и золотые лучи распространялись по всему небу; это было подобно алхимическим дверям, слегка приоткрытым во время некой Грандиозной Трансмутации». И также были слова нежности к Элен. «Доброй ночи – дорогая – живи, так же, как и я, до времени, когда мы снова будем вместе – работай со мной, чтобы приблизить это время.»

К апрелю 1937, группа привлекла нового члена, китайского студента-выпускника, по имени Цйен Сю-Шен. Легкий, маленького роста и безупречно аккуратный, Цйен прибыл в Калтех в 1936. Его замечательные способности в математике побудили Кармана взять его под свое крыло незамедлительно, и Цйен быстро стал одним из его звездных учеников. Однако, его аристократическая манера – он происходил от императора 10-го века Киан Лйю Цйен – терзала других студентов-выпускников. «Он был очень строптивый, очень индивидуалистичный товарищ, - вспоминал его сосед по комнате в Калтехе, Шао-уэн Юан. – Он всегда думал, что он прав, и обычно это так и было. Но он создал себе множество врагов.» Этот дух превосходства дал 25-летнему Цйену прозвище «Сын Неба».

Цйен делил офис в городке с Аполло Смитом, который сам очень устал от того, что Цйен был «неразговорчивым» и «реально надменным». Тем не менее, когда Малина пришел поговорить со Смитом о ракетах, Цйен был заинтригован и не мог удержаться от любопытства. Какая-то часть его высокомерия возродилась, когда он обнаружил, что проект начали двое необученных, не бывших членами Калтеха мужчин, но ему удалось работать с ними настолько хорошо, насколько он мог. «Его отношение к Парсонсу и Форману было… “в любом случае они не понимают, что он делает”, но он не обосабливал себя от них», - вспоминал Малина. Хотя Цйен шарахался от экспериментирования, его можно было заметить работающим над проектом с одержимостью, в плане его изучения, совершающим расчеты и развивающим теории о технических аспектах полета ракеты, таких как сопротивление воздуха, действующее на ракету, при ее движении на высокой скорости, и влияние угла выхлопного сопла на тягу мотора. Исследования группы, ее общение с другими ракетными группами, и результаты их предыдущих экспериментов, были собраны в громоздкий том с отрывными листами, который они назвали «Библия». Они начинали строить значительный фундамент для работы с оригинальными материалами, невзирая на то, что их деятельность все еще находилась в ситуации суровой финансовой дисциплины.

В сражениях пионеров науки бывают времена, когда что-то в духе божественного провидения играет свою роль. В конце апреля Малина произносил речь на изысканиях ракетчиков калтехской еженедельной семинарской программы для инженеров и научных студентов. Он ничего не думал об этом до того, как двумя неделями позже к нему приблизился Уэльд Арнольд, ассистент из калтехской лаборатории астрофизики. Арнольд сказал, что он был очарован речью. Потом он прохладно предложил Малине невероятную сумму в 1000 долларов, чтобы помочь ракетчикам в продолжении их работы. Было одно условие: он мог присоединиться к проекту как официальный фотограф.

Малина и другие были изумлены, не только размером даяния, но и его источником. Казалось, никто из ракетчиков не был знаком с Уэльдом Арнольдом, даже в малой мере. К тому же, он был на 20 лет старше их. Более того, Арнольд едва ли был типичным благодетелем. Каждый день он приезжал из своего дома в Глендале в Калтех на велосипеде, проделывая путь в пять миль, и его работа лаборанта едва ли была хорошо оплачиваема. Но это не воспрепятствовало ракетчикам принять этот дар с готовностью. Принимая во внимание возможную опасность этой мистической неожиданной удачи, они решили не задавать вопросов о ее происхождении. И Арнольд даже не намекал об источнике денег. Через неделю после его предложения, он вернулся к Малине с первыми пятью сотнями долларов в пачке из одно- и пятидолларовых купюр, завернутых в газету. Другие пять сотен, сказал он, вскоре последуют…

Малина немедленно принес деньги к Кларку Милликану, беззастенчиво бросил их на его стол и спросил, как он мог открыть фонд при поддержке института для пользы ракетных исследований. Милликан, отвергнувший их проект годом раньше, был «ошарашен». Деньги стали известны как Фонд Ракетных Исследований Уэльда Арнольда. Ракетная Исследовательская Группа была теперь признана ГАЛСИТом не только как партнерский проект, но также как и полностью финансируемый. Его первыми членами были Парсонс, Малина, Форман, Цйен, Смит и Арнольд, их таинственный бенефактор.

