Перевод

Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога.

Маски Бога

 

 

Глава 5

 

БУДДИЗМ В ИНДИИ

 

 

 

I. Герой в призме Восточного и Западного видения

 

Четыре десятилетия назад Мигель Асин-Паласьос, католический священнослужитель и профессор арабского языка в Мадридском университете, вызвал фурор в Европейской мире, показав в своей работе наличие влияния мусульманских источников на Божественную комедию Данте. Проанализировав во всех подробностях многочисленные источники, повествующие о видении пророком Мухаммедом во сне чистилища, рая и ада, он выявил достаточно свидетельств, чтобы смело заявлять о наличии взаимосвязи между ними; более того, он также провел аналогии с материалами, представленными в зороастрийских писаниях Персии, а также сценами из суда души Осирисом из египетской Книги мертвых.  В частности, особый интерес для нашего предмета изучения представляет упоминание в его труде персидского первоисточника, в котором речь идет о стараниях, причиняемых холодом, которым души подвергаются в нижайшем из адов, соответствующим тому в кругах Данте. "Стоит ли упоминать", отмечает отец Асин, "что в библейской эсхатологии нет и намека на истязание холодом в аду. Однако мусульманская доктрина помещает его на один уровень с истязанием огнем. ... Внедрение этого типа истязаний в мусульманское видение ада ... обусловлено ассимиляцией зороастрийских верований исламом. ... Возможно впервые оно было представлено зороастрийцами, обратившимися в исламскую веру." "Кроме того, истязание холодом", добавляет он, "также присутствует в буддийской картине ада." И, как только что было выявлено нами, оно имеет место и у джайнов.

В основе всех, как Западных, так и Восточных представлений о "многоуровневости" небес и ада и вселенской горой между ними, лежит месопотамское представление об устройстве вселенной, в рамках которого, как было нами отмечено, зиккурат олицетворяет собой вселенскую ось о четырех углах, повернутых к четырем сторонам света, над которой, на высочайшем из небес пребывает верховное божество Ан в окружении блистательного общества других божеств. Именно в этой возвышенной обители покоятся "древо жизни", а также "вода и хлеб бессмертия"; сразу же под ней, в области срединных небес, мы находим божественный архетип царственного правителя -божество, чью волю на протяжении длительного хода месопотамской истории со всеми ее потрясениями попеременно выполнял ряд "божественных наместников", первым из которых, по видимому, был Энлиль (главенствующее божество шумерского города Ниппур), за  которым следовал Мардук-бел (покровительствующий Вавилону времен Хаммурапи), Ашшур (отвечающий за Ассирию) и, среди множества других, Яхве (благодетель древних иудеев). В своей божественной обители, окруженный сонмом блистательных божеств (иными словами, ангелов), ежегодно представляет он Таблицы судьбы. Обитель эта венчает семь уровней небес, которые и олицетворялись в ассирийский период (о. 1100 - о. 630 г. до н.э.), семью ступенями зиккурата, в то время как чтобы приблизиться к ужасающей богине Эрешкигаль в ее "Обители без возврата" требовалось преодолеть семь врат.  В этой мрачной обители, которая также зовется Араллу, бродят ужасающие твари, а также, в форме уродливых птиц, там пребывают души, которые не были погребены должным образом.

Так мы наблюдаем в иконографии шумерских иератических городов-государств (первых в своем роде), процветающих в месопотамской долине в период о. 3500-2000 гг. до н.э. и являющихся древнейшими центрами развития цивилизации то ядро, которое стало общим для представления устройства вселенной мифологиями Востока и Запада. Очевидно, что в процессе дифференциации они, с течением времени, отделились друг от друга и претерпели значительные изменения. Для западных верований характерен тот акцент на значимость индивидуума, который царит и в нашем общественном укладе - каждой душе отведено одно рождение, одна смерть, одна судьба, один шанс на становление и, таким образом, будь то в аду, чистилище или раю, наблюдателю не составит труда установить личность покойного. Речи, с которыми Мухаммед обратился в раю к его верным и отважным сподвижникам напоминают обращение Данте к тем обреченным и освобожденным душам, с которыми он повстречался на своем пути. Так же обстоит дело и с греческой и римской мифологиями, главные герои которых Улисс и Эней по прибытии в мир мертвых также имели возможность побеседовать со своими покойными друзьями. Однако на Востоке подобной перманентности личности не наблюдается. Здесь в центре внимания находится не индивидуум, но монада - претерпевающая реинкарнации джива, которой индивидуальность не свойственна как таковая; подобно кораблю бороздит она волны мироздания: сегодня червь, а завтра бог, сегодня король, завтра раб.

Однако, как отметил Генрих Циммер, ни на райских, ни на адских уровнях Восточной мифологии, которые изобилуют бесконечным множеством живых существ, не найдем мы того, кто помнил бы о своей земной индивидуальности. Некоторые могут припомнить, что страдают в данный момент из за того, что когда-то совершили такое-то действие там-то, однако по большей части они этими вопросами не интересуются и полностью погружены в переживания настоящего момента.  Подобно тому, как собака абсолютно удовлетворена тем положением, в котором она оказалась и довольствуется своими собачьими радостями (или подобно нам самим, столь завороженным деталями нашего тленного бытия) довольствуются своим текущим положением существа всех измерений индуистской, джайнистской и буддийской мифологий. Они не могут вспомнить о своем прежнем рождении, о тех "одеждах", что носили в бесчисленных прошлых жизнях и потому идентифицируют себя исключительно со своим текущим положением. Положением, которое, согласно индийской точке зрения, вовсе не отражает их сущности.

Западный герой - личность и из этого неизбежно выходит трагичность его образа, поскольку будучи таковым, он особенно мучительно претерпевает агонию факта бренности своего существования; Восточный герой - монада, в сущности своей не обладающая характером, однако являющаяся олицетворением вечности, нетронутой либо же успешно сбросившей с себя оковы иллюзорных энергий бренного мира. Подобно тому как на Западе ориентированность на личность нашла свое отражение в представлении и самого Бога в качестве личности, так и на Востоке всепоглощающее ощущение абсолютной безличностности вселенского Закона, который поддерживает и гармонизирует все сущее, низвела само понятие индивидуальности до уровня полной незначительности, случайного стечения обстоятельств.

В истории распада двух этих миров, до сих пор весьма смутной и таящей в себе множество неразгаданных загадок, немаловажная роль отведена персидскому Зороастру и зарождению его прогрессивной, этически ориентированной и строго дуалистической мифологии, которая, по состоянию ее изученности на данный момент, определенно находится на Западном берегу нашей пропасти, однако очевидно уходит корнями, по крайней мере частично, к той же мифологии, что и Веды. По большей части этот вопрос будет рассмотрен мною в томе, посвященном Западной мифологии. Однако доктрину Зороастра следует упоминуть и тут в качестве примера воздействия персидской мысли как буддизм, так и на индуизм, а потому ниже мы выведем несколько основных моментов, наличие которых неизбежно привело к ее отколу, а вместе с ней - и всего Запада.

Одним из первых и наиболее радикальных нововведений (которое, насколько мне известно, появляется здесь впервые за всю историю развития мифологии) стало представление о прогрессе, а не упадке хода развития вселенской истории. Как было отмечено ранее,* согласно зороастрийской версии создания мира, бог сотворил чистое сияние, в которое обманом проникла частица зла, по природе своей независимая от первого, и так было положено начало вселенской битве, которая идет по сей день; однако ей не суждено длиться вечно - она закончится победой света над тьмой, в результате чего на земле навеки воцарится Царство Правды. Здесь не существует представления о бесконечном повторении.

Вторым радикальным нововведением, которое отделяет эту мифологию, в частности, от индийской, стала та ответственность, что накладывается на индивидуума, который, обладая свободой воли, должен теперь сам выбирать, будет ли он сражаться на стороне Света и если да, то как он может способствовать ему в этом бою - делом, мыслью или словом.

"Слушайте ушами, увидьте пламенным помыслом Возможности выбора решения каждого мужа для себя лично Прежде Великого Суда, ожидая, что он будет объявлен нам."

И, наконец, третьим фундаментальным принципом Зороастрийской веры, который не просто отделяет, но кардинально противопоставляет ее индийской, является постулат о том, что для достижения высшей цели требуется полная вовлеченность индивидуума в события окружающего мира (в противовес индуистской отрешенности от бытия). Индивидуум, который по доброй воле возложил на себя обязанность мыслить, говорить и действовать для поддержания Лучшего со всем рвением посвящает себя не лесу, но деревне. Для зороастрийца мир вовсе не безнадежен. Полагаю следует особо отметить тот факт, что в иконографии развитого зороастризма в качестве образа, олицетворяющего вселенское зло, темного антагониста морального устоя выступает правитель-тиран Ажи-Дахак, "Дьявольский Змей", из-за плеч которого выступает два змея, а именно так, напомним,  изображают джайны своего Спасителя Паршву. Я склонен видеть в этом не просто случайность. Ведь религия джайнов, подобно зороастрийской, придерживается постулатов абсолютного и бескомпромиссного дуализма. Ни в одной из этих двух противопоставляющихся систем не существует и намека на "Таинство двух заключивших союз", в соответствии с которым Добро и Зло (в зороастризме), джива и а-джива (в джайнизме) должны будут воссоединиться за кулисами той вселенской арены, на которой разыгрываются их постановочный бой. Два верования отражают друг друга как кривое зеркало и каждой из них соперница видится воплощением обмана. Если в индийской системе единственный путь к спасению лежит в отрешенности монады от окружающего ее мира, который  вершит свой бренный круговорот, то персы  напротив уверены, что только полная вовлеченность каждого человека в общую борьбу за Бога может привести к достижению весьма реальной и нисколечки не бренной цели установления порядка на земле. Более того, в зороастрийских текстах мы находим весьма недвусмысленную, явную и прямую критику философских идеалов, подобных тем, которые мы только что продемонстрировали при описании религии джайнов:

Истинно говорю я тебе [заявляет повелитель света Ахура Мазда своему пророку Зороастру],  женатого Я назову выше, чем тот, кто живет аскетом, селянина - чем тот, кто вне села, имеющего сына - чем тот, кто бездетен, богатого - чем тот, кто небогат;  Тот из двух мужей скорее Благой Помысел обретет, кто мясом живот насыщает, нежели тот, кто не (делает) этого - он почти мертв, а тот ценен на стоимость дирхама, ценен на стоимость мелкой скотины, ценен на стоимость крупной скотины, ценен на стоимость человека.  Ибо он побеждает Асто Видоту [разложение], побеждает умело пущенную стрелу, побеждает зиму, облаченный в самую малую одежду, побеждает злобного смертного - тирана, срубая ему башку, побеждает неправедного постящегося обманщика.

Как было сказано ранее, точные даты жизни Заратустры не установлены. Более того, до сих пор остается без ответа вопрос, поставленный профессором Джеймсом Дармстеттером уже в 1880, а именно: "был ли Заратустра человеком, возведенным до божества или божеством, низведенным до уровня человека". Касательно датировок мы можем быть уверены лишь в том факте, что Дарий I (правил в период с 521-486 гг. до н.э.), который является современником Махавиры (погиб о. 485 г. до н.э.) и Будды (563-483 гг. до н.э.), Эсхила (525-456 гг. до н.э.) и Конфуция (551-478 гг. до н.э.) подписался в 520 г. до н.э. в своей трехъязычной клинописной надписи в Бехистуне (составленной на персидском, эламитском и аккадском) в качестве преданного зороастризму: "Милостью Ахура Мазды я правитель."

Тогда персидская империя простиралась от греческих Ионических островов (сатрапия I) до Пенджаба и Инда (сатрапия XX). Все древние миры Египта, Месопотамии, Финикии, азиатских греков и долины Инд были объединены в одну прогрессивно и агрессивно вдохновленную международную нацию: первую в своем роде в мировой истории. Таким образом персидским ответом горестности бытия (современным трагическому Эсхила, аскетическому Махавиру и благоразумному Конфуция) стало возведение грамотно организованной прогрессивной мировой империи с Богом во главе угла. Оживленные торговые пути и многочисленные дороги вели из Индии в Грецию. Общая политика терпимости способствовала восстановлению разрушенного халдеями храма в Иерусалиме. Были восстановлены божества множества разрозненных народностей. Искусство процветало. Всюду возводились новые города и царственные дворы. На какое-то мгновение и правда показалось, что в персидском Царе Царей воплотился сам Вселенский правитель.

 

II. Другие города-государства: о. 800-500 гг. до н.э.

 

Как было рассмотрено нами ранее, в Греции функцию ариев, которые победоносно ворвались в Индию на своих грохочущих колесницах во втором тысячелетии до н.э., выполняли многочисленные и разнообразные охотничьи и скотоводческие воинственные группировки, последствия чьих разрушительных набегов на территорию Эгейского побережья археологи прослеживают на протяжение с о. 1900 до о. 1100 гг. до н.э. Профессор Х.Г.Л. Хаммонд так описывает тех, кто оставил свои следы на берегах южной Греции и Крита:

 

Конечное негативные моменты существуют и их довольно много. У захватчиков не имелось самостоятельного стиля в росписи керамики, как и других признаков развитой цивилизации. Они не оседали в городских поселениях. Очевидно, изначально они вели кочевой образ жизни, жили в палатках и хижинах, пользовались деревянными принадлежностями и поклонялись деревянным статуям. Их ранние поселения были невелики по размеру. Они с пренебрежением относились к обычаям Микенской цивилизации, а потому должно быть пришли с территорий, находящихся за ее пределами. 

Учитывая то, что им удавалось успешно покорять развитые центры Микенской цивилизации, мы можем заключить, что они были физически сильны и хорошо организованны. Возможно, они также обладали неким превосходящим оружием, однако в вопросе культурного развития они значительно отставали от покоренных ими народов.

 

Несомненно, под это описание подходят так же и пастушеские племена, которые пронеслись через долину Инд неся за собой смерть и разрушение для двух древних городов-государств, принадлежащих к расцвету бронзового века там - Хараппы и Мохенджодаро. Однако, если эгейские захватчики вступали в мир все еще процветающих и могущественных архаичных империй, индийские, преодолев и оставив позади себя две и так уже обветшалые крепости, в которых сохранился разве что намек на организованность и устройство, увидели перед собой лишь сравнительно невежественные племена обитающие в джунглях: охотников и собирателей - тех, кого они с глубоким презрением окрестили "дасами". Далее отметим, что к 1200 г. до н.э. греки уже овладели искусством обработки железа; арии же нет. И, наконец, отрадные для глаза воды Средиземного моря, кишащие многочисленными судами, манили греков, поощряя их стремление к покорению далеких земель и поддерживали в них постоянную настороженность, необходимую для защиты от тех, кто вздумает покорить их земли, в то время как пустынные долины Азии, защищенные непреодолимыми горами, свысока взиравшими на все ничтожные "победы" у их подножья и готовые в любой момент перечеркнуть их своей мощью, способствовали формированию в уме картины мира скорее величественной, чем прекрасной.  Поэтому, в то время как божества и мифы древних европейских культов принимают (по мере того, как человек все более обретает уверенность в окружающем его мире, где он может чувствовать себя как дома) все более антропоморфные черты, в Индии восторженное, исполненное великого страха восприятие их в качестве чрезвычайно могущественных, обладающих сверхъестественными способностями и трансцендентных по  отношению к миру сил было доведено до такой степени, что понятие человечности полностью искореняется из сердца человека и заменяется бесплотным образом Бога.

Теперь древний мир с его иератическими городами-государствами остался только в воспоминаниях, да и те весьма смутные. Однако, хоть многие города и пали, какие-то сохранились - например те, что находятся на Западе. Однако в Индии не осталось ни одного. Ведь если греки отстраивали на руинах древних городов свои собственные строения из кирпича, гипса и камня, ведические арии Пенджаба и долины Ганги пользовались материалами куда более недолговечными, чтобы оставить для нас намеки на свое существование. Потому период их процветания вплоть до о. 800 г до н.э. остается для археологии недоступен. Не оставили они также и никаких письменных свидетельств своего образа жизни. Основываясь на Илиаде и Одиссее, мы можем составить себе некоторое достоверное (за упущением некоторых сверхъестественных деталей) представление о том, какова была Греция в период расцвета геройского века, многочисленными археологическими свидетельствами которого мы, к тому же, располагаем. С другой стороны индийские эпосы - которые, как было нами продемонстрировано, постоянно варьировались и видоизменялись вплоть до пятого века н.э. -  представляют нам лишь весьма смутную, гиперидеализированную и пропущенную через призму жреческого видения картину мира и народов ведического века; мы бы и рады были услышать больше о  быте, ритуалах и военном облачении тех, для кого Индра умертвил дракона, освободил воды семи потоков, "сделал услужниками темноликих "дасов" и способствовал тому, чтобы их цвет пропал", однако не тут  то было.

Однако, что касается эпохи следующей сразу за той ведических ариев, здесь мы имеем многообещающий археологический прорыв, совершенный в верхней области долины Ганги около десятилетия назад, когда в восьмидесяти милях к северо-востоку от Дели, в Хастинапуре, был обнаружен курган с отлично прослеживающимися слоями, представившими нашему вниманию последовательность из трех совершенно отличных друг от друга типов керамических изделий, а именно:

1. Изделия, окрашенные охрой датирующиеся приблизительно о. 1000 г до н.э., с которыми ассоциируется также медная утварь. "Создается впечатление", отмечает сэр Мортимер Уилер, "что они предшествуют ... развитию полноценного городского комплекса в этой области."