Их новообретенная финансовая состоятельность, однако, не оказала решающего влияния на их легитимизацию в глазах их многочисленных научных коллег. Когда Малина пошел переговорить с Доктором Фрицем Цвики, профессор физики, и один из тех учителей, кого более всего боятся студенты городка, о некоторых поставленных теоретических вопросах их ракетных исследований, Цвики извергся нецензурными выраженьями. Малина позже вспоминал: «Он сказал мне, что я был невеждой от рождения, что я пытался сделать нечто невозможное, потому что ракеты не могут работать в космосе.» Это был тот же самый ошибочный аргумент, который Нью Йорк Таймз использовал для дискредитации Годдарда в 1920-х. Малина был задет ядовитостью атаки, но не обескуражен. Любой другой университет Америки все еще игнорировал ракетное дело как полноправную науку. Хотя ракетчики были приведены в компанию, они ни в какой мере не были частью официальной научной паствы.

Благотворительность Арнольда позволила группе большее время, в интервалах между оплачиваемой работой, концентрировать исключительно на конструировании нового мотора ракеты и испытательного аппарата. «Эта работа – великое удовольствие, - писал Малина своим родителям, - мы в предвкушении ожидаем трех недель почесывания головы.» Сейчас они планировали испытать различные оксидно-топливные комбинации внутри самого почтенного здания ГАЛСИТ. Подозрительные университетские авторитеты несколько умилостивились настойчивостью ракетчиков в том, что они собирались использовать всего лишь миниатюрный мотор для проведения испытаний: изготовленный Форманом, он имел сопло меньше дюйма в диаметре. Власть имущие мало знали о том, что ракетчики обладали сверхъестественной способностью вызывать неприятности, независимо от размера ракеты.

Субботним утром августа, когда здание ГАЛСИТ было почти безлюдным, Парсонс и Форман встретились перед его впечатляющими медными дверями. Малина и Смит занимались перекачиванием тетраоксида азота, чтобы использовать как окислитель, из цилиндра, оставленного для них на лужайке перед зданием химии. После получения примерно литра высоко-коррозийной жидкости, они попытались перекрыть клапан, но обнаружили, что его заклинило. Смит и Малина отчаянно пытались остановить дымящуюся жидкость от выплескивания, но под влиянием токсичных газов, они вынуждены были, в конце концов, отступить на безопасное расстояние. Они наблюдали, как все содержимое опустошенного цилиндра изливалось на молодую зелень лужайки, траву, увядающую и становящуюся коричневой прямо у них перед глазами. В то время как Малина и Смит перекрашивали высоко ценимый газон Калтеха, Парсонс и Форман поднимали экстраординарный аппарат внутри здания ГАЛСИТ. Он состоял из 50-футового маятника, который свисал вдоль с узкой открытой лестницы, с третьего этажа и до подвала. На конце маятника они установили крошечный ракетный мотор, соединенный трубами с баками тетраоксида азота и метилового спирта. Когда мотор воспламенился, его тяга могла быть измерена калибровкой расстояния раскачивания маятника. Аппарат и процедура были гениальной идеей. Однако, почти сразу после того, как ракета была зажжена, она погасла – герметизация была нарушена, или линия подачи топлива свободно развевалась в воздухе – и выпустила высоко токсичное облако сжатого тетраоксида азота и спирта. Снова давящиеся и захлебывающиеся ракетчики вынуждены были спасаться бегством, и было принято соглашение, что эксперименты должны быть приостановлены на день.

Чего ракетчики не осознавали, так это то, что коррозионный туман, который они выпустили, проник в большую часть здания ГАЛСИТ. Когда они снова встретились на следующий день, тщательно избегая разгневанных садовников, собравшихся снаружи здания химии, их встретил яростный штат дворников ГАЛСИТа. Едкий газ оставил слой ржавчины практически на всем металлическом научном оборудовании здания. Ракетчики были вынуждены провести остаток дня, оттирая его промасленной ветошью под мрачным надзором факультета.

Карман, слыша о враждебности своего персонала по отношению к разношерстной команде исследователей, некоторые из которых, как было отмечено, даже не являлись студентами института, выдворил их на улицу, на бетонную площадку, прикрепленную к углу здания. Здесь они сняли свой маятник с балок, которые выдавались с крыши, и построили маленькую лабораторию из песчаных мешков и гофрированного железа.

Избегнув взрывов в Арройо и удушья в здании ГАЛСИТ, Ракетная Исследовательская Группа быстро стала известна среди других студентов как «Команда Самоубийц». Парсонс взлелеял своеобразную личную химию в группе, и неформальность, с которой она работала. Это было подвижное самодостаточное тело, с членами, ответственными только за себя. Внутри группы дружелюбные трения между квалифицированными научными умами и необученным воображением были источником великолепных и блестящих идей. Результаты экспериментов вели к теории, и теоретизирование снова приводило к экспериментам. Группа знала, что испытания и промахи - это единственный путь развития и прогресса в ракетном деле. Если члены Отряда Самоубийц хотели уйти в дурном настроении, другие знали, что в один прекрасный день они вернутся. В конце концов, где еще они могли играть с ракетами весь день?

Выставив Отряд Самоубийц наружу, на открытый воздух, Карман, возможно, спас свою лабораторию от разрушения, но он также и уверился, что ракетчики получили известность. Их продолжающиеся испытания – некоторые комичные, некоторые успешные – привлекали активное внимание к городку. Громкие прерывистые хлопки и взрывы доносились из их лаборатории. «Я помню, мы бежали к окну, когда слышали взрыв, и видели одного из этих парней… выброшенного из своей хижины,» - вспоминал профессор аэронавтики Ханс Лиэпман. «Они были странной компанией, очень странной компанией.» Между занятиями в классах, другие студенты толпились вокруг группы, чтобы посмотреть их приготовления к испытаниям. Они стали таким представлением городка, что один из Отряда Самоубийц предложил, чтобы среди глазеющих студентов проводились денежные сборы, чтобы помочь финансированию их работы. Многие из калтехских студентов надеялись на феерические взрывы, но Команда Самоубийц не предоставляла таких шансов, предпочитая не рисковать. «Каждая часть наших аппаратов – это исследовательская проблема сама по себе, - писал Малина своим родителям. – Все было сделано в 5 или 6 раз более крепким, чем это необходимо. 1000 – долларовый фонд быстро сокращается.»

Ракетчики достигли известности также и за пределами городка. Газетные репортеры из местных Пасаденских изданий начали писать статьи об их группе. Заинтригованные принадлежностью ракетчиков к Калтеху, Популярная Механика издала фото их экспериментов. Тем не менее, внутри Калтехской иерархии, к ним все еще относились с осторожностью и некоторым изумлением. На семинаре ГАЛСИТ к Малине обратились с просьбой сделать обзор материалов на такую же зарождающуюся – но и достаточно несвязанную с их деятельностью тему – технологию вертолетов. «Кажется, я становлюсь местным экспертом по фантастике,» - жаловался он.

В то время как все члены группы в равной степени были ответственны за происходящее, сторонние наблюдатели проекта часто могли упустить из внимания вовлеченность Парсонса и Формана. Калифорния Тех, калтехская студенческая газета, на первой странице содержала статью о ракетных экспериментах, которая упоминала только студентов-выпускников Малину, Смита и Цйена. Вскоре после маленькая статья появилась в журнале Тайм, но снова были упомянуты только студенты Калтеха. Для обоих, Парсонса и Формана, их исключение было, вероятно, чем-то в духе удара, особенно для Парсонса, который страстно желал обрести университетское образование. Хотя ему было отказано в месте в Стэнфорде, в силу его шаткой финансовой ситуации, Парсонс, впоследствии, был принят в Университет Южной Калифорнии в Лос Анджелесе с целью посещения вечерних курсов химии. Он их посещал чуть больше года, но его непомерный объем работы в пороховых компаниях и в ракетном проекте означал, что его посещения будут эпизодическими. Теперь же, как только показалось, что он был принят в калтехскую компанию, он обнаружил, что его все еще удерживают на расстоянии вытянутой руки. Но вскоре ему предстояло найти свои умения признанными в несколько более неожиданном месте.

В то время как Пасадена нежилась в своей ауре изысканности, в нескольких милях от нее, в Лос Анджелесе, разворачивалась история, прямо из крутого остросюжетного романа Рэймонда Чандлера. Экономический крах нанес Лос Анджелесу ощутимый удар. Он страдал от высочайшего уровня банкротства в стране, и безработица была повсеместной. К 1933 году, со всеми своими Голливудскими внешними атрибутами гламура, город стал одним из самых экономически подавленных в Америке. Местные жители разорились, обнищали приезжие коммерсанты, бездомные спали на улице. Суповые кухни были переполнены, предлагая миски коричневого риса и вегетарианский суп за пенни. С бедностью пришла и преступность. Под кривой улыбкой Майора Франка Шоу, Лос Анджелес был искусно вовлечен во взращивание порока. С того времени как Шоу был избран в 1933, как демократ, обожествляющий Рузвельта, вместе стали процветать и попрошайки, и исполнители коррупции. Проституция благоденствовала, азартные игры были повсеместны, а взяточничество было образом жизни. Полиция шла на подкуп, а шеф полиции, Джеймс Дэвис, открыто хвастался о своей политике «сначала-стреляй-потом-задавай-вопросы». Даже окружной прокурор работал под обвинением в уголовном преступлении. К 1937 году было установлено 600 функционирующих борделей, 300 игорных домов, 1800 нелегальных букмекеров, и 23 тысячи запрещенных игровых автоматов были рассыпаны по городу.