2. Изделия, имеющие серую окраску, датируемые Уилером приблизительно восьмым- пятым веком до н.э. - отличительные изделия типа бронзового века, во множестве сконцентрированные в области "двуречья" (доаба) Ямуны-Ганги, однако распространившиеся также вплоть до Пенджаба на западе и Удджайна на востоке: выполненные с помощью гончарного круга и отлично обожженные, они украшены линейными и точечными узорами, концентрическими окружностями, спиралями, сигмами и свастиками обычно черного, но иногда также и красного цветов. "Если сделать попытку включить ариев в сложившуюся картину", пишет Уилер, "можно предположить, что Серые изделия знаменуют вторую фазу их вторжения в Индию, когда, пройдя через Пенджаб, они вступили и подчинили своему влиянию центральную область доаба Ганги-Ямуны, вдохновленные и несомненное прихватившие с собой парочку мастеров из долины Инд и границы Белуджистана."

Это была эпоха брахманов и главных Упанишад, правителей Аджаташатру и Джайбали и, возможно также, той великой войны, которая в качестве отголоска пришла к нам в виде Махабхараты и которая, подобно войнам Алой и Белой роз в Англии, ознаменовала собой окончание аристократического феодального века. По окончании этой разрушительной войны термин вира, "герой" больше никогда не применялся по отношению к воинствующим наездникам колесниц, но только к йогам, как, например, по отношению к Махавире, Великому (маха) Герою (вира) - последнему из Спасителей джайнов.

Северные полированные изделия черной окраски - в высшей степени изящные изделия выполненные на гончарном круге, полированные, напоминающие стальные и ассоциирующиеся с началом применения железа; ориентировочно датируются пятым - вторым вв. до н.э. т.е. начиная с периода Будды (563-483 гг до н.э.) до императора Ашоки (правил о. 268-232 гг. до н.э.): по всей видимости был доминирующим типом в Бихаре - регионе, где начинал распространение своего учения Будда, откуда, благодаря многочисленным победоносным походам Ашоки и его ближайших предшественников, был перенесен на запад к верхнему Пенджабу (Таксила), на восток к Бенгалии и Ориссе и на юг к Амаравати и Насику. 

Расцвет городов в Индии соотносится с последними двумя из трех представленных типов: городов, выполненных не из кирпича и камня, но из дерева с укреплениями, выложенными из бревен внушительной величины. Что касается расписных изделий серой окраски, можно предположить (пишет Уилер) "что они соответствовали комфортному и отлично организованному городскому устройству в долине Ямуны-Ганги в период около первой половины первого тысячелетия до нашей эры ... того устройства, которое является характерным для описаний Махабхараты ...: складывается картина богатых и завистливых династий и политики, основанной на неограниченном доступе к плодородной почве и отлично обустроенном водном сообщении."  Затем, о. 500 г до н.э., который соотносится с комплексом северных полированных изделий черной окраски: "искусство обработки железа, вне всяких сомнений представленное Персией, где оно к тому времени было известно уже как пять или шесть веков, распространилось по всей области. ... Последующее вступление в обиход монетной системы, которая также была представлена Персией, выдает повышение коммерческого интереса в области" и, согласно заключению Уилера, со времени своего основания, которое отмечено для нас появлением северных полированных изделий черной окраски, эта цивилизация долины Ганги "на протяжение веков процветала в том неизменном состоянии, которое не так уж сильно поколебалось даже с наступлением эпохи современности."

Снова обратившись к Греции, расположенной на противоположной оконечности Персидской империи, мы можем отметить постепенное повышение там начиная с о. 800 и заканчивая о. 500 гг до н.э. числа секулярных (в противоположность иератическим) монархических городов-государств, разбросанных на всей протяженности от Афин до Бенгалии: буквально сотни крошечных суверенных единиц, каждая из которых располагала собственными крепостными стенами - настоящие города под управлением царственных семей с их опытными советниками, советами граждан, дворцовой армией, храмовым духовенством, крестьянством и элитарным торговым классом, магазинами и многочисленными жилищами и даже, в ряде наиболее процветающих из них, собственными парками и памятниками. И вот, в определенный момент, в этих чудных городках начинают появляться странствующие мудрецы в сопровождении небольших группок ближайших последователей, каждый из которых свято верит, что ему удалось раз и навсегда разрешить загадку причины наших страданий: Капила (возможно о. 600 г до н.э.), Гошала (приблизительно 535  г до н.э.), Махавира (погиб в о. 485 г до н.э.), Будда (563-483 гг. до н.э.), Пифагор (о. 582-500 гг. до н.э.), Ксенофан и Парменид (оба также принадлежат к шестому веку) и Эмпедокл (о. 500-430 гг. до н.э.), который "бессмертному богу подобясь средь смертных, шествовал окруженный почетом, как то подобает, в зелени свежих венков и в повязках златых утопая." За ними смутно виднеются величественные образы, о которых невозможно с точностью сказать, были ли они людьми или же богами: Паршва (872-772 ?) и Ришабха, Орфей (датировка неизвестна) и Дионис. В учениях этих мудрецов, как в Индии, так и в Греции, появляется ряд характерных тем, которые полностью отсутствовали в ранней мифологии ариев. Например: представление о колесе перерождения, которое является для Орфизма столь же фундаментальным, как и для индийских верований; представление о том, что душа и тело отличны ("тело есть гробница" говорили орфисты) и о том, что душа может освободиться от оков тела посредством аскетизма; представление о грехе и его последствиях в виде адских мучений и о добродетели, которая ведет к экстазу, а затем к абсолютному знанию и освобождению. Гераклиту (приблизительно 500 г до н.э.)  жизнь виделась в качестве вечного огня, как и Будде (та же датировка) в его Сутте об огне. Учение о первоэлементах является общим для двух традиций: порядок огонь, воздух, земля и вода у греков или же воздух, огонь, вода и земля в индийских верованиях. Образ вселенского яйца и вселенского танцора был столь же близок орфийцам, как и индийцам. Уже Фалес (о. 640-546 гг. до н.э.) заявляет о том, что вселенная обладает душой и наполнена духами. А в Тимее Платона облик вселенского тела описывается по большей части так же, как у джайнов, в качестве "Живого суще­ства, кото­рое объ­ем­лет все осталь­ное живое по осо­бям и родам как свои части."

Ранее мы уже отметили тот факт, что у примитивных охотничьих народностей имеется представление о бессмертии индивидуальной души, которая не рождается и не погибает, но лишь приходит и уходит, преодолевая завесу миров и так сменяя одно тело за другим. Мы также проследили развитие в древности на Ближнем Востоке идеи о иератическом городе-государстве, каждый аспект жизнедеятельности которого соответствует идеальной и математически упорядоченной схеме, которая предопределена ходом небесных тел и может быть поведана ими. И далее мы отметили появление в о. 1750 г. до н.э. в двух ведущих центрах того времени - Месопотамии и Египте трудов, исполненных причитаний, сомнений и вопрошаний.

Так было положено начало бурному тысячелетию. Древние верования бронзового века, по большей части распространенные в условиях деревенских поселений, уступают место новой зарождающейся цивилизации, на огромной территории которой раскинулось огромное множество городов под управлением теперь уже светских, а не божественных правителей. А в этих городах люди промышляют отнюдь не зеледелием. Нам говорят о торговцах, профессиональных ворах, ростовщиках, ремесленниках всех мастей, судьях и классе клерков, моряках, караванщиках, трактирщиках, надзирателях и военных офицерах. Для них древние ритуалы повышения плодородия или же царственные ритуалы, направленные на достижение победы в бою не невыполнимы; они попросту бесполезны. Таким образом на этой обширной территории сформировалась готовность к восприятию нового подхода к дарованию человечеству высшего блага. Оторванные от почвы, а также необходимости добывать себе пропитание посредством охоты, люди, населяющие эти древние города были достаточно искушенными, наверняка имели свободное время и были окружены значительной роскошью, в результате чего, очевидно, были подвержены неврозам. Это неизбежно повлекло за собой появление новых "прозревших", чьи учения потому были так действенны, что они на своем опыте и лично подверглись перипетиям своего времени — это были первые систематические психологи своего времени и, во многих отношениях, лучшие. Везде они пользовались все теми же инструментами: древними ритуальными знаниями, унаследованными из иератического прошлого, с их концепцией о скрытой гармонии и равенстве, объединяющих сферы микро- и макрокосма и выходящим из них представлением о том, что резонанс, происходящий в процессе совмещения этих сфер, имеет магическую потенцию. Однако теперь все это применялось не с магической целью (управление погодой, посевами, привлечение благ и долголетия), но с психологической (detente и гармонизация психики) и социологической (интеграция индивидуума в новое общество, выстроенное на секулярных, а не иератических ценностях). Так сформировались идеальные условия для формирования новой зоны мифогенизации: "обширная, идентичная на всем протяжении, изолированная областью территория, обитатели которой - группа тесно связанных индивидуумов  [в данном случае те сообщества, которые населяли обширные пространства вышеуказанной территории в периоды развитого бронзового и начала железного веков] одновременно подверглись ряду сходных импринтов, "запечатлений" [в данном случае став частью зарождающегося процесса урбанизации], которые, все возрастая в количестве, привели к появлению ритуала и связанного с ним мифа. 

Когда уровень "готовности" к восприятию на определенной территории достигает нужной отметки, различные идеи и практики могут спонтанно возникать сразу в нескольких местах одновременно и распространяться со скоростью лесного пожара.

"Оторванные от своего изначального наследия в виде обособленно-племенных, широко распространенных мужских обрядов," отмечает доктор Карл Кереньи касательно орфических обрядов инициации , которые стали a la mode в Греции шестого века до нашей эры, "они, уступив веяньям нового века, пересмотрели свои религиозные обряды. И в ходе этого исторического процесса видоизменились как характер, так и сама суть процесса инициации. Она разделилась на два направления: более низшее, сугубо ритуальное и более возвышенное - абсолютно духовное, в рамках которого философы - сначала пифагорейцы, а затем и другие - могли выполнять роль жреца, проводящего процесс инициации (и далеко не все из них делали это в той церемониальной манере, столь присущей Эмпедоклу)".

Такой же процесс имел место быть и в Индии касательно древних ритуалов до-арийских времен, обыгрывающих основные философские темы перерождения в смерти и аскетизме, психологической отрешенности и мифической идентификации. Возникают новые, абсолютно параллельные им учения, которые возможно (но быть может и нет) могли перекрещиваться между собой, как это случилось с учениями Персии. Все, о чем мы можем судить на данный момент, располагая теми немногими сведениями, которые имеются у нас относительно данного периода, это тот факт, что именно тогда в Индии, Греции, и протянувшейся между ними Персии одновременно возрождаются в видоизмененном виде основополагающие идеи древней мифологической философии дуализма, которые практически мгновенно распространяются по всей обширной территории.

 

III. Сказание о Спасителе

 

Совершенно невозможно восстановить информацию о том, каковы в действительности были характер, жизнь и учение того человека, который стал Буддой. Предполагается, что он жил в период с о.563-483 гг. до н.э. Однако самая первая его биография, а именно Палийский канон, была составлена в письменном виде только в о. 80 г. до н.э. в Цейлоне, т.е. пять веков спустя и на расстоянии полутора тысяч миль от места, где он жил и учил. К тому моменту его жизнь уже превратилась в миф, характерный для жизнеописания Спасителей в период с о. 500 г. до н.э. и до о. 500 г. н.э. будь то в Индии, где хорошим примером будут легенды джайнов или же на Ближнем Востоке, где им соответствует евангельское видение Христа.

Суммируя их все, мы можем составить следующее схематическое жизнеописание, характерное для архетипа Спасителя:

 

1. Отпрыск царственной семьи -

2. он появляется на свет чудесным образом

3. и его появление на свет сопровождается сверхъестественными явлениями.

4. Некоторое время спустя появляется старец (Симеон:Асита), который предрекает ему великое будущее

5. и детские игры Спасителя выдают его божественность.

 

Для индийского жизнеописания далее характерно:

 

6. вступление Спасителя в брак и появление у него наследника

7. его "пробуждение"

8. его отлучение из дворца либо с согласия старших (в случае джайнов), либо втайне (Будда)

9. длительные суровые аскезы в лесу,

10. попытки их прервать неким сверхъестественным противником

11. победа над ним

 

Противник этот, который в ведические времена представлялся в качестве вредящего человеческому сообществу змея (Вритры), в соответствии с новыми психологическими веяниями олицетворяет те оплошности ума, которые выходят на свет в процессе погружения Спасителя в самое себя и которые он стремится искоренить как для своего блага, так и во благо всему миру.

Например, в христианской версии легенды упущены этапы юности, представленные выше пунктами с 6 по 8. Но имеются кульминационные этапы (с 9 по 11) в виде сорокадневного поста в пустыне и столкновения с Сатаной. Можно рассмотреть вариант причисления событий детства Христа в виде избиения младенцев Иродом, ангельского предупреждения Иосифа и бегства Святого семейства в Египет к этапам выше представленной схематической биографии 6, который в индийской версии соответствует попыткам отца Будды препятствовать его миссии, в виде ограничения его передвижения дворцом и его женитьбы, 7 - когда он был пробужден к своей миссии зрелищем старика, больного, трупа и йога и 8 - когда он решился бежать соответственно. Ведь в обоих случаях мы видим врага в виде царственной особы, который всеми силами стремится - либо из недобрых (царь Ирод), либо из благих (правитель Шуддходана) побуждений - не позволить младенцу Спасителю исполнить свое предназначение, однако безрезультатно.

За противостоянием и победой над Антагонистом следуют следующие - заключительные этапы его биографии:

 

12. явление чудес (хождение по воде и т.д.)

13. принятие роли странствующего проповедника

14. Проповедь учения спасения

15. группе учеников 

16. и более узкому элитарному кругу посвященных,

17. один из которых будучи более близким (Петр:Ананда), становится основоположенником общества мирян, 

18. в то время как другой, подлый и коварный, (Иуда:Девадатта) становится причиной смерти Учителя.

 

В различных версиях легенд о Спасителе эти общие для них мотивы представляются по-разному в соответствии с особенностями той или иной доктрины. Так, например, если на этапе 2 Дева Мария понесла от Святого Духа, то царица Майя - мать Будды, была верной супругой своему мужу; к тому же дитя, рожденное ею, не было инкарнацией Бога Творца, но лишь дживой, которая вступила в последнее из череды бесконечного множества из своих перерождений. Аналогичным образом ситуация обстоит с этапами 10-11, которые в легенде о Будде соответствуют кульминационной победе Будды над демоном Марой под древом Бодхи, в то время как в христианской версии легенды древо Искупления переносит нас сразу к 19 этапу - смерти Спасителя, который в случае Будды представляется в качестве его мирного ухода, следующего за долгой жизнью и практикой в качестве учителя. Все потому, что в Буддизме во главу угла ставится не физическое самопожертвование Спасителя (характерное для древних ритуалов типа "сома"), но его пробуждение (бодхи) к Истине истин и последующее освобождение (мокша) от иллюзии (майи).  А потому для буддиста не столь важно, в действительности ли все события из его легенды о Будде имели место быть, да еще и именно в период о. 563-483 гг. до н.э. Они интересуют его лишь в той мере, в какой способны вдохновить и наставить его к достижению собственного просвещения.

 

 

IV. Мифологическое увековечивание


Таким образом, не особенно сообразуясь со степенью достоверности, легенда гласит так:

 

Жил некогда добрый правитель Шуддходана, который принадлежал к династии Солнца и правил городом Капилавасту, в котором некогда жил и учил сам мудрец Капила.

 

Как известно читателю, династия Солнца придерживается принципа полной чистоты во всем. Свет солнца чист. Свет луны же, с другой стороны, частично исходит из тьмы. Более того, солнечный свет вечен, в то время как сияние луны, которая вечно растет и убывает, борясь с породившей ее тьмой, одновременно имеет характер тленности и вечности. Божества Таммуз, Осирис и, если брать ведическую систему, Сома, олицетворяли собой таинство луны. И, как мы убедились, бог Шива также принадлежит к этой сфере. Его ездовым животным является бык, а в его волосах покоится полумесяц - ранее нами было приведено сравнение его символического изображения с тем йогов на печатках из долины Инд. Мифология Будды же является солярной. К нему обращаются как ко Льву клана Шакьи, восседающему на львином престоле. Символом его учения является Солярное колесо и сводится оно к достижению состояния небытия, для изображения которого нельзя придумать ничего лучшего, чем свет.

Как мы помним, с расцветом Пятой династии в Египте в о. 2480 г. до н.э. лунная мифология Осириса была вытеснена солярной и с тех пор фараон, будучи олицетворением луны, стал зваться сыном солнечного божества Ра. Если ранее ножки тронов и кушеток имели форму бычьих копыт, теперь они выполнялись исключительно в виде львиных лап. Семиты почитали солярное божество Шамаша (шумерский Уту) в качестве чрезвычайно могущественного и все арийские народы видели в солнце источник великой силы. Блистательный город Персеполис, возведенный персидским Царем царей Дарием I в 522 г. до н.э. и разрушенный Александром в 330 г. до н.э., был столь преисполнен солярного принципа Повелителя света - арийского пророка Заратустры,  что сиял подобно тому, как если бы солнце воплотилось на земле, всюду распространяя лучи своего влияния. Теперь снова вернемся к тому, что добрый правитель, отец Будды, принадлежал к династии Солнца и правил в городе, где некогда учил сам мудрец Капила.