Это было предоставлено группам реформы, основанным в частном порядке, таким, как CIVIC (Citizen Independent Vice Investigating Committee – Независимый Гражданский Следственный Комитет по Противодействию Пороку), организация, основанная реформистом, владельцем кафетерия, Клиффордом Клинтоном, с целью бросить вызов этой коррупции. Среди слухов о коррупции в местном самоуправлении, CIVIC фигурировал наиболее заметно в теме назначения Джо Шоу, брата Майора Шоу, его «личным секретарем», что было прикрытием его действительной роли главного организатора Городского Совета. В 1937 Клинтон предоставил составу присяжных большой окружной отчет, выдвигающий обвинение в том, что местное самоуправление безнадежно коррумпировано, и выявляющий более тысячи преступных группировок рэкита в проституции и игорном бизнесе, предположительно находящихся под защитой администрации Шоу. В подтверждение этого, Клинтон предоставил шквал ругани от всех тех, кто имел долю в «пироге» Шоу, наиболее это касается Лос Анджелес Таймз, которые провозгласили Клинтона, не Шоу, «Врагом Народа №1». (Шоу лично устроил широко распространенную продажу бывшей собственности газеты.)

В возмездие за этот отчет, дом Клинтона подвергся бомбардировке. Его жена и дети едва спасли свои жизни. Когда в полицию обратились с просьбой расследовать это преступление, она заявила, что Клинтон сфабриковал взрыв в качестве публичного эффектного выступления. Его кафетерий был забросан зловонными бомбами и окружен чиновниками регулирования здравоохранения, утверждающих факт антисанитарных условий. Множество низменных исков было составлено против него «постоянными посетителями» его кафетерия, утверждающими, что они подверлись пищевому отравлению. Но не только Клинтон подвергался атаке. 14 января 1938, Гарри Раймонд, бывший служащий Лос Анджелесского Отделения Полиции (LAPD), ныне действующий как частный детектив для CIVIC, организации Клинтона, нажал кнопку запуска своего автомобиля и воспламенил бомбу, находившуюся под ней. Автомобиль был разрушен, гараж был разнесен на куски, но Рэймонд как-то – невзирая на кровотечение от более чем 50 ранений в голову и тело – выжил. Даже этот пресытившийся город был в шоке, когда очевидность указывала не на кого иного, как Капитан Полиции Эарл Кинетт, глава полицейской интеллигенции, как на виновника. Кинетт был арестован вместе с двоими своими детективами и обвинен в покушении на убийство.

Судебное следствие началось 12 апреля и полностью завладело сферой новостей по всему Западному Побережью. Сторона обвинения немедленно заявила, что все пути бомбардирования автомобиля Рэймонда ведут к самому Майору Шоу. В течение последующих трех недель, по мере того как собирались свидетели, специальный прокурор начал получать угрозы бомбардировки, и полицейскому химику должна была быть предоставлена вооруженная охрана. Напряжение возрастало до 9 мая, когда прокуратура пригласила для дачи показаний самого младшего свидетеля: Джона Уайтсайда Парсонса.

Жизненно важной уликой был кусок шнура взрывателя, такой же, что использовался при взрывании машины, найденный в гараже Кинетта. Теперь прокурорам надо было показать, какая разновидность бомбы могла быть сконструирована с использованием этого шнура взрывателя, и могла ли эта бомба использоваться в покушении на Рэймонда. Когда они обратились в Калтех, им сообщили, что если им нужно было знание о взрывчатых веществах, тогда 23-летний Парсонс был их наилучшим вариантом. То, что Парсонс был в таком почете у сотрудников Калтеха, несмотря ни на его возраст, ни на его неофициальные связи с университетом, свидетельствует о его экстраординарных знаниях в химии.

По мере того, как он развивался от взрывания туалетов в военной академии до запуска ракет, Парсонс изучил, как контролировать взрывчатые вещества, умерять их силу, и распознавать их характер. Для него взрыв был не жестоким и бессмысленным выплеском энергии, а танцем экспрессивности, который можно изучить так же, как кто-то изучает симфонию. Он также знал, какие химикалии было сложно раздобыть, какие могли безопасно храниться, какие были слишком мощны, а какие недостаточно сильны. Он прочитал не только исковерканный автомобиль и разрушенные стены, но и взорванный корпус самой бомбы, так ясно, как книгу. Действительно, это был малый размер этих фрагментов, собранных на месте взрыва, что дал ему его самый важный ключ.