Капила был основателем так называемой философии Санкхья, с которой начал свой духовный путь Будда. Подобно джайнизму и буддизму, санкхья не принадлежит к ведической системе и еще одно ее сходство с джайнизмом (однако, на этот раз, отличие от буддизма)  заключается в том, что в ней обозначаются два противоборствующих принципа: 1. материя, которая здесь зовется пракрити; и 2. душа, монада для которой здесь применяется термин пуруша, что значит "личность". Однако если джайны верят, что монада физически обусловлена материей, то представители санкхьи заявляют, что материя и дух в действительности не соприкасаются. Личность, подобно солнцу, всегда находится поодаль. Сияние, которое эта личность излучает, пробуждает инертную материю и это напоминает ситуацию, когда блики солнца отражаются во взволнованных водах водоема. Каждый из этих бликов полагает себя личностью и ищет вечности, однако именно это становится причиной его беспокойства, страданий и прочего. Однако, когда посредством йоги индивидууму удается успокоить эту взволнованную материю, которая бурлит в его уме - например посредством метода йоги Патанджали, который был описан нами в первой главе*, в очистившихся и спокойных водах своего разума он сможет узреть свой истинный образ, ведь лишь когда будет отринуто ложное самоотождествление (эго:ахам) можно осознать свою настоящую природу в качестве бессмертной и лучезарной сущности, которой мы всегда являемся, не осознавая этого.

Йога Патанджали, столь отличная и по своей направленности, и по методике от психофизического самоубийства, которое практикуется джайнами, как раз и является главным учением этой философии. Классической повестью, иллюстрирующей основополагающие принципы этой йоги, является сказание о царском сыне, который был похищен из царского дворца еще будучи ребенком и рос в обычной горной деревушке, не ведая о своем происхождении. На протяжение долгих лет жил он, полагая себя низкорожденным и обычным деревенщиной. Однако, когда правитель погиб, не оставив наследника, некий чиновник выяснил о существовании этого принца, нашел его и сказал ему: "Ты не низкорожденный. Ты сын правителя." Тут же юноша отказался от мысли, что он был низкорожденным и осознал свое царственное положение: "Я правитель", думал теперь он.

"Подобным же образом", говорят нам, "следуя наставлениям милостивой личности (гуру), которая заявляет: "Ты произошел от Изначальной личности (адипуруша), божественной вселенской сущности, которая проявляет себя в чистом сознании и в духовном плане охватывает и заключает в себе все сущее; ты есть часть Того "разумный перестанет ошибочно отожествлять себя с порождением материи и пробудится к своему истинному бытию (сварупа)".

Имя Капила имеет значение "Красный" и является также эпитетом для солнца, которое символизирует сияющую монаду. Этот мудрец также упоминается в легенде из Махабхараты, где речь идет о том, как шестьдесят тысяч сыновей Вселенского правителя по имени Океан (сагара), вооруженные, следовали за жертвенным конем своего отца, готовые вступить в бой с любым, кто отважится напасть на него, как вдруг конь внезапно пропал у них из виду и когда они решили разрыть землю в том месте, где он исчез, они обнаружили глубоко внизу медитирующего мудреца - Капилу, который, когда они попытались вернуть животное, не оказав ему при этом должного почтения, испепелил их всех одним взглядом. Подобным же образом можем мы сказать, что лицезрение монады, "Красной", уничтожает тысячи иллюзий, что обволакивают нас в океане бытия. Таким образом, посредством интериоризации жертвоприношения коня* пропадает всякое ложное самоотождествление монады.

В приведенном ранее рассмотрении переходного периода "бык-лев" в Египте, нами было выделено три основных психологических этапа: 1. Мифологическая идентификация (проявляется в практике ритуального цареубийства пре-династической эпохи); 2. Мифологическое возвеличивание (лихорадка) (выражается культом Фараона династий с I по IV); 3. Мифологическое смирение (выражается в мифологии Ра Пятой династии).

В связи с рассматриваемой ныне философией Капилы - йогой Патанджали и рассмотренной ранее, более суровой мифологией и йогой джайнов в свет выходит четвертый психологический этап этого процесса, а именно: 4. Мифологическое увековечивание (в йоге), вступив на который индивидуум, посредством смещения своего восприятия, научается идентифицировать себя не с сыном солнца, но с самим солнцем - Отцом, лицезрящим свое чадо.

"Подобно тому, как солнце все также безмятежно продолжало бы проливать свой свет, даже если бы всего, что оно освещает - Небеса, Земля и Воздух, не существовало бы, так и чистая Самость будет все так же пребывать в независимом состоянии лицезрения, даже когда всех трех миров, тебя, меня и всего видимого не станет."

"Подобным же образом, вечно будет длиться оторванность видящего, который избрал путь неведения в суете перерождений и останется он в этом состоянии, даже когда тебя, меня, мира и всего видимого не станет."

Таким образом на этом этапе, также, как и на первом, достигается мифологическая идентификация. Однако здесь монада идентифицирует себя не с неким объектом, будь то смертным или бессмертным, но с воспринимающим субъектом;  не с полем деятельности, но с воспринимающим поле деятельности; не с "материей" (пракрити) в любом из ее проявлений, но с "личностью" (пурушей), сознающей самость и небытие.

 

 

V. Срединный путь

 

Обратимся же теперь к этапам с 6 по 11, которые представлены в легенде о Будде его женитьбой, поиском и пробуждением к истине, которой суждено было затмить по силе своей внутренней направленности учение даже самого Капилы; ведь если Капила ограничивался тем, чтобы стереть все  объекты окружающего мира, то Будда не остановился на этом, и отправил в небытие и сам субъект.

Для изложения этих событий я обращаюсь к источнику, составленному в о. 100 в. н.э. монахом-поэтом Ашвагхошей, к которому я уже прибегал ранее для изложения событий нападения демона Мары.* Составленный на санскрите и вдохновленный более поздним направлением буддийской мысли - Махаяной, он не только позволяет нам провести сравнение с более строгой философией Санкхьи, присущей  раннему направлению Хинаяна, но также и дает более полную, по сравнению с версией Палийского канона, картину кризиса интеллектуального поиска, которым было предварено обнаружение Срединного пути. Что в рамках нашей нынешней цели, которая заключается в том, чтобы проследить, по мере возможности, все трансформации мифологической мысли Востока, является немаловажным. По мере повествования я буду иногда прерываться, чтобы сделать некоторые замечания касательно того, с какой именно категорией мы имеем дело в тот или иной момент, однако в остальном я буду стараться в полной мере (насколько позволяет это сделать сокращенный пересказ), передать тот оттенок и суть, что были характерны для древних классических произведений, составленный в стиле кавья ("поэтическом") литературного санскрита. 

 

ЭТАП 6.  ДВОРЕЦ НАСЛАЖДЕНИЙ

 

Когда юный принц Гаутама вышел из детских лет и вступил в пору юношества, всего несколько дней потребовалось ему. для того, чтобы в полной мере овладеть всеми науками, что соответствовали его положению, на что у других уходили многие годы; тогда отец его - правитель, подобрал для него из рода, славящегося своими безупречными моральными принципами, невесту, что была прекрасна, скромна и нежна и имя ей было Яшодара и принц блаженствовал от обладания ею. Дабы оградить его от всего, что могло бы потревожить ум, правитель подготовил для него обитель вдалеке от суетного царского двора и полностью снабдил ее всем, что радует дух и тело.  Обитель эта, в которой без конца звучали тамбурины, сотрясаемые кончиками женских пальцев и всегда можно было насладиться танцем в исполнении юных дев, которые по красоте своей напоминали небожительниц, сияла подобно горе богов. Своими прекрасными нежными голосами, упоительными забавами, сладким смехом и брошенными украдкой взглядами эти девушки, искусные в науке любви, однажды довели его  до такой степени блаженства что он, преследуя одну из них в шутливой игре на крыше беседки, случайно оступился и упал вниз; однако он не разбился, но воспарил в воздухе подобно мудрецу, нисходящему со своей божественной колесницы.

Тем временем у пышногрудой Яшодары появился на свет сын, Рахула и добрый правитель, отец Гаутамы, радуясь появлению внука, удвоил те благочестивые обеты, которым начал предаваться со времени рождения своего собственного сына Гаутамы. Он постоянно совершал жертвоприношения в честь Агни и прочих божеств пантеона, читал ведические гимны, был полностью умиротворен и соблюдал многочисленные обеты, присущие мирянину; и все же его никогда не покидали мысли о том, какие еще чувственные утехи можно выдумать, чтобы не допустить ухода его дорого сына в лес.

Благоразумные правители, которым дорого процветание их царства, обычно стараются как можно скорее ознакомить сыновей с обычаями его устройства; однако этот правитель, хоть и был в высшей степени праведен, напротив, отстранил своего сына от управления государственными делами и приложил все усилия к направлению его лишь к одной цели - удовлетворению чувств.

Однако те, чье "бытие" (саттва) заключается в "просвещении" (бодхи), Бодхисаттвы, Те, кому суждено стать Буддами, познав вкус этого мира неизбежно, вслед за рождением наследника, отправлялись в лес.

 

ЭТАП 7 ЧЕТЫРЕ ЗНАМЕНИЯ

 

И так, в один день, когда лотосы в водоемах были особенно прекрасны, а леса покрылись ковром из нежнейшей травы, услышав о красоте рощ, что расположены в черте города и особенно дороги женщинам, Бодхисаттва твердо вознамерился отправиться туда и в момент этот он был подобен слону, который вырывается на волю, проведя взаперти долгое время. Узнав о желании своего сына, правитель приказал организовать в городе великое празднество и принять все необходимые меры к тому, чтобы пред очами его сына не появилось ничего, что могло бы потревожить его умиротворенный ум.

Восседая на золотой колеснице, запряженной изящными скакунами, в сопровождении соответствующей свиты принц двинулся в путь и вся дорога перед ним была усеяна цветами, которые бросали перед ним горожане; по всему городу сразу же разнеслась весть: "принц едет" и тогда все женщины, испросив разрешения своих мужей, спеша выбежали на крыши, распугивая своими звенящими поясами и колокольчиками на ногах стайки птиц, что мирно сидели там. Некоторые из них только что пробудились ото сна - их взор был замутнен, украшения надеты впопыхах, а плохо затянутые одеяния так и норовили упасть вниз, затрудняя их подъем по лестнице; другие же двигались медленно обремененные весом своих пышных бедер и грудей. Беспокойно теснящиеся у окон и подталкивающие друг друга, они то и дело сталкивались головами так, что через какое-то время их серьги начали сиять, отполированные этим трением; украшения звенели не прекращая и лица их излучали сияние, когда они шептали, любуясь прекрасным принцем с чистым умом и без тени вожделения: "Воистину - его жена счастливица!"

Боги же, пребывая в своих чистых обителях, узрели, что настал должный момент, и послали старика, чтобы тот явился пред принцем.

Принц узрел его.

И тогда принц обратился к возничему.

"Что это за человек там, с белыми волосами, хватающийся своей дрожащей рукой за посох, чьи очи сокрыты под низко нависшими бровями, а члены согнуты и свисают безвольно? Что-то довело его до этого состояния или оно естественно присуще ему?"

"Причиной тому старость", сказал возничий, "похитительница красоты, уничтожительница жизненной силы, причина горя, сокрушительница отрады, погибель воспоминаний и враг всех чувств. И этот старик был ребенком когда то, пил молоко матери и учился ползать по полу; шаг за шагом вступил он в пору прекрасной юности, а теперь, шаг за шагом, погружается в пучину старости."

Так, по простоте своей раскрыл возничий ту тайну, что должна была быть скрыта от сына правителя и тот воскликнул: «Что! Неужели и со мной случится эта напасть?"

"Несомненно, в соответствии с велением времени так и будет" ответил возничий. 

Великая душа - тот, чем ум в результате многих жизней стал вместилищем всех достоинств был взволнован картиной старости подобно тому, как тревожится бык, близ которого ударила молния. Он пожелал вернуться в свою обитель.

На следующий день он снова отправился на прогулку; и боги послали пред ним человека, пораженного заболеванием.

Принц спросил: "Тот человек, бледный и тощий с раздувшимся животом, что так тяжело дышит, чьи конечности безвольно болтаются и все тело сотрясается, когда он проникновенно и жалобно стонет "мать", обнимая незнакомца - кто это?"

"Господин мой," сказал возничий, "болезнь сделала его таким".

"Напасть эта поразила только его, или она грозит всем существам?"

"Напасть эта может поразить любого." сказал возничий.

И снова принц, трепеща от ужаса, пожелал вернуться в свою обитель.

В третий раз отправился принц на прогулку и в этот раз послали боги пред ним мертвеца.

Принц вопросил: "Что это там такое на плечах у четырех людей, лишенное дыхания, однако с таким трепетом и любовью оплакиваемое окружающими?"

Колесничий, внушенный богами, с чистым сердцем поведал принцу правду. "Это, мой нежный Господин," произнес он, "то, что ждет каждого из живых существ в конце его пути."

Тогда юноша произнес: "Но как может тот, считает себя разумным, зная об этих вещах, оставаться столь беспечным, подвергаясь подобным опасностям? Разворачивайся колесничий. Ни осталось ни времени, ни места для праздности."

Однако на этот раз, не смея воспротивиться приказанию правителя - отца юноши, возничий продолжили свой путь к роще, где принца ожидали прекрасные девы. По прибытии туда принц был встречен подобно жениху. Кому-то он казался воплощением самого бога любви; другие думали, что он сошедшее с небес лунное светило. Кто-то от удивления открыл рот так широко, будто желал проглотить его. Сын семейного жреца призвал их воспользоваться своими чарами, чтобы погрузить принца в волны любви. Они пытались очаровать его, прибегая ко всем возможным уловкам. Некоторые томно взывали к нему, прижимаясь к нему своими пышными грудями. Одна из девушек, притворившись, что оступилась, бросилась ему на шею. Другая прошептала ему на ухо: "Позволь раскрыть тебе одну тайну." Третья начала петь эротическую песню, подкрепляя ее многозначительными жестами; четвертая - обладательница прекрасной груди, засмеялась запрокинув голову так, что серьги закачались на мочках ее ушей и воскликнула: "Поймайте меня господин, если сумеете!" Однако этот лучший из юношей, ходил там подобно тому, как слон шагает по лесу окруженный слонихами и никак не мог успокоить свой взбудораженный ум: "Разве не ведомо этим женщинам, что однажды к ним придет старость, чтобы отобрать их красоту?" Ограждая себя от вида болезни, они веселятся в этом мире, полном боли. И судя по тому, как они хохочут, увлеченные своей игрой, им видимо совсем ничего не известно о смерти."

Все собрание вернулось во дворец поникшим.

Так открылись юному и нежному принцу уроки старости, болезни и смерти, которые, согласно Буддийской системе, подтверждают постулат о том, что жизнь есть страдание. На фоне проведенных в безмятежном неведении детства и юности, эти открытия оказали еще более разрушительное воздействие на его неокрепшую психику; очевидно, что рассказ этот не является действительной биографией, но исполнен символизма. Одаренный и чувствительный юноша воспитывается в условиях полного блаженного неведения, пока не достигает того возраста, когда шокирующие открытия могут действительно быть осознанны в должной мере и поразить его до глубины души; и поражение его достигает такой степени, что мы могли бы назвать его, пользуясь современными терминами, травмой. Теперь он жаждет исцеления.

Но какого рода исцеления? Возвращения к обыденной жизни в этом мире, который, как оказалось (пользуясь выражением Шопенгауэра), "есть то, чему бы лучше вовсе не быть"?

Ницше так описывает эту дилемму:

 

Таким образом, между жизнью повседневной и дионисической действительностью пролегает пропасть забвения. Но как только та повседневная действительность вновь выступает в сознании, она ощущается как таковая с отвращением; Аскетическое, отрицающее волю настроение является плодом подобных состояний.

В этом смысле дионисический человек представляет сходство с Гамлетом:

И тому и другому довелось однажды действительно узреть сущность вещей, они познали - и им стало противно действовать; ибо их действие ничего не может изменить в вечной сущности вещей. Им представляется смешным и позорным обращённое к ним предложение направить на путь истинный этот мир, «соскочивший с петель». Познание убивает действие, для действия необходимо покрывало иллюзии — вот наука Гамлета. ...

 В осознании раз явившейся взорам истины человек видит теперь везде лишь ужас и нелепость бытия, теперь ему понятна символичность судьбы Офелии. ... Его тошнит от этого.

 

Было бы слишком просто приписать это прозрение сути бытия и последующее за ним состояние шока результату патологической травмы и прописать пару рекомендаций для ее "смягчения". Прикрываясь подобными банальностями, мы лишь плотнее задергиваем завесу забвения, а вслед за ней - и завесу иллюзии. В то время как сущность проблемы заключается в том, чтобы, на фоне обретенного озарения не отступить, но пробиться сквозь него, достигнув состояния, которое Ницше обозначил "великим здоровьем."

И к этому пути подтолкнула принца Гаутаму картина, увиденная им во время его последнего выхода из родного гнезда, когда пред ним предстал четвертый и последний из Четырех знаков.

Когда на своем белом скакуне Кантхаке он проезжал через поле, которое на тот момент вспахивалось, он не только заметил, как молодая трава с корнями вырывается и разрывается на части, но также обнаружил, что в ней было множество яиц и насекомых, которые также погибали в процессе. Зрелище это преисполнило его глубокой печалью, как если бы погибали его собственные чада; он спустился с коня и медленно пошел вперед, становясь свидетелем все новых рождений и смертей. "Воистину достойны вы сострадания!" - так размышлял он. Жаждя уединения, он пошел прочь и опустился на устланную листьями землю под стоящим поодаль деревом ямбоза. Там, размышляя о происхождении и разрушении мира, он начал свой путь к твердости ума. Освободившись от таких недостатков, как жажда обладания объектами мира, он достиг первой ступени созерцания. Он был умиротворен и погружен в раздумья.

Тут он увидел перед собой странствующего аскета. "Кто вы?" спросил он. На что последовал ответ: "Объятый ужасом от факта рождения и смерти, жаждущий освобождения, я стал аскетом. Будучи попрошайкой, не имеющим семьи и надежды, живя подаяниями, я живу, руководствуясь понятиями лишь высшего блага." Сказав это, он поднялся в небеса и исчез из виду — это было божество. 

 

ЭТАП 8А. ВИДЕНИЕ ТЛЕННОСТИ

 

По возвращении домой принц отправился к своему отцу и при всем собрании двора простерся ниц перед ним, сложив руки перед головой и взмолился: "О повелитель людей, я хочу стать странствующим монахом." Услышав это, правитель содрогнулся подобно дереву, о которое со всей силы ударился слон и, схватив сложенные руки своего сына, сказал ему, сдерживая рыдания: "О сын мой, отбрось эти мысли. Сейчас не время тебе обращаться к религии. Ум очень непостоянен в период первой поры нашей жизни и обращение к религии в это время таит в себе множество опасностей." Однако принц поднял взгляд и резко ответил: "Отец мой, не должно удерживать человека, который пытается покинуть жилище, охваченное пламенем." Он поднялся и вернулся в свою обитель, где его ожидали молодые жены. Однако правитель произнес: "Он не должен покинуть нас!"

Принц восседал в своем дворце на золотом сидении, окруженный чарующими девами, единственным желанием которых было удовлетворить его. Они начали играть на музыкальных инструментах. Однако боги наложили на них чары, в результате чего они все начали засыпать, роняя инструменты на пол. Одна лежала в обнимку с барабаном, как если бы это был ее возлюбленный. У другой были спутаны волосы, а юбки и украшения ее пребывали в полном беспорядке, как будто она подверглась нападению слона и была откинута им прочь. Многие шумно дышали и глаза некоторых из них были широко раскрыты и неподвижны, как если бы они были мертвы. По лицу одной из них, из-под спавших одеяний которой виднелись части ее тела, стекала слюна, как если бы она пребывала в состоянии опьянения. И все они, ранее исполненные очарования, теперь лежали беспомощные, не способные прикрыть себя, с одеяниями и украшениями в полном беспорядке. Зрелище это напоминало озеро с лотосами, по которому только что прошелся ураган.

Принц пришел к такому выводу: "Такова природа женщины - нечестивого и невзрачного создания! Введённый в заблуждение их красочным одеянием, мужчина падает жертвой их чар. Но посмотрите, какую перемену в их внешности выявило состояние сна, открыв их истинную сущность!"

И он поднялся, желая лишь одного - покинуть это место как можно скорее.

 

 

 

ЭТАП 8Б. ВЕЛИКОЕ ОТПРАВЛЕНИЕ

 

Боги устроили так, что двери дворца были настежь открыты и принц, выйдя за их пределы, отправился прямо к возничему. "Поторопись!" сказал он, "Я уезжаю." Возничий хоть и помнил указание правителя, не мог противиться внутренней воле, направляемой богами, и привел принцу его прекрасного белого скакуна Кантхаку, к которому тот с любовью прикоснулся своей лотосной рукой. "О лучший из скакунов," сказал он, "верхом на тебе правитель, мой отец, поразил множество врагов. Теперь, ради собственного блага и блага всего мира, сделай же так, чтобы и я добился победы." И скакун этот, когда принц взобрался на него, понесся прочь совершенно беззвучно, но с огромной скоростью. Духи земли подставляли свои ладони под его копыта, чтобы их цокот не нарушал тишину ночи. Рядом, держась за узду, бежал возничий Чандака. Городские врата, запертые на плотные засовы, растворились сами по себе без единого звука. Преодолев их, наездник, оглянувшись, взревел подобно льву.

"Пока не узрю я то, что находится за пределами жизни и смерти, я не вернусь в город, что зовется Капилой."

Услышав этот львиноподобный рык сонмы богов на небесах возликовали.

Так начался путь, которому суждено было лечь в основу цивилизации, к которой принадлежит большая часть рода человеческого. Львиный рык - подходящий звук для выражения солярного духа, принципа чистого сияния разума, не трепещущего от осознания собственного могущества, нарушил тишину звездной ночи. Подобно тому как солнце, восходя на востоке и распространяя свое сияние прогоняет прочь ужасы и восторги ночи, и как львиный рык, проносящийся по изобилующим пастбищным угодьями, обращает в бегство прекрасных газелей - таков был и этот рык, возвещающий о наступлении света, что дарует просвещение.

Небожители освещали путь того, кто вырвался из золотой паутины дворцовой жизни, растянутой с целью захвата львиных сердец; с рассветом принц, который больше не был принцем, прибыл в лесную обитель, ибо таков первый этап на пути пламени. Газели и олени все еще спокойно дремали и птицы еще не начали свое пение. Увидев это, Тот, кому суждено было стать Буддой также ощутил покой, как если бы его цель уже была достигнута.

Он спустился со своего скакуна, прошептал ему несколько ласковых слов, а затем обратился к возничему. "Добрый друг, своим деянием ты доказал свою преданность мне и отвагу." Он вынул из своей диадемы прекрасный драгоценный камень и отдал его ему, убедив вернуться в Капилавасту вместе с скакуном. "Не нужно меня оплакивать," сказал он, "и полагать что я не вовремя отправился в лес. Для религии нет неподходящего времени."

Чандака не мог сдержать рыдания. " О господин! Что скажет ваш бедный отец и ваша королева с маленьким сыном? И господин мой, мое прибежище лишь ваши стопы! Что станет со мной?"

Тот, кому суждено было стать Буддой ответил: "Подобно тому, как птица садится на ветви дерева лишь для того, чтобы потом снова улететь, так и все живые существа неизбежно столкнутся с расставанием. Добрый друг, оставь скорбь и отправляйся; если твоя любовь останется столь же крепка, однажды, быть может, ты сможешь вернуться. Тем же, кто остался в Капилавасту скажи, что я вернусь только тогда, когда смогу побороть старость и смерть, в противном же случае я сгину, не достигнув своей цели."

Услышав это, конь опустил голову, омыв своими горячими слезами стопы Того, кому суждено было стать Буддой и лизнув их. Тот погладил его. "Ты доказал свое совершенство," сказал он, "о лучший из скакунов. Не печалься Кантхака. Ибо деянию моему суждено принести плоды."

Тогда он вынул из ножен свой острый, украшенный драгоценными камнями меч темно-синей окраски с золотым орнаментом. Подняв его, он одним движением срезал прядь своих божественных волос. Он бросил их вверх вместе со своей диадемой и боги, разразившись радостными восклицаниями, с почтением подхватили их и унесли на небеса, дабы оказывать им должные почести.

 

ЭТАП 9 ПОИСК ПУТИ


По красоте своей напоминающий оленя, Тот, кому суждено было стать Буддой вошел в рощу львиной поступью; все те, кто предавались там своим покаяниям, оставили свои места. Павлины издавали радостные крики; из вымени благодатных коров струилось молоко. Аскеты застыли пред ним в молчании, напоминая оленей, а вслед за ними стояли и сами олени. Обращаясь к тем, кто окружил его, он произнес такие слова: "О достопочтенные, поскольку я впервые нахожусь в вашей лесной обители, не соблаговолите ли вы объяснить мне назначение вашей деятельности здесь?"

"Листья, вода, корни, фрукты и все, что не создано руками человека," последовал ответ, "-такова пища добродетельных, собравшихся тут. Некоторые питаются семенами, подобно птицам; другие ограничиваются травой, подобно оленям. Кто-то поддерживает жизнь воздухом и, подобно змеям, устраивается рядом с муравьями, позволяя им выстраивать свои муравейники вокруг их тел. Есть те, кто, прилагая огромные усилия, добывает себе пропитание из камней. Многие же принимают в пищу сырую землю, вгрызаясь в нее зубами. Кто-то, подобно рыбе, выбирает своей обителью воду и позволяет морским черепахам вгрызаться в свою плоть; многие же выбирают своим занятием подношение даров Агни, вознося их со спутанными и вечно влажными волосами и сопровождая процесс чтением священных гимнов. Ибо мы верим, что в боли коренится благочестие Блага небесные требуют больших покаяний, блага земные - несколько меньших, однако в обоих случаях лишь путь боли может привести к достижению совершенства."

Тот, кому суждено было стать Буддой подумал так: "В лучшем случае они смогут достигнуть небес. Однако если считать, что боль есть религия, а счастье антирелигиозно, то посредством своей религиозной деятельности они достигают совершенно противоположных ей результатов. Поскольку ум является причиной деятельности и бездействия тела, то контролю подлежит не тело, но мысли. Тело, лишенное мышления - безжизненное бревно. И воде не смыть с него грехов."

Этот довод, с помощью которого были опровергнуты как философия джайнизма, так и те чисто физические йогические практики, что представлены выше, которые по суровости своей смогли превзойти даже его, был позаимствован юным принцем из психологического учения Капилы. Однако второй довод, зародившийся согласно махаянскому тексту в его уме в этот момент, превосходит все учение Капилы и именно ему суждено было лечь в основу будущей мировой религии. Тот, кому суждено было стать Буддой, задумался: "Если и есть в мире святое место, то это то, куда ступила нога благочестивого человека. Ныне я обращу свое странствие лишь туда, где проявлена добродетель тех, кто сам есть проявленная добродетель."

В этой мысли мы находим рациональное обоснование для возникшего позднее культа реликвий и связанной с ним веры в религиозное, в противовес психологическому, искупление. Мы видим, что здесь значимость придается не только мысли, но и личности. Конечно, сама по себе мысль в состоянии сформировать личность; но и одно только присутствие великой личности может свершить чудо преобращения. Любопытная жажда людей увидеть, прикоснуться и получить что-то от "великой личности", которой на Западе теперь не придают особенного значения, не выделяя ее из общей массы религиозных чувств, на Востоке и по сей день представлена в том виде, в каковом бурно процветала в Средние века нашей истории;  

и, согласно этой биографии, Тот, кому суждено было стать Буддой, по-видимому, готов был выделить этой потребности в своем религиозном учении место хоть и второстепенное, но ни в коем случае не побочное. Зуб Будды, сохраняемый в качестве реликвии на Цейлоне, а также и множество реликвий, хранящихся в курганах-реликвариях  (ступах) буддийского мира, установлены как напоминание о том, что благодетели благодетельных смывают с человека все его "грехи" (под которыми подразумеваются дурные мысли и вытекающие из них дурные слова и деяния).

Лишь на несколько ночей остановился Тот, кому суждено было стать Буддой, в той мирной роще отшельников, наблюдая за их покаяниями, и когда поднялся он, чтобы покинуть их, все они собрались пред ним, убеждая его остаться.  "Твой приход," сказал один из этих старцев, "принес в эту рощу совершенную полноту. Сын мой, воистину ты не можешь покинуть нас теперь. Пред нами раскинулись священные Гималаи - обитель святых; их присутствие приумножает благодетель от совершаемых нами покаяний. Вокруг нас многочисленные места паломничества - врата к небесам. Или, быть может, заметил ты здесь кого-то, кто пренебрегает своими обетами? Или же низкорожденного или нечистого? Говори смело и мы с радостью выслушаем тебя!"

Как читателю, быть может, известно, создавший этот текст в  о. 100 г. н.э. прежде чем присоединиться к буддийскому ордену сам принадлежал к касте брахманов и здесь он с юмором подвергает сатире те добродетели, которые сам ранее ставил во главу угла: суровые аскезы йогов-отшельников, почитание величественных Гималаев, прославление паломничества, представление о духовных добродетелях и кастовое деление.

"О благочестивые," сказал Тот, кому суждено было стать Буддой, "все ваши покаяния направлены на достижение небес, в то время как я стремлюсь к тому, чтобы более не рождаться. Деятельность и прекращение деятельности отличны. Потому я не могу более оставаться в этом священном лесу. Все пребывающие здесь подобны великим ведическим мудрецам и полностью поглощены религиозной деятельностью, что соответствует былому укладу."

Собрание аскетов оказало ему должное почтение; в этот момент раздался голос некоего красноглазого брахмана, который в этот лежал сидел в пепле. "Воистину храбр ты, о мудрец, избрав подобную цель. Воистину любой, кто, тщательно взвесив между собой достоинства райских наслаждений и освобождения выбирает второе исполнен мужества!  Ступай же к мудрецу Араде. Он тот, кто проник в тайну совершенного блаженства."

Тот, кому суждено было стать Буддой, отправился в путь, однако до того, как он достиг обители мудреца Арады, он столкнулся с двумя препятствиями. Все дело в том, что после того, как отправленный им обратно возничий прибыл во дворец без своего повелителя, но ведя за собой скакуна, который отказывался от пищи и, постоянно обращаясь к лесу, непрерывно и скорбно ржал, правитель, который в тот момент находился в храме, услышав эти новости пал на землю без чувств. Только приведенный в чувство своими спутниками он, при виде пустого седла, тут же снова лишился их. Тогда главный советник вызвался вернуть сына обратно и, получив благословение правителя, взобрался на колесницу и добрался до священной обители, где ему сообщили, что принц отправился к жилищу Арады. Он нагнал принца, спустился с колесницы и приблизился к нему.

"О принц, одумайтесь же!" произнес он и описал положение тех, кто остался во дворце. Однако ответ был не обнадеживающий. "Я вернусь домой," сказал Тот, кому суждено было стать Буддой, " только обретя знание об истине. Если же я не достигну своей цели, я скорее сгорю в пламени, чем моя охваченная пламенем горя обитель." Опечаленный, главный советник повернул обратно.

Второе препятствие было таково: после того, как он пересек Гангу, он прибыл в город Раджагриха, которым правил Бимбисара; тот, увидев из окон своего дворца, что на улицах скопились люди, которые медленно следуют вперед,  поинтересовался причиной такого их поведения и получил ответ. Юный странствующий монах покинул город и отправился по направлению к расположенному поблизости холму, а Бимбисара, держась на почтительном расстоянии, проследовал за ним и обнаружил, что тот восседает неподвижно, подобно горе. Правитель - лев среди людей, с почтением приблизился к нему, опустился на чистую поверхность камня и, получив поощрительный кивок, обратился к нему с такими словами:

"О прекрасный юноша, я очень близок твоей семье; если есть какая-то особая причина, по которой ты не желаешь оставаться в царстве твоего отца, тогда прошу, здесь и сейчас, прими в дар половину моего собственного царства. Тебя манит религиозная деятельность, но, как говорится, юность и наслаждения неотделимы друг от друга также, как естественно присущи богатство и процветание людям среднего возраста, а религиозность - старикам. Сейчас тебе надлежит наслаждаться жизнью. Однако если ты твердо вознамерился посвятить себя религии, то тебе должно исполнять обряды, присущие твоему роду и предписанные на небесах."

Принц дал свой ответ. В своей речи он сначала выразил благодарность за теплое отношение к нему правителя, а затем, напомнив о старости, болезни, смерти и прочих страданиях, что преследуют тех, кто жаждет наслаждаться в этом мире, он заявил, что совершенно разорвал все свои связи с этим миром и направил свой ум лишь на достижение высшей цели.

"Что до твоих слов о том, что мне должно совершать жертвоприношения, соответствующие моему положению, и так обрести великие блага и завоевать уважение других- я не желаю плодов от деятельности, которая несет боль и смерть. Весь этот путь сюда я проделал для того, чтобы увидеться с мудрецом Арадой и продолжу свой путь я с этим же намерением. А посему, великий правитель, прими же мое последнее наставление: поскольку доверено тебе править в этом мире подобно тому, как Индра правит на небесах, пусть правление твое будет беспрерывным, как-то Солнца; оберегай же счастье всего мира; оберегай землю; оберегай религию."

Бимбисара поднял к лицу свои сложенные ладони. "Иди же!" сказал он. "Ты встал на путь к достижению желаемого. Когда, в конечном итоге, ты добьешься победы, прошу, вернись той же дорогой и одари нас своей милостью."

Сказав это, правитель вернулся обратно в свой дворец. Принц поднялся и продолжил свой путь. Мудрец Арада, завидев его издалека из своего лесного жилища, приветствовал его громким криком. С широко раскрытыми глазами он обратился к нему, когда тот приблизился.

"Не удивительно, когда в лес отправляются старцы, передав своим отпрыскам плоды своей славы, подобно поношенной гирлянде. Но твое появление здесь поистине чудно. Воистину - ты достойный сосуд."

Принц сел на землю и попросил мудреца обучить его и тот пересказал ему все учение великого мудреца Капилы.

"Что рождено, неизбежно состарится и погибнет; оно связано законами времени и зовется проявленной материей, в противоположность непроявленной, что также имеет место быть.

Что до причины этого бренного существования: она трояка и включает в себя невежество, действие и желание, каждое из которых неизбежно приводит к двум остальным. Вращаясь в этом круговороте невозможно познать суть вещей.

Это ложное отождествление является корнем всех бед и из него вытекают эгоизм, иллюзия, нетерпимость, ложные способы достижения цели (к ним относятся обряды и проч.), привязанность и тягостная обусловленность. Человек думает: "Это я", а затем: "Это мое" и все сильнее запутывается в круговороте рождения и смертей.

Потому мудрому следует иметь знание о четырех вещах: проявленном и непроявленном; просветлении и невежестве. Обладая этим знанием, можно обрести бессмертие."

Вняв этим наставлением, принц спросил о том, как можно обрести это знание и мудрец Арада ответил так: 

"В первую очередь необходимо вести жизнь странствующего отшельника. В результате ограничения деятельности чувств достигается удовлетворенность и человек вступает на первую ступень созерцания, который сопровождается новым для него чувством экстаза и восхищения. Постепенно мудрый достигнет второй ступени, которая сопровождается еще большим экстазом и восхищением. Достигнув третьей ступени, мудрый ощущает чистый экстаз, лишенный восхищения - на этом этапе многие завершают свой путь; однако есть и четвертая ступень созерцания, которая лишена и самого экстаза; поистине мудрый преодолеет и ее, чтобы освободиться от всякого ощущения, присущего телу.

Чтобы ощутить пустоту тела, следует сначала направить свое созерцание на лицезрение пустоты отверстий тела, а от этого лицезрения перейти к лицезрению пустоты частей тела. Или же можно представить себе пребывающего в теле в качестве всеобъятного пространства, превзойдя в этом сравнении весь материальный космос и так обретя еще более чистое ощущение пустоты. Третий способ - упразднение чувства самости посредством слияния себя с высшей Личностью.

Покинув таким образом свое тело, подобно тому, как птица покидает свою клетку, человек считается достигшим освобождения. Такую высшую Личность - вечную, неизменную, лишенную качеств, мудрые, которым ведомо истинное положение вещей, зовут освобожденной.

Я указал тебе на цель и способ ее достижения, теперь же, если ты понял и принял их - действуй."

Тот, кому суждено было стать Буддой, поразмыслил над сказанным, однако не принял его.

"Теперь мне ведомо ваше возвышенное учение, преисполненное глубины и великолепия, однако оно не может считаться завершенным, поскольку оно не учит тому, как избавиться от Личности, изначально присущей Самости. Пусть вы зовете личность, прошедшую процесс очищения, свободной, до тех пор, пока не искоренена эта Самость, нельзя говорить об абсолютном избавлении от эго. Более того, если изначально Самости присуща свобода, как же она попала в это обусловленное состояние? Я уверен, что абсолютная цель состоит в абсолютном отрешении."

Сказав это, он поднялся и с поклоном покинул обитель мудреца Арады.

После этого он отправился к другому мудрецу - Удраке, который смог успокоить его ум заявлением о том, что не существует в мире ничего, что имело бы имя или было лишено его. Свое учение он назвал видением за пределами того, что имеет имя и лишено его, за пределами того, что проявлено и не проявлено.

Выслушав его, Тот, кому суждено было стать Буддой, также покинул его обитель.

После он прибыл в прекрасную обитель Ниранджану, расположенную у чистой реки, 

где в обществе пяти отшельников предавался практике сурового поста; он совершенно истощил себя постом, однако не приблизился к своей цели и решил так: "Поистине, это не может привести к бесстрастию, знанию и освобождению, ибо лишает человека всех сил, которые для этого потребны."

Тогда он вспомнил свою самую первую медитацию под деревом ямбоза, когда он, удрученный зрелищем смерти живых существ, погибающих при пахоте, спустился со своего скакуна и предался уединенному размышлению.  "Вот," подумал он, "истинный путь." И он продолжил свое размышление: "Абсолютное умиротворение и самообладание может быть достигнуто лишь при условии постоянной, абсолютной удовлетворенности чувств. Созерцание возможно лишь тогда, когда ум, погруженный в себя, находится в состоянии покоя. В результате такого созерцания можно прийти к тому возвышенному непреходящему состоянию умиротворенности, которое столь труднодостижимо. А это возможно лишь при условии надлежащего питания."

И снова он поднялся и покинул обитель мудрецов. Истощенный, он совершил омовение в прекрасной реке Ниранджане, бережно поддерживаемый ветвями деревьев и вернулся обратно на берег.

Прекрасная Нандабала - дочь главного пастуха тех мест, направляемая богами, приблизилась к нему и, склонившись, преисполненная внезапно нахлынувшей радости, предложила ему крынку молока, испив которого он смог восстановить свои силы; пять отшельников же, удрученные его "падением", поднялись и покинули это место. Он поднялся и, в полном одиночестве, преисполненный решимости, отправился к древу Бодхи, где, как было сказано ранее, установил свой ум в точке совершенного баланса, приняв неподвижное положение.

 

ЭТАПЫ 10 и 11 ВЕЛИКОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

В данной махаянской версии Деяний Будды утверждается, что после того, как Повелитель Смерти (мара), который в миру предстает нам в качестве дарующего наслаждение (кама) потерпел неудачу в своей попытке его отвлечения, Благословленному, во время бодрствования первой ночи, пришло видение о всех его прошлых рождениях, узрев которые он подумал: "Всякое существования лишено смысла" и преисполнился сострадания ко всем живым существам. В своем поиске пути преодоления страдания, он ранее уже выделил Срединный путь, пролегающий между тягой к наслаждению (кама) и страданию (мара)

теперь же, благополучно преодолев первый этап, не склонившись ни к одной из двух этих крайностей, он продолжил свое продвижение по Пути, теперь установив баланс в виде постулата о том, что все живые существа хоть и лишены самости (анатман) , тем не менее, заслуживают сострадания (каруна).

Этот постулат мы можем назвать основополагающим для буддийского учения. Здесь, также как и в джайнизме и философии санкхьи, упраздняется та значимость личности, которая столь присуща Западным верованиям. Однако упраздняется здесь также и типичное для Востока представление о душе (монаде). Она больше не является главной целью познания, требующей обнаружения, спасения или освобождения. Жизнь полна страданий, однако нет ни самости, ни некоего существа, ни сущности, которая могла бы их испытать. А потому нет никакой причины в том, чтобы отвращаться, шокироваться или же испытывать тошноту при лицезрении устройства вселенной; напротив, единственным уместным в подобной ситуации чувством будет сострадание (каруна), которое естественно сопровождается осознанием той парадоксальной и непреложной истины о том, что все эти страдающие живые существа по сути таковыми не являются.

Но какова природа той иллюзии, что смогла привести такое множество существ, лишенных самости, к состоянию такой глубокой обусловленности, что они почитают проблему своего и других страдания в виде вселенской, заявляя: "Жизнь то, чему бы было лучше вовсе не быть."

Ответ пришел к Благословенному на второе бодрствование, когда он обрел божественное зрение и смог узреть вселенную так ясно, как если бы она отражалась в незапятнанном зеркале: исполненная страданий обреченных, переселения душ из человеческого тела в животное, и великого множества чистых и нечистых рождений предстала она ему. Ясно увидел он, что везде, где есть рождение, присутствует также старость, болезнь и смерть; привязанность порождает рождение; желание порождает привязанность; восприятие порождает желание; взаимодействие порождает восприятие; живое существо обладает органами чувственного взаимодействия; зарождающиеся сознание порождает появление живого существа; склонности, сформированные деятельностью порождают сознание; а невежество порождает эти склонности.

Таким образом, невежество является причиной всех страданий. 

А значит искоренение невежества приведет к искоренению всех страданий.

Благословенный решил: "Значит такова причина страдания всех живых существ и таков способ избавления от него.

За 1.невежеством следует 2.деятельность, 3.сформированные ей склонности, 4. зарождение сознания (формирующего следующее рождение), 5. появление живого существа, 6. органы чувств, 7. их взаимодействие с окружающим миром, 8. восприятие, 9. желание, 10. привязанность, 11. перерождение и 12. старость, болезнь и смерть.

Он обрел то, к чему стремился. Он пробудился, стал "тем, кто узрел". Теперь он был Буддой.

 

Этап 11 (заключение) празднество ВЕЛИКОЙ РАДОСТИ

 

О буддийском веровании сказано очень много и по сей день существует достаточно разногласий касательно значения причинной цепи о двенадцати звеньях (прати́тья-самутпа́да), представленной выше, чтобы считать ее окончательно разрешенной. Однако главная идея доктрины представлена ясно и состоит в том, что все живые существа лишены самости, а потому нет смысла прилагать усилия к достижению небытия, поскольку все и так не существует. Причиной, по которой сущность мнит себя живым существом и, следовательно, испытывает боль, является невежество. Потому по отношению ко всем этим страдающим существам, которые, отбрось они отождествление себя с эго, сразу бы осознали и почувствовали, что во вселенной нет ни одного страдающего существа, надлежит испытывать не презрение или ненависть, но одно лишь сострадание.

Достигну просвещения, Будда задумался: "Но как же мне преподать миру это знание, столь сложное для восприятия?"

Этот спорный момент является вторым источником для разногласий; кратко можно резюмировать, что учение будды не может быть передано. По мере погружения в учение Будды можно обрести лишь знание о различных путях, которые могут привести к древу Бодхи; однако знания одних только этих путей недостаточно. Лицезрения древа Бодхи недостаточно. Даже если вы уже устроились под древом Бодхи, этого все еще недостаточно. Лишь в одиночестве должно мудрому приблизиться к древу, где, погрузившись в уединенную медитацию, он начнет путь в себя и к себе, то есть путь в небытие. 

Потоки цветов посыпались с небес и Будда, восседая на троне, вознесся в небеса на высоту, равную семи пальмам и обратился к Бодхисаттвам всех времен: "Слушайте же! Слушайте же! Услышьте мои слова!" воззвал он, пробуждая их умы. "Достичь чего-либо можно лишь посредством благочестивых деяний. Лишь благодаря подобным деяниям смог я, в ходе множества жизней, достичь положения сначала Бодхисаттвы, а затем и своего нынешнего положения Победителя, Всезнающего. Потому пока длится ваша жизнь, спешите творить благочестивые поступки!"

В этом утверждении заключается ключевой постулат учения махаяны, которые не принимается приверженцами хинаяны. Он известен как Путь Бодхисаттвы - путь, который отрицает отрешение и призывает к деятельности в миру, заключающейся в бескорыстной самоотдаче и самоотверженном выполнении своей цели, которая сопровождается получением опыта и исходящим из него осознанием истины об отсутствии эго.

Бодхисаттвы всех времен, выразив свое почтение Будде, исчезли и боги снова начали осыпать его потоками цветов; тем временем Победитель, опустившись обратно на землю, в течении семи дней стоял на своем троне размышляя: "Воистину, здесь обрел я совершенное знание."

Земля сотряслась шестью различными способами, подобно женщине, преисполненной удовлетворения; и все живые существа, населяющие вселенную, спустились, чтобы обойти Будду по часовой стрелке, а затем снова вернулись в свои обители.

На протяжении следующего промежутка в семь дней небожители омывали его водами всех четырех океанов.

На протяжении третьего промежутка в семь дней он пребывал в сидячем положении с закрытыми глазами.

На протяжении четвертого промежутка в семь дней он снова принял положение стоя на своем троне и сменял огромное количество форм и тогда с небес спустился небожитель, который спросил его о том, как зовется та медитация, которой он предавался на протяжении последних четырех недель. "Имя ей, о божественный," сказал Будда, "Празднество обретения великой радости." Такому празднеству предается правитель, победивший всех своих врагов и вступающий на престол, дабы отныне наслаждаться процветанием своего царства. Все Будды что были до меня, также оставались под деревом Бодхи, как это делаю сейчас я."

После этих слов небо затянули тучи и разразился гром, который привлек за собой великую грозу, длившуюся на протяжении семи дней. Могущественный царь змей Мучалинда появился из-под земли и укрыл своим капюшоном того, кто сам является укрытием для каждого. После того, как небо прояснилось, царь змей принял человеческое обличие, склонился перед Буддой в поклоне и, преисполненный радости, вернулся в свою обитель. *

Будда направился к большому фиговому дереву, под которым провел еще семь дней; после этого он начал свой путь, повсюду распространяя свое учение. Два богатых торговца, встреченных им по пути, попросили его даровать им пряди своих волос и кусочки ногтей, чтобы они могли возвести для них святыню. Четыре божества направлений света прибыли к нему неся в руках четыре чаши для подаяния, из которых, слившихся в одну, Победитель испил их подношение в виде молока. А богиня, дочь этих божеств, с улыбкой преподнесла ему в качестве дара монашеское одеяние.

 

 

 

VI. Нирвана

 

Западному уму чрезвычайно сложно в полной мере осознать, до какой степени доходит ум Восточный в своем восприятии безличностного. Однако если мы хотим составить себе хотя бы приблизительное представление об этом абсолютно чуждом нам мире, к взаимодействию с которым нас привела наша безудержная жажда жизни и новых впечатлений, в первую очередь нужно будет отказаться от образа, который отчаянно пытаются навязать нам нынешние сентименталисты, в рамках которого мы видим этакую буддийскую душу, блаженно восседающую на лотосе, которая, постепенно взрастив в лотосе своего сердца любовь ко всему сущему,  в конечном итоге растворяется в нирване.

Однажды достопочтенный Ананда приблизился к Господу и сказал: "Как поразительно, о мой учитель, то, что хотя ваше учение о Взаимозависимом возникновении так глубоко по своей сути и кажется таковым, однако мне оно представляется абсолютно понятным."

"Не говори подобного о Ананда; ибо учение мое о Взаимозависимом возникновении именно столь глубоко, каковым кажется. Только одно забвение этой истины, о Ананда, одно только непонимание ее есть причина того, что все сущее ныне запуталось, подобно клубку ниток, поеденному молью, переплелось подобно веревке из травы и не может добиться освобождения от страданий, от сопутствующего зла, от этого бурлящего круговорота, от этого вечно вращающегося цикла." 

Самый первый значительный обмен философскими идеями между Востоком и Западом имел место быть при прибытии на Восток первого и, поистине, самого яркого представителя Западной культуры - юного Александра Великого. Одним мощным ударом сокрушив всю Персидскую империю, он ворвался в долину Инд в 327 г. до н.э. и сразу же приступил к философским, а также политическим, экономическим и географическим наблюдениям. Так, согласно версии описания событий Страбона, когда Александр и его военачальники вступили в Таксилу - первый покоренный ими индийский город, им было сказано, что где то за пределами города собираются философы, чтобы вести свои дебаты; узрев в этом сходство со своими собственными учителями (учителем Александра Аристотелем, или тем же Сократом), они послали к ним посольство, дабы пригласить их предстать пред Александром. Прибыв туда лично, они обнаружили пятнадцать обнаженных старцев, которые неподвижно восседали на вытянутом камне столь горячем, что даже просто ступить на него без обуви было невозможно. Когда глава этого посольства, Онесикрит, обратился к ним прибегнув к помощи сразу трех последовательных переводчиков, с просьбой о том, чтобы они поделились с ним и его правителем крупицей своей мудрости, в ответ ему было сказано, что тем, кто прибыл кичась своей храбростью, однако прикрывая свое тело обувью, широкими головными уборами и сияющими доспехами (а именно таким было облачение македонцев в те времена) философская мудрость не может быть доступна: любой, кто желает получить это знание, будь он послан хоть самим господом Богом, должен прежде скинуть все свои одеяния и научиться обретать покой даже сидя на раскаленном камне. Грек, прошедший суровую школу Диогена, нисколько не смутился этим язвительным замечанием и тут же обратился ко второму обнаженному мыслителю, поведав тому о Пифагоре, Сократе, Платоне и прочим; индиец, признав что это, должно быть, были люди великого ума, тем не менее выразил свое сожаление и удивление касательно того факта, что они, тем не менее, были столь ограничены законами и обычаями своего народа, что отказали себе в достижении более высокого уровня жизни, сохраняя привычку облачать свое тело в различные одеяния.

Страбон пишет, что в конечном итоге, поддавшись на уговоры самого раджи Таксилы, двое из этого собрания - самый старший и самый младший, все таки согласились предстать перед Александром, однако их уход сопровождался всеобщим осмеянием их собратьев и после они уже не смогли вернуться обратно и им пришлось уйти в другое место. Там они приняли на себя новое покаяние: старший лежал на спине неподвижно, стойко перенося все погодные явления, а младший на протяжение всего дня стоял то на правой, то на левой ноге попеременно, держа в руках над головой посох около шести футов длинной.

Был и еще один согласившийся принять приглашение Александра - греки назвали его Каланосом, потому что при встрече он всегда говорил слово кальяна, "удача"; он не просто встретился, но даже некоторое время пробыл вместе с ними, снискав большое уважение в кругу военных лиц и философов, окружающих юного правителя. Однако когда армия повернула на запад и прибыла в Персию, он попросил Александра выложить большой погребальный костер; когда это было сделано, его, облаченного в гирлянды согласно индийскому обычаю,  возносящего молитвы на языке, который грекам был неизвестен, доставили туда на носилках. На виду у всего собрания он взобрался на него и принял йогическое сидячее положение со скрещенными ногами. Вся конструкция была уставлена золотыми и серебряными сосудами, драгоценными шестами и прочими сокровищами, которые он роздал своим новым друзьям; после этого он приказал принести факел. Раздался гул труб. Все воины издали общий клич, как если бы они шли в бой. Слоны взревели. Постепенно разгорающееся пламя охватило фигуру, которая до самого конца оставалась неподвижной. Можно предположить, что Каланос, распрощавшийся подобным образом с греками, немедленно перенесся на, скажем, небеса уровня шеи Вселенского существа, чтобы пребывать там на протяжении многих миллионов океанов лет в некой непостижимой форме а-ля чистый свет.

Как ни удивительно, именно этот греческий отчет является древнейшим из известных нам достоверных свидетельств существования практики йоги в арийской Индии.  Потому что на протяжении всего времени начиная с руин городов долины Инд и заканчивая появлением Александра не встречается ни одного письменного источника, ни рисунка, ни заметки - ничего, что указывало бы на то, что практика йоги бытовала в этот период. Однако сразу за этим упоминанием Страбона происходит прорыв сначала в политической, а затем и в сфере искусств, который, как по волшебству, выводит йогу на первый план, способствуя, попутно, возрождению древних ведических времен и ранней истории Буддизма в красочных образах, рисуемых совершившим не менее поразительный прорыв искусством филологии; ко всему этому в последние годы, добавились также не так давно обнаруженные красочные археологические свидетельства.

Исходя из того, что йоги, с которыми столкнулся Онесикрит в 327 году до н.э., уже говорили о том, что истинный философ отвергает законы и обычаи своего народа, сбрасывает с себя одежды подобно тому, как сбрасывает покров иллюзии и подвергает себя покаянию навроде восседания на раскаленном камне, мы можем судить о том, что к этому времени  уже было сформировано фундаментальное индийское учение о смысле жизни, которым они вдохновляются и по сей день и которое положило начало стереотипу о том, что всякий индиец априори является "духовным", а любой европеец же до мозга костей "материалист", который стал буквально аксиомой для всего мирового сообщества. Для джайнов, которые представляют несколько extremis  течение в рамках этой философии дуализма, восприятие вопроса об отречении в сугубо физических понятиях привело, как мы могли наблюдать, к формированию ясной и четкой системы постепенного усиления покаяний, которая гарантировала продвижение по духовной лестнице от мирянина к, после многих жизней, обретшему освобождение Победителю. "Вселенная," читаем мы в их классическом религиозном труде, "состоит из джив и того, что не является дживой. Если разделить их - все будет кончено тут же; однако когда они соединяются, подобно тому, как это происходит в нашем мире, единственным способом разрешить эту проблему является постепенное ограничение их взаимодействия, за которым следует постепенное ослабление их связи, а затем окончательный ее разрыв."  Подобным же образом ситуация обстоит и в философии Санкхьи где, как нам поведал мудрец Арада, представление о естественной необходимости разделения духовного человека (пуруши) из мира материи (пракрити) легло в основу учения о том, что жизнь отшельника, которая подразумевает под собой полный контроль над своими чувствами и проч. - единственный способ достижения той внутренней свободы (кайвальи), что одна является истинной целью жизни для любого человека. И точно такие же представления мы находим в древнейших буддийских писаниях, а именно цейлонском Палийском каноне, составленном о. 80 г. до н.э., где они поставлены во главу угла. Потому все буддийские школы, которые произошли из этого центра, так называемые Южные школы Бирмы, Тайланда и Камбоджии, отдают непререкаемое главенство этому (с мирской точки зрения) отрицательному идеалу, символом которого выступает буддийский монах. Так, в одном из древних гимнов этого монашеского ордена есть такие строки:

 

Сам по себе ты, блаженный в лесу нищий
Как древо, что обошел стороной лесничий
Того из них, что зрит, тут зависть истомит,
Мучим ей адский житель зря Как в небо ты снесен, освобожденье обретя.
 

Однако древнейшие буддийские каменные изваяния, установленные первым великим последователем этой веры, Правителем Ашокой, который правил в период с о. 268-232 гг. до н.э., т.е. двумя веками раннее создания канона, свидетельствуют о том, что уже тогда начала развиваться иная мифология буддизма, в рамках которой идеалом предстает тот человек, который остается в миру, также как это делал Будда на протяжении своих бесчисленных жизней (и как он делает это сейчас, пребывая в каждом из нас), обретая нирвану не через отречение от деятельности, но чрез вершение "правильной" деятельности. В ходе последующих веков эта идея значительно развилась, достигнув своего апогея в период правления Короля Канишки, о. 78-123 гг. н.э. (или же, согласно другой версии, о. 120-162 гг. н.э.), когда древний монашеский орден, ставящий во главу угла отрешение от мира, подвергся серьезным нападкам и критике, представляемый в виде архаичного ошибочного толкования Срединного пути. Согласно древней версии словаря цейлонского Палийского канона, термином "Бодхисаттва", "тот, чье бытие (саттва) есть олицетворенное просвещение (бодхи)"обозначался тот, кто находится на пути к реализации, однако еще не достиг ее: Будда в своих прошлых жизнях или же Будда, когда он еще был Тем, кому суждено было стать Буддой. Однако в более новой версии, составленной на санскрите приблизительно в пятом веке нашей эры и бывшей в ходу в северной и северо-западной частях Индии, термин этот применяется по отношению к мудрецу, который, достигнув просвещения, тем не менее добровольно отверг благо освобождения и теперь, питая глубокое сострадание ко всем живым существам, пребывает в этом мире подобно маяку, указующему свет блуждающим во тьме.

Ведь если истинно то, о чем поведал Будда: если в действительности самости не существует, если все мы давно пребываем в небытии и контролю подлежит не тело, но ум, то к чему все эти рассуждения на тему блужданий между двумя берегами? Мы уже на другом берегу. Пусть некоторые не могут контролировать свой ум иначе как обрившись налысо, вооружившись миской для подаяний и скрывшись в глуши леса, предпочтя людскому общество оленей. Однако для тех, кто действительно познал мудрость Будды, не составит труда поддерживать мир в своем уме даже оставаясь дома, к тому же, так они смогут поспособствовать продвижению и других по этому пути. Ведь, как однажды метко подметил Генрих Циммер: "Радиоканал МБ, "Мудрость Будды" транслируется без перерыва, все что от нас требуется - настроиться на волну."

Выше мы наблюдали, как умело смог Ашвагхоша внедрить это новое прочтение термина "Бодхисаттвы" в жизнеописание Будды, а конкретно в ту его часть, где описывается сцена обретения им Просвещения. Вознесшись на своем царственном сидении в небеса на высоту, равную семи пальмовым деревьям, только что обретший просвещение Будда обратился к Бодхисаттвам всех времен: "Достичь чего-либо можно лишь посредством благочестивых деяний." Дальнейший ход развития событий приводится автором без изменений, однако конкретно эта часть говорит нам о многом. Следующее внедрение мы встречаем в практически столь же значительном эпизоде жизнеописания Будды, а именно, в том моменте, когда произошло первое вращение Колеса закона в Оленьем парке Бенареса, где Будда поведал истину пятерым аскетам, с которыми он провел последние годы своего духовного поиска будучи еще принцем Гаутамой; Ашвагхоша внедряет здесь эпизод, во время которого Будда обращается ни к кому иному, как к Майтрейе, Тому, кому суждено стать Буддой, который в это время пребывал на Небесах счастливых богов, ожидая момента, когда, спустя пять тысяч лет после ухода Гаутама Будды, он сможет воплотиться на земле, однако, наряду с многочисленными небожителями и Бодхисаттвами, решил спуститься, дабы внять истинам первого поворота Колеса судьбы.

"Все сущее подчинено закону причинности," сказал Будда, обращаясь к Майтрейе и его спутникам, "оно подобно миражу, сну, отражению луны в водах озера, эху: оно неискоренимо и, в то же время, лишено самостоятельности. О Колесе закона нельзя сказать, что оно "есть", но и невозможно сказать, что "его нет". Узрев эту истину и приняв ее с радостным сердцем, приготовьтесь же к вечному блаженству. Ибо таково, о почтенные, учение Махаяны, провозглашенное Буддами всех времен. Склоняясь перед Буддами, Бодхисаттвами, Пратьяка-буддами [Будды, которые не проповедуют учение] и Архатами [мудрецами, достигшими просвещения] можно развить в своем уме представление о том, в чем заключается состояние Будды и утвердить торжество высшего Закона в благостных делах. Там, где воцарится это исполненное чистоты учение, любой домохозяин станет Буддой."

Таким образом, Махаяна, "Великая (маха) колесница (яна)" выступает в качестве средства передвижения по духовному пути, которым может воспользоваться каждый (что, на самом деле, и происходит), дабы свершить свой путь, по сути, в абсолютное никуда, ибо этот "каждый" никогда не существовал на самом деле. Однако путь на этой колеснице сулит много радостей и блаженства. В то время, как Хинаяна, "Покинутая (хина) колесница (яна)" по размеру значительно уступает первой и предназначена исключительно для транспортировки йогов и аскетов, которые стремятся как можно скорее прорваться чрез суетности бытия, которые они столь презирают, и достичь все того же конечного пункта назначения - абсолютного никуда. Их путь - такая же "увеселительная" поездка, что ожидает и пассажиров Махаяны, однако они не осознают этого.

В недавнем времени преподобный Хпе Аун, выдающийся духовный наставник Бирманского буддийского ордена, привел следующий список ступеней прозрения, которые ожидают йога на пути Хинаяны: 

 

1. Прозрение о том, что все непостоянно, исполнено горя и лишено самости

2. Прозрение о начале и конце всех вещей

3. Прозрение о разрушении всего

4. Прозрение о том, что мир исполнен ужасов

5. Прозрение о том, что столь чудовищный мир неизбежно исполнен пустоты и тщетности

6. Прозрение о том, что подобный мир должен быть презираем

7. Прозрение о том, что подобный мир должен быть оставлен

8. Прозрение о том, что необходимо достичь освобождения

9. Прозрение о том, что во всех перипетиях жизни надлежит сохранять равновесие

10. Прозрение о том, что для достижения нирваны необходимо совершить должные приготовления

 

"Буддисты столь оптимистичны", писал он, "потому что, хотя мир и исполнен страданий, буддист знает, как найти из него выход."

Таким образом, проводя различие между конечной целью джайнов, которая заключается в разрыве связи с миром материи и понимании освобождения в физическом плане, той представителей санкхьи, которые понимают это освобождение в психологическом плане, и той буддистского монаха, который психологическим путем познает, что освобождаться не от чего, которое, несомненно, имеет огромное значение для самих практикующих тот или иной вид йоги, мы, тем не менее, относим все три этих пути отрешения к вариациям единой мифической категории "Великого обращения".

С другой стороны мы видим, что в направлении Махаяны, где сохраняется характерное почтение по отношению к монашескому ордену, архату и Будде, развивается могущественная и все возрастающая тенденция к восхищению и миром и позитивном его восприятии, которые выражаются в образе Бодхисаттвы.  Если в Хинаяне таинство нирваны представлено с позиции традиционного дуалистического восприятия мира, в рамках которой предполагается, что между треволнениями цикла рождения и смертей и умиротворением, которое ожидает по достижении вечного освобождения, существует разница, то представитель Махаяны наблюдает мир уже с позиции реализованной пустоты, с позиции самой вечности, а потому ему известно, что различение между умиротворением, что испытываемо в рамках этой пустоты и бурей, что бушует в нашем мире, различение между небытием и бытием есть ничто иное, как показатель того, что ты все еще находишься в заблуждении, мечась между дуалистическими категориями ума. 

Согласно одному из текстов Махаяны, которые раскрывают перед нами "Мудрость того брега", Будда сказал однажды: "Все, что обладает формой - обманчиво. Но тот, кому ведомо, что все формы бесформенны, познает Будду. ... Ибо все что есть сущего, есть сущее Будды."

Так мы подошли к пятому и заключительному компоненту изначального мифологического комплекса Индии.

Как было показано выше, первый из них, заложенный в цивилизации долины Инд, включает в себя мифологию восхищения и покорного подчинения воле божества вегетативно-лунного характера в двух аспектах: а) прото-австралодного типа, который характерен для всех обилующих растительностью регионов и б) иератического типа развитого бронзового века, который был заимствован  из Ближнего Востока и включает в себя понятия вселенского порядка (маат, ме), который может быть установлен математически и находит свое визуальное воплощение в ходе небесных тел.

Вторым выступает установленная доблестными воинами ариями, ассоциирующими свое могущество с львиным, Ведическая система, которая также проявлена в двух аспектах: а) раннем, в рамках которого наивысшее положение отводилось божествам и б) позднем, где верховенство перешло в брахманам с их способностью к проведению священных обрядов. Также в этой связи нами было отмечено, что в отличии от семитского мировоззрения, где все страдания и разрушения посылаемы Богом виновным людям в качестве наказания, арийцы предпочитали видеть в них скорее проделки демонов и враждебных сил, с которыми боги всегда помогали им справляться. С течением времени свободолюбивые ведические боги Индии были снова вытеснены понятием вселенского (маат, ме, рита, дхарма) уклада, идущим из бронзового века.  Однако искусных священнослужителей, которые смогли подчинить себе этот принцип порядка в своих обрядах, это вытеснение не коснулось. Они сохранили могущество пусть не повелевать самой судьбой, но, по крайней мере, самостоятельно распределять ее "дары". 

Вселенский уклад есть "знание", и "тот, кому оно ведомо" (изречение, которое мы находим как в Брахманах, так и в Упанишадах) может подчинить своей воле практически все.

Далее под номером три в мифическом комплексе Индии следует йога, которая, в рамках обсуждаемого нами предмета, была определена в качестве техники достижения мифической идентификации. Было установлено, что некоторые из ее элементов могли быть заимствованы их практики шаманизма; к ним обносятся, например, контроль над дыханием и прибегание к таким методам, как танец, ритмическое пение, опьяняющие вещества, регулируемые медитации и т.д. в целях возжигания внутреннего огня, достижения экстатического состояния и подчинения чего-либо своей воле. На этом начальном уровне в практике йоги проводятся различные шаманоподобные идентификации с птицами и зверями (такими как волк, медведь, лиса, ворон, орел, гусак и т.д.) и в списке приобретаемых способностей числятся, помимо способности принимать образ животного, овладение огнем и неуязвимость к нему, способность совершать экстатические полеты, невидимость, способность переходить между нашей землей и высшими, а также низшими мирами, способность к воскрешению, знание о своих прошлых жизнях и способность к излечению.  В большинстве деревень Индии йога известна и практикуется в таком виде и по сей день.  Однако в долине Инд мы находим фигурки в классических йогических позах, которые напоминают с одной стороны - Шиву, Повелителя животных (пашупати) и, с другой, Гаутаму Будду во время его проповеди в Оленнем парке Бенареса, а также Господа Паршву, медитирующего между двумя змеями. Очевидно это указывает на то, что уже тогда йога в ее специфически индийском варианте была развита в том виде и тех формах, в каком мы видим ее сейчас, однако судить о том, какой цели она служила тогда мы не имеем возможности. На Изображении 17 мы видим сцену подношения даров богине под Древом просвещения, что может указывать на практику ритуального цареубийства в период процветания цивилизации долины Инд и в этой связи можно предположить, что в качестве повелителя йоги здесь выступает принесенный в жертву правитель; в таком случае наиболее вероятным претендентом для идентификации выступало бы лунное божество - однако мы не можем судить об этом наверняка. Гораздо позднее, в ведическо-арийский период Упанишад в йоге, которой теперь обучали брахманов мудрые правители, слились как лунная, так и солярная мифологии; таким образом период с о. 700-600 гг. до н.э. подкреплен основательным письменными свидетельствами доминирования как лунных, так и солярных идентификаций. Далее мы видим, как на втором этапе своего развития (б),  по мере объединения не-ведической йоги с ведической системой ценностей, конечной целью, к которой стремится йог, являются не божества, но могущество, брахман, самого жертвоприношения, в котором теперь видится основа всего бытия.

Четвертым неотъемлемым компонентом индийского мифологического комплекса выступает настроение совершенного отторжения от мира - "Великое обращение", которое, по видимому, уже проявляется в учении Упанишад, ибо там мы видим красочное описание солярного пути, Пути пламени, который лежит перед теми, кто в отречении от мира удаляется в лес. Также нами было установлено, что литературные произведения в жанре "плача" развились в Египте и Месопотамии уже в о. 1750 г. до н.э.* Исходя из этого вполне можно предположить, что до периода вторжения арийского народа в о. 1500-1200 гг. до н.э. коренное не-арийское население Индии также могло быть охвачено этими настроениями отрешения от мира и всего земного. Однако, в отличие от Египта и Месопотамии, где, по-видимому, так и не был обнаружен практический метод разрешения проблемы побега от страданий, индийская йога смогла обнаружить этот путь. Вместо того, чтобы стремиться идентифицировать себя с неким принципом или объектом реального мира, эти отрекшиеся от мира мудрецы уже в о. 1000 г. до н.э. вступили на великий (и, я полагаю, исключительно этой стране присущий) индийский путь отрицания: "не то, не то (нети-нети)". Выше нами были описаны три ступени на этом пути удаления из поля деятельности. На первом из них пребывают джайны, которые поставили своей целью физическое отделение дживы от не-дживы посредством постепенного принятия все более строгих обетов отречения от мира. Вторая принадлежит философии Санкхьи Капилы и системе йоги Патанджали, в рамках которых субъект знания, Пуруша, понимается вечно отделенным от объекта материи, в связи с чем основная задача значительно упрощается и сводится к полному осознанию в уме себя в качестве Пуруши, субъекта всего знания: "сила сознания утверждается в своей собственной природе." Однако, в результате победы Будды был стерт и самый этот субъект и единственное стало ничем: такова была и есть третья и последняя ступень, отведенная философии Хинаяны.

Однако в этот момент в поле индийской мысли входит пятый и завершающий компонент индийской философии; ведь, как известно любому ученику, два отрицательных при сложении образуют положительное. Так, в результате двойного отрицания, в рамках которого было оборвано отождествление себя как с объектом, так и с субъектом, как ни иронично, произошло обращение к жизни, понимаемой без какой-либо приверженности вообще, однако исполненной сострадания (каруны) в равной степени ко всему. Ибо все сущее - пустота.

Ницше в своем труде «Так говорил Заратустра» описывает то, что он обозначил как "три превращения духа": верблюд, лев и ребенок.

Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его.

Что есть тяжесть? – вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его. ... И, подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню.

Но в самой уединенной пустыне совершается второе превращение. Здесь львом становится дух, свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне. Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он хочет бороться с великим драконом.

Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? "Ты должен" называется великий дракон.  Но дух льва говорит "я хочу". Чешуйчатый зверь "ты должен", искрясь золотыми искрами, лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото, "ты должен!".

Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: "Ценности всех вещей блестят на мне". "Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность – это я.   Поистине, "я хочу" не должно более существовать!" Так говорит дракон.

Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?

Создавать новые ценности – этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания – это может сила льва. Завоевать себе свободу и священное «Нет» даже перед долгом – для этого, братья мои, нужно стать львом. Завоевать себе право для новых ценностей – это самое страшное завоевание для духа выносливого и почтительного.  Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя. Как свою святыню, любил он когда-то "ты должен" теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи.

Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир.

Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком. 

Так львиный рык Будды - великой силы толчок, который способствовал новому бурному развитию жизни, цивилизации, искусств, и вызвал восторг богов (олимпийский смех богов) - пронесся по всей территории Индии, отозвавших эхом в веках великого развития религии и культуры. Однако вместе с этим зародилась также и новая проблема, подробное рассмотрение которой мы ставим своей дальнейшей целью и которая, воистину, является главным камнем преткновения в вопросе диалога и взаимопонимания Востока и Запада сегодня. Ибо если все сущее есть сущее Будды и нет ничего, что следовало бы почитать или презирать, то как быть с социальными нормами, на которых держится любая цивилизация? На Западе этим ценностям уделяется важное место как в философской, так и в религиозной науках вплоть до того, что моральные ценности приписываются вселенной и даже самому ее создателю. Доктор Альберт Швейтцер таким образом обобщил эту идею: "В рамках этого морального восприятия вселенной, исполняя моральный долг человек служит божественному замыслу." Тем временем в Индии, будь то в восприятии брахмана, приведенном в Упанишадах или осознании пустоты (шуньята) и выражении сострадания (каруна) буддистов направления Махаяны, совершен фундаментальный прорыв за рамки добра и зла; точно такой же прорыв, однако со знаком минус, совершен также и в философиях джайнов, Санкхья и Хинаяны, где он выражается в отрицательных аспектах.

В последующих главах тем или иным способом будет продемонстрировано, как могущество "Двукратного отрицания" Индии послужило зарождению новых миров; однако при этом нельзя также забывать и о могуществе того вечно звучащего "ты должен", что блестит на чешуе древнего золотого дракона. Дракон и верблюд, лев и дитя: таковы, можем мы сказать, четыре лика Брахмы, сотворившего индийскую душу. Суммируя все сказанное, на данном моменте мы можем вывести ту степень фундаментального парадокса и напряжения этой души, которая и по сей день заключена, между требованиями дракона, дхармы с одной стороны и с другой - конечной духовной целью совершенного освобождения от любой добродетели, мокшей: тем чадом, что есть самокатящееся колесо.

"Ощущение ответственности," читаем мы в классическом ведантистском тексте, "принадлежит в миру относительности. Мудрый, будучи пустым, бесформенным, неизменным и безупречным не замечает такую вещь."

"Чистый человек делает что приходится, чтобы реализоваться, хорошее или плохое, в таких действиях подобный ребенку."

 

 

VII. Век великих классиков:
о. 500 г. до н.э. - 500 г. н.э.

 

Рассмотрим же теперь то величественное и парадоксальное зрелище в виде цивилизации, проявившейся и бурно развившейся на плодотворной почве учения Будды о том, что в этом мире нет ничего проявленного; ибо подтвержденным является тот факт, что поздняя цивилизация Индии расцвела питаемая восприятием идеи всепронизывающей пустоты, в независимости от того, понималась ли она в буддийском или брахманическом смысле.

Периоду начиная с века Будды и заканчивая серединой правления династии Гуптов (с о. 500 г. до н.э. до 500 г. н.э.)  можно смело присудить наименование Века великих классиков, причем в рамках не одной только Индии, но и всего цивилизованного мира. В Европе в период, который начался с Эсхилом (525-546 гг. до н.э.) и окончился Боэцием (о. 480-524 гг. г.э.) формируются и закладываются основы греко-римского наследия. В Леванте в период между правлением Дария I (правил с о. 521-486 гг. до н.э.) и Юстиниана (527-656 гг. н.э.) создаются каноны таких учений, как зороастризм, иудаизм, христианство, а также различных гностических и манихейских учений. На Дальнем Востоке в период, который начался с учением Конфуция (551-478 гг. до н.э.) и окончился легендарной датой прибытия в Китай индийского буддийского мудреца Бодхидхармы (520 г. н.э.) пишутся все основополагающие тексты и устанавливаются основные принципы учений конфуцианства, даосизма и китайского буддизма. На самом деле, даже цивилизации доколумбовой Америки пришли к расцвету именно в этот, так называемый, Век классического горизонта: о. 500 г. до н.э. - 500 г. н.э.

Многочисленные пути, как морские, так и сухопутные, которые объединяли Рим, Персию, Индию и Китай в этот период были открыты для бурно процветающей торговли, что не оставило возможности для изолированного местного мифологического развития ни в одном из уголков этого полушария. Обмен идеями затрагивал самые разнообразные сферы жизни. И все же в каждой из этих областей действовала местная сила (которую я ранее обозначил как ланд-нама - местным стилем, характерным восприятием)* которая оказывала свое трансформирующее воздействие на каждое из завезенных новшеств: в Европе, как было указано ранее, в качестве этой силы выступало сильная идея о разумном и прогрессивном индивидууме; в Леванте это было представление о едином, избранном сообществе, которое лишь одно способно узреть Божью волю; в Китае доминировало характерное для начала бронзового века воззрение о балансе между небесами, землей и человеком; в Индии же, на всем протяжении ее позднейшего развития - ощущение имманентной основы, в которой все живое растворяется и из которой затем, по велению иллюзорной майи, появляется вновь, пребывая в бесконечном круговороте.

На протяжении этого века Индия впитала в себя четыре, нарастающих по степени воздействия, волны Западных идей:

 

I. Первую, идущую от Персии эпохи Ахеменидов в период о. 600 г. до н.э. мы кратко рассмотрели ранее. *

 

II.  Вторая, последовавшая сразу за вторжением Александра в 327 г. до н.э. имела явный эллинистический оттенок и, при поддержке могущественного греческого сообщества имевшего в качестве своего центра Бактрию, которая граничила с Индией на северо-западе, на некоторое время полностью подчинила своему влиянию всю долину Инд в о. 200 -250 гг. до н.э.

 

III.  Следующая волна была окрашена римскими идеями и проникла в Индию посредством чрезвычайно опасной, однако и столь же выгодной морской торговли, которая развилась в первые века нашей эры и проходила через цепь портов, проходящих по западному побережью Индии, огибавших ее мыс и следующих, также, с противоположной стороны.

 

IV.  И, наконец, четвертая и последняя волна ознаменована победой христианского культа на территории Рима и последующим закрытием там университетов и уничтожением язычников, что спровоцировало в о. 400 в н.э. отбытие в Индию волны образованных беженцев, которые принесли с собой ценный дар в виде позднего римского, греческого и сиро-египетского наследия культуры и цивилизации, что практически тут же послужило вдохновением для множества аспектов, проявившихся в вскоре последовавшем золотом веке Индии.

 

Как я отметил ранее, в качестве археологических свидетельств ведическо-арийской эпохи, предшествующей приходу Александра, у нас имеются лишь скудные обломки окрашенных охрой, расписных серых, а также черных полированных керамических изделий. Однако в идущий следом период династии Маурья (о. 322-185 гг. до н.э.) внезапный расцвет изящных каменных сооружений вывел историю Индии из тьмы забвения, представив нам широкий спектр для наблюдения и анализа последующей истории развития цивилизации. Волнения, которые принес с собой юный македонец, бурной вибрацией отозвались на севере субконтинента, где в момент смещения политических сил выходец из никому неизвестного уголка, Чандрагупта Маурья, возможно - представитель низшего сословия не только сверг правителя династии Нанда, главнокомандующим которого он являлся, но также и смог установить военное государство по персидскому образцу, достаточно сильное, чтобы противостоять Селевку в 305 г. до н.э. с армией, включающей в себя около полумиллиона человек, девять тысяч боевых слонов и море боевых колесниц. В результате этого боя был заключен договор, согласно которому греки получали пять тысяч боевых слонов, а Чандрагупта - дочь Селевка; затем греки отбыли в Бактрию, а недавно зародившаяся династия Маурьев распространила свое влияние на всю территорию от Афганистана до Бихара.

 

 

 

 

VIII. Три буддийских правителя

 

АШОКА МАУРЬЯ: о. 268-232 гг. до н.э.

 

Ашока, правивший в период с о. 268-232 гг. до н.э., был внуком Чандрагупты и, следуя по проложенной им тропе войны, он смог покорить все восточное побережье Индии от Ориссы до Мадраса.  Однако узрев, сколь много опустошения, страдания, боли и смертей принесла с собой его победа, он (подобно юному принцу Гаутаме) преисполнился великой скорби и, сокрушенный открывшимся ему несовершенством мира, обратился в качестве простого мирянина в буддийский орден, став первым буддийским правителем. Предполагается, что он оказывал поддержку 64,000 монахов и возвел бесчисленное количество монастырей, кроме того, говорят также, что в некий день он возвел сразу 84,000 религиозных святилищ. Около полудюжины этих легендарных священных курганов (ступ)сохранилось и по сей день, однако с тех пор они столь разрослись в размерах, что сложно обнаружить тот конкретный слой, который был заложен именно во времена Ашоки.

В качестве более красноречивых свидетелей его правления выступает группа из семи геральдических каменных колонн, которые, как целые, так и полуразрушенные,  были обнаружены на разных исторических стоянках, украшенные изящной резьбой в стиле персидской династии Ахеменидов. С падением персидской империи и разрушением дворца в Персеполе, "вся совокупность персидского искусства," как сформулировал это сэр Мортимер Уилер, "потеряла свою значимость в этом регионе" однако, движимая на восток в поисках благодатной почвы, культура эта достигла ближайшей империи-преемницы, в виде той Чандрагупты, где, в рамках буддийского искусства времен Ашоки, этот стиль Ахеменидов, несколько видоизмененный в соответствии с местными особенностями, вдохновил возведение первых каменных памятников, которые ныне известны в качестве величайших скульптурных сооружений мировой истории.

Здесь, однако, следует отметить, что к этому времени все те места, где впервые зародилась традиция возведения величественных памятников, а под ними мы понимаем сооружения, возведенные мемфисскими жрецами бога, Птаха в Египте, были давно поглощены империями - сначала месопотамской, а затем той Александра Великого. Камбис, сын Кира, покорил Египет в 525 г. до н.э., а гробница его преемника Дария I (правил  в период с о. 521 по 484 гг. до н.э.) и по сей день располагается у руин Персеполя, возведенная в стиле каменных гробниц фараонов (Абу-Симбела и прочих), вырезанная перпендикулярно в скальном массиве. Неподалеку от нее расположено еще шесть подобных вырезанных в скалах гробниц; их относят, соответственно, Ксерксу I (485-359), Артаксерксу I (465-425), Дарию II (424-404), Артаксерксу II (404-359), Артаксерксу III (359-338) и последнюю (незаконченную) Арсесу (338-336) или же, она могла быть возведена для Дария III (336-330) павшего жертвой Александра.

Стоит ли тогда удивляться, что наиболее древние вырезанные в камне памятники появляются в Индии именно в период Ашоки? К числу наиболее значимых памятников периода Ашоки принадлежит изящной резьбы небольшая отшельническая пещерка неподалеку от Гаи - так называемая, пещера Ломаса Риши, вырезанная прямо в скальном массиве и обрамленная очаровательным резным фасадом, имитирующим крышу соломенной хижины, под которым красуется красочный, изогнутый в форме арки, барельеф изображающий шествующих слонов.

Священные курганы (ступы) периода Ашоки также несут на себе следы ритуальных обычаев глубокой древности, в частности, неолетического культа богини Земли. Поскольку, как было отмечено доктором Генрихом Циммером в его серии лекций, посвященных Искусству индийской Азии, и по сей день во многих деревнях на юге Индии возводятся небольшие холмики из прессованной глины в группах по семь штук, однако здесь они выступают не в качестве священных курганов, но в виде святилищ семи богиням-матерям. В этой связи также уместно будет вспомнить курган, изображенный на шумерской печатке (Изображение 2). Таким образом, останки покойного, помещенные в подобное святилище, возвращаются в чрево богини-матери, откуда они и появились, дабы переродиться, подобно тому, как это было с мумией фараона, помещаемой в пирамиду. Таким образом, буддийская ступа, как и буддийская йога, несут в себе черты не ведическо-арийской, но более ранней неолитической системы верований.

Вырезанные же в скалах отшельнические скиты, схожие с гробницами Персии, которые, в свою очередь, уходят корнями в Египет, позволяют нам заключить, что формы искусства и архитектуры, появившиеся в этот период в империи Ашоки, не являются новыми или революционными. Они произошли от того архаичного искусства, которые впервые развилось в стенах мемфисского храма бога Птаха и теперь, спустя века, снова было воспроизведено на пре-ведической индийской основе пусть и более грубой, однако, несомненно, исходящей из того же культурного источника.

По мере развития индийского искусства мы все чаще встречаемся с многочисленными случаями подобного органичного взаимодействия древнейшего прошлого Индии и приспособленных к особенностям страны заимствований из Запада. А потому пред изучающими этот вопрос предстает вопрос чрезвычайной степени важности и сложности. Культурные памятники этой эпохи несомненно представляют собой результат органичного культурного взаимодействия, в рамках которого мы наблюдаем могущественное влияние чуждых культурных источников, произошедших из чуждых культурных центров, которые, однако, по какой то причине изначально заключали в себе множество черт, характерных для древнего духовного прошлого принимающей страны, которое было долгое время скрыто от нее самой.

 

Однако не все события, имевшие место быть в этот период, следует воспринимать в качестве "отверстия очей" тропического титана, который пребывал в состоянии глубокого сна на протяжении двух тысячелетий. Многое было совсем внове. Так, техника изготовления монет из железа была заимствована из Персии приблизительно за три века до начала правления Ашоки; внове также было и использование семитского алфавита для начертания царственных надписей. Ряд колонн периода Ашоки испещрен именно такими надписями, кроме того, они также обнаружены и на других архитектурных памятниках, вырезанных в скалах; а письменность, которая использовалась для написания большинства из них  (кхароштхи), есть ни что иное, как местная адаптация арамейской письменности Ближнего Востока.

Так, на одной из скал неподалеку от Кандагара на юге Афганистана была обнаружена двуязычная надпись на греческом и арамейском (в соответствующем порядке), торжественно возвещающая в весьма радостных и отечески-наставительных выражениях, об обращении Ашоки в буддийскую веру и последующим за этим образцовым его поведением:

 

Когда десять лет исполнилось, царь Пиодас (дословно "кроткий почтительный") дал людям наставление о праведности и сделал людей с того времени более праведными — и все процветает по Всей Земле.  - И воздерживается царь от убиения живых существ, а за ним и другие люди. И сколько есть царских охотников и рыбаков, они стали воздерживаться от охоты.

А которые не в силах воздерживаться, воздерживаются сколько могут, освобождаясь от своей слабости.  И люди стали более прежнего послушны отцу с матерью и старшим. И впредь во всем так поступая, они будут жить лучше и достойнее.

 

Греческий вариант надписи, как отметил профессор А. Дюпон-Соммер в своем рассмотрении этого памятника: "полностью соответствует литературному эллиническому стилю третьего века до н.э. и не заключает в себе никаких экзотизмов или же провинциализмов. ... Идущая вслед на ней надпись на арамейском ... схожа по большей части с "имперским арамейским", который был в ходу в канцеляриях Ахеменидов; те не менее в ней прослеживается некое ослабление синтаксиса, а также наличие различных провинциализмов. Кроме того, в ней мы находим ряд заимствований из иранского языка - ситуация, характерная и для периода Ахеменидов: не менее восьми из восьмидесяти с лишним слов этой надписи являются иранскими."

 

Можно провести сравнение между участью христианской веры в период Константина спустя три века после Распятия Христа и той буддизма в период Ашоки, спустя три века, после Первого вращения Колеса Закона. Ибо в обоих случаях мы видим, как изначальное учение об освобождении, поведанное узкому кругу учеников-отшельников ("Если кто ударит вас по правой щеке, подставьте левую. ... Следуйте за мной и оставьте мертвых погребать своих мертвецов"), превратилось в имперскую, светскую религию, проповедующую религиозность и благочестивое поведение людям, живущих в миру и не подразумевающая в себе призыва к выходу за рамки истории, и любому другому отказу от мирской деятельности, в виде пострига, существования подаяниями и прочего. - Также мы можем отметить, что в Наскальных эдиктах Ашоки, которые являются наиболее древними из дошедших до наших дней буддийскими источниками, мы не находим никакого упоминания об отсутствии самости, невежестве и нужде в отречении от мира, но лишь хвалу небесам, добрым делам, благочестию и душе.

"Удовлетворение исходит лишь из исполнения дхармы," наставляет нас правитель, "ведь она — и для этого мира, и для иного."

"Церемонии дхармы (долга, благочестия) не бренны; ведь даже если исполняющий их не достигнет желаемого в этой жизни, он несомненно пожнет блага от их совершения в следующей."

" Таков ведь плод усердия. И это способен обрести не только великий, но при желании также и малый. Кто усердствует, может широкого неба достичь."

- " Что бы я ни предпринимал — (все) ради того, чтобы достичь освобождения от долга перед живыми существами: «И здесь я их осчастливлю, и там пусть они попадут на небо»

И снова: "Его Величество не считает благом того, что не способно принести также блага и в жизни следующей."

"Царь Пиядаси, наперсник богов," читаем мы в самом знаменитом из всех эдиктов, отличающимся той веротерпимостью, которая характерна для Индии на всем протяжении ее длительной религиозной истории, "воздает хвалу всем вероучениям — ушедшим из мира, и находящимся в миру, и дарениями и всевозможными хвалами он почитает их. Но не так ценит наперсник богов дарение и хвалу, как то, чтобы увеличивалось достоинство всех вероучений.  А увеличение достоинства многообразно. Но основа его такова: это сдержанность в речи, чтобы не было восхваления собственного вероучения и порицания чужого вероучения без всякого повода или было легкое (порицание) по тому или иному поводу. Но следует именно восхвалять чужие вероучения по каждому поводу. Поступающий иначе и свое вероучение губит, и чужому вредит. Ведь когда кто бы то ни было хвалит собственное вероучение или порицает чужое вероучение с мыслью: «Придам блеск собственному вероучению», поступающий так из приверженности собственному вероучению его-то именно и губит. Но доброе дело — сходиться вместе, дабы внимать дхарме друг от друга и (ей) повиноваться. Ведь таково желание наперсника богов: «Все вероучения да будут умудренными и приносящими благо»".

 

Именно при правлении Ашоки организовываются первые буддийские миссии, которые были отправлены не только на Цейлон, где встретили благодатную почву, но также и ко двору Антиоха II в Сирии, Птолемея II в Египте, Мага Киренского, Антигона Гонатоса Македонского и Александра II из Эпира. Также в период его правления мы встречаем первые существенные свидетельства внедрения южную Индию северной цивилизации, происходящей из долины Ганг. Раскопки последних лет под руководством британцев, по большей части проведенные в Майсоре, однако подкрепленные также многочисленными свидетельствами прочих раскопок, проводимых с тех пор, показали, что культурный уровень Декана и юга страны вплоть до о. 200 г. до н.э. находился на чрезвычайно низком уровне. Техника изготовления грубых орудий микролитического типа ушла не далее уровня позднего палеолита. Гончарные изделия шаровидного типа изготавливались вручную из грубой серой глины и лишь изредка на них можно обнаружить остатки отделки и росписи. Металлические изделия существовали, но в чрезвычайно ограниченном количестве: среди останков обнаружены крупицы меди и бронзы, но не следа железа. Углубления в земле указывают на то, что дома изготавливались из древесины и лишь изредка могли быть окружены низкой изгородью из гранитных блоков. На этом, пожалуй, и все.

Лишь после о. 200 г. до н.э. начинают появляться чрезвычайно занимательные культурные комплексы поздне-мегалитического типа, имеющие поразительную степень схожести с мегалитическими сооружениями гораздо более раннего типа Бронзового века (о. 2000 г. до н.э.) Испании, Англии, Швеции и Ирландии. По всей видимости формы эти были завезены в Южную Индию вместе с железом и прибыли они не с запада, но с северного побережья.  Вскоре после этого, в о. 50 г. н.э. внезапно, вместе с римскими торговцами в Индию приходит еще одна мощная волна заимствований, которая выливается в расцвет великой культурной эпохи на юге страны.

Таким образом, в области на юге Виндхьи мы можем выделить три периода культурного развития, начавшегося после длительного застоя, сразу за культурой палеолита: 1. культура грубых каменных топоров мезо-халколитного типа принадлежащая, пожалуй, к первому тысячелетию до н.э.  и длившаяся вплоть до о. 200 в. до н.э.; 2.  внедренная культура мегалитического типа, связанная с железными изделиями и длившаяся с о. 200 г. до н.э. и до о. 50 г. н.э.; прибытие римских торговых и производственных кораблей в о. 50 г. н.э. через прямой торговый маршрут берущий свое начало в портах египетского Красного моря.  Именно в эту сравнительно дикую область джунглей ближе к завершению периода 1 вместе завоеваниями великих правителей династии Маурья в о. 3000 г. до н.э. проникли черные полированные керамические изделия северного типа, а также железо, характерное для арийско-буддийских городских центров.  Три экземпляра эдиктов Ашоки были обнаружены даже в области Брахмагири Майсура, т.е. очень далеко на юге.  

Таким образом, уже в начале процесса буддийской диффузии мы наблюдаем картину обширной области смешанных культур отмеченных: греко-арамейскими эдиктами Ашоки в Афганистане (в этом же направлении и миссии, отправленные им в Македонию и Египет) на западе, завоеванием индийского побережья от Ориссы вплоть до Мадраса на юге, и миссиями, отправленные на Цейлон а также (на материке) его эдиктами в Майсуре на юге. На всей этой обширной территории, где, по большей части, был установлен буддизм, можно достаточно легко проследить наличие египто-ассиро-персидских, индо-арийских, дравидийских и греческих культурных элементов: она находилась под управленим единого монарха - величайшего в мире в тот период, правление которого отличалась такой степенью терпимости и мягкости, какие встречаются очень редко в мировой истории; под его защитой находилось бесчисленное множество львиноподобных монахов, ответственных за бесчисленное количество отшельнических культов своего времени, однако, благодаря мудрости своего патриарха, в равной степени способствующих также и благосостояние всех его чад-подданных как на земле, так и на небесах.

Во время правления этого могущественного, однако и столь же благочестивого правителя, казалось, было, что в мире и правда воцарился золотой век, где лев и агнец мирно соседствуют друг с другом. Однако ему не суждено было обойти закон истории, который в политическом трактате его деда значился как "закон рыб" (большие рыбы поедают маленьких, а маленькие вынуждены быть очень быстрыми). Империи суждено было просуществовать лишь около пятидесяти лет после смерти Ашоки, когда последний из его потомков, Брихадратха, был убит собственным военачальником во время осмотра войск и к власти пришло новое, далекое от буддизма семейство родом из региона Удджайн (бывшим ранее феодальные владением семьи Маурья). Вскоре после этого сам убийца, Пушьямитра, основатель новой индуистской династии Шунга, в качестве приготовления к классическому ведическому обряду, отправил белого скакуна свободно бродить по своей обители в сопровождении сотни принцев. Неподалеку от Пинджаба символический бег скакуна был прерван кампанией греческой кавалериии, которые решили принять вызов царя. Хотя европейское воинство было отброшено, а ведический обряд благополучно завершен, сам факт вмешательства греческих военачальников свидетельствовал о зарождении неких весьма занимательных настроений среди европейцев.

 

 

МЕНАНДР: о.125-95 до н.э.

 

Действительно, в эллинистической Бактрии греческий тиран Евтидем установил о. 212 г. до н.э. греческое военное государство, независимое от Селевкидов, и его сын Деметрий отвоевал всю долину Инда для греков, в о. 197 г. до н. э.

В этих обширных владениях тесно сплелись между собой как индуистские и буддийские, так и греческие мифологии и верования. Сами греки идентифицировали Индру с Зевсом, Шиву с Дионисом, Кришну с Гераклом, а богиню Лакшми с Артемидой; а один из величайших греческих правителей Менандр (о. 125- о. 95 гг. до н.э.) был если и не буддистом, то по крайней мере щедрым покровителем этой веры. На его монетах изображается буддийское Колесо Закона. Плутарх пишет, что находившиеся под его властью города боролись за честь обладания его прахом и, в конечном итоге, смогли сойтись на том, чтобы разделить его между собой, дабы память о его правлении жила вечно. Существует также значительный буддийский текст раннего периода (частично относящийся, возможно, к о. 50 г. до н.э.) под названием "Вопросы правителя Милинды" (Милиндапаньха) в которой описывается, как правитель (Милинда=Менандр) ведет спор с буддийским монахом Нагасеной, которому, в конечном итоге, проигрывает, в результате чего обращается в веру. 

 

"Правитель был образованным," читаем мы,  "способным, ученым, одаренным - он тщательно и в должное время исполнял все обряды, действия и ритуалы, относящиеся к прошлому, будущему и настоящему. ... В диспутах несравненный и не превзойденный, он выделялся среди многих учителей разных толков. И на всем материке Джамбу некому было в силе, ловкости, мужестве, мудрости сравниться с царем Милиндой — богатый, зажиточный, состоятельный, предводитель рати несметной."

Предлагаю читателю самому ознакомиться с текстом, дабы во всех подробностях ознакомиться с тем, как этот могущественный правитель, когда дни его были сочтены, призвал пятьсот своих придворных найти для него некоего ученого индийского мудреца, с котором он мог бы коротать вечера за беседой и как, в сопровождении этих пятисот, верхом на царственной колеснице, он, одно за другим, посетил жилища множества выбранных ими мудрецов, задавая вопросы, на которые не получал должного ответа.

И подумал тогда правитель Милинда: "Увы, пусто на материке Джамбу, увы, одна болтовня на материке Джамбу!  Нет здесь ни шрамана, ни брахмана, кто смог бы со мной побеседовать, сомнение мое развеять!"

Однако, к счастью для репутации Индии, на вершине Гималай все-таки нашлось жилище группы буддийских архатов, один из которых, обладая божественным слухом, уловил эту мысль Милинды. Они решили в срочном порядке организовать поиски того, кто мог бы сравниться с греческим правителем в своей мудрости и вскоре искателям стало известно - опять же телепатическим путем - что обнаружить его можно (не стоит удивляться) на Небесах Счастливых богов. Многочисленное собрание архатов тут же растворилось в воздухе, дабы вознестись из своей гималайской обители на Небеса Счастливых богов, где они отыскали нужного им, по имени Махасена, который уверил их, что будет рад восстановить честь их веры, развеяв еретические настроения Милинды. Тогда успокоенные архаты снова вернулись в свою горную обитель, а божество это тем временем приняло рождение на земле в семье брахмана.

Изучив все, что брахманизм мог предложить, Махасена обратился в буддийский орден под именем Нагасены, без труда овладел всеми тонкостями Закона и вскоре достиг положения архата, не уступающего ничем по своей мудрости королю, после чего отправился ему навстречу. Мудрец успешно ответил на все 262 вопроса греческого правителя, после чего вся земля шесть раз содрогнулась от экстаза, засверкали молнии, с небес посыпался дождь из цветов и т.д., а затем все жители города и женщины, пребывающие во дворце правителя, склонились перед Нагасеной, подняли над головой сложенные руки и удалились. Правитель же, чья гордость была усмирена, а сердце преисполнилось радости, в полной мере узрел все величие религии Будды, оставил свои сомнения и блуждания в джунглях ереси и, подобно ядовитой кобре лишенной клыков, стал молить о прощении за свои грехи и об обращении в веру, приверженцем которой он и оставался на протяжении своей жизни.

 

 

КАНИШКА: о. 78-123 (или 120-162?) гг. н.э.

 

Однако блаженное пребывание греков в потоках нирваны было вскоре прервано неким достаточно загадочным племенем кочевников из окрестностей китайской стены, которых китайцы называли юэчжи, индийцы - кушанами, некоторые причисляли к монголам, а другие - к подвиду туркменистанцев, а еще кто-то к некой народности скифского типа. Под руководством группы ханов они снялись со своих стоянок, дабы разорять земли в промежутке между южными оконечностями стены и горным массивом Наньшань. Сорок лет длился процесс их миграции через обширные степи областей Кукунор и Синьцзяня (о.165-125 гг. до н.э.), который сопровождался значительными смещениями местного населения, что, в свою очередь, способствовало давлению на границы Бактрии. Оборона греков пала. Сначала скифы, а затем и кушаны прорвались сквозь образовавшуюся брешь и, перевалив через горы, проникли в Индию, где подчинили себе большую часть долины Ганг вплоть до горного массива Виндхья на юге.

Канишка, чье правление относят иногда к о. 78-123 гг., а иногда к о. 120-162 гг. н.э. принадлежал к числу величайших правителей династии Кушан. Во время раскопок в Матхуре была обнаружена статуя 5 футов 4 дюймов в высоту (к сожалению, без головы) выполненная из красного песчаника, облачение которой, в виде удлиненной туники и тяжелых ботинок для езды, а также сама поза, выражающая готовность к действию с руками, плотно сжимающими рукоятки двух огромных мечей в ножнах, живописно иллюстрируют нам характер этого центрально-азиатского племени, вступившего во владение Индей.

Подобно Ашоке и Менандру, Канишка обратился в буддийскую веру и потому был щедрым покровителем как монашеского ордена, так и буддийского искусства, творимого мирянами. Известной фигурой при его дворе выступал Ашвагхоша, который, возможно, сыграл не последнюю роль в его обращении в веру. Существует легенда - неподтвержденная, однако общепринятая - согласно которой буддийское направление Махаяна было установлено советом именно во главе с ним. По всей видимости начало развитию санскрита в качестве элитарного литературного языка, а также развитию классического стиля кавья ("поэтический") было положено именно при кушанском дворе. Кроме того, ряд значительных изменений был совершен также и в сфере буддийского искусства, причем таких, которые смело можно отнести к числу самых значимых в истории Востока.

В его дни было возведено множество внушительных священных курганов; те, что остались со времен Ашоки, были восстановлены и расширены; кроме того, они были окружены роскошными ограждениями и воротами, украшенными прекрасными образами, представляющими все формы растительности и жизни вообще, что своей бурной деятельностью выражают почтение великим безмолвным насыпям, символизирующим нирвану.  Все это, вместо того, чтобы напоминать о горестях и бессмысленной пустоте нашего мира, возвещенных Учителем и его монахами, служило скорее напоминанием о его бесхитростном очаровании. Любому паломнику все эти очаровательные сцены и образы казалось бы говорили: "Воистину тебе, кто пришел сюда отягченный самостью, все кажется исполненным страданий; однако нам, ведающим, что и мы и все сущее лишено самости, блаженство нирваны доступно и на земле и видим мы его в каждой из бесчисленных жизней и во всем разнообразии существования ее."

Пузатые гномы держат на своих плечах величественные архитравы, на которых можно обнаружить многочисленных животных, богов, природных духов и людей, что в благоговении склоняются перед символами Будд - тех, что были и тех, кому суждено прийти. Крылатые львы сидят подобно сторожевым псам. Земные духи, вооруженные тяжелыми булавами, стоят на страже солнечного Колеса Закона. Все пространство занято многочисленными лозами и лианами, которые струятся из уст и пупков мифологических существ. Кроме того, многочисленные лианы, лотосы и прочие благоприятные растения произрастают из многочисленных раковин, масок и ваз, а из них, в свою очередь, выпрыгивают животные, либо выглядывают птички или же меж их ветвями озорничают духи земли. Ухватившись руками за ветви, изящно изгибаются прекрасные дриады. Среди всего этого многообразия мы видим сцены из жизни Будды, а