Увидев столь много его собственных ракетных взрывов, и будучи вынужденным собирать после них кусочки, Парсонс слишком хорошо знал, что разные виды топлива делали с разными каркасами. Носитель бомбы в корпусе Кинетта был разорван на крошечные кусочки. По проведении многочисленных испытаний, он сузил спектр возможных эксплозивов до фугасного (высоко-взрывчатого) бездымного пороха на основе нитроцеллюлозы, подобного тому, который он помогал создавать в пороховых компаниях Галифакс и Геркулес. Более того, Парсонс даже решил использовать его как топливо для своих собственных ракет.

Парсонс сконструировал бомбу, которая, по его прогнозам, наиболее напоминала ту, которая использовалась во взрыве автомобиля Рэймонда. Потом, сопровождаемый специальным прокурором суда, он взорвал ею старый Крайслер. Результаты взрыва, особенно, размер фрагментов каркаса бомбы, оказались почти идентичны тем, что были найдены на месте покушения на Рэймонда. Его свидетельство оказалось достаточно хорошим для прокуратуры: Он должен стать свидетелем.

Его появление в суде сопровождалось шквалом статей и картинок. Возможно, он был одним из многочисленных ученых, вызванных в качестве свидетеля, но только он был юным и харизматичным. Самым важным, с точки зрения газет, было то, что он взрывал вещи. ЭКСПЕРТ ПО ЭКСПЛОЗИВАМ СОЗДАЕТ МАКЕТ БОМБЫ, читали в Лос Анджелес Таймз; МУЖЧИНА ИЗ КАЛТЕХА РАССКАЗЫВАЕТ О БОМБАХ, трубили Пасадена Стар-Ньюз.

Парсонс принес точную копию бомбы в место дачи свидетельских показаний. Шесть дюймов в длину и три дюйма в диаметре, она была сделана из чугунной водопроводной трубы; он отметил, что фрагменты настоящей бомбы имели на себе следы в форме «резьбы» - желобков, сделанных для соединения труб. Макет выступил убедительной уликой с точки зрения криминалистики и главным «ружьем» на сцене судебного заседания. «Появление бомбы, что смотрится как очень конкурентоспособный бизнес-товар, в руках штатского свидетеля вчера поздно вечером, вызвало беспорядки в суде», читали в Лос Анджелес Таймз. Бомба оказалась такой реалистичной, а ее описание Парсонсом столь устрашающим, что председательствующий судья был неуверен, содержал ли макет взрывчатку, или нет. Он отказался позволить составу присяжных прикоснуться к ней, исходя из соображений безопасности. «Это была очень колоритная улика», - хмыкали Таймз. Это также было примером того, каким убедительным и неотразимым может быть Парсонс.

Возможно, думая, что юность Парсонса может быть прорехой в броне стороны обвинения, команда защиты Кинетта начала с ним яростный перекрестный допрос. Если бы они могли дискредитировать «юного эксперта», это стало бы серьезным препятствием для обвинения. Но Парсонс снова превосходно выступал в свете прожектора. Он даже выиграл одобрительный смех из рядов тесно сидящих зрителей своей невозмутимой подачей материала перед лицом все более разочаровывающейся защиты. Когда Парсонса спросили, какова взрывная скорость тринитротолуола, судебный стенограф был смущен произношением этого слова. Парсонс прохладно предположил, что более применимая аббревиатура этого слова, «TNT», может все это облегчить. Галерея, просидев часами в атмосфере технического жаргона, разразилась смехом.

Парсонс покинул место дачи свидетельских показаний с высоко поднятой головой, его статус «эксперта» был подтвержден. 16 июня 1938, Кинетт и двое его ассистентов были осуждены и отправлены в Сан Квентин. Этот случай был столь убийственным в глазах голосующих Анжелесцев, что вскоре после этого Шоу стал первым в истории Соединенных Штатов мэром большого города, кто был буквально вышвырнут из своего офиса, будучи смещенным со своей должности. Для Парсонса этот случай был личным триумфом. Он не только высветил его чудесные химические знания, но также и побудил его признание в качестве благонадежного члена научного сообщества. Калифорния Тех упустила возможность упомянуть его в своих статьях о ракетных исследованиях, но во время Кинеттского судебного дела он появился на страницах всех крупных газет Западного Побережья, не только как научный эксперт, но и как человек Калтеха.

телема, агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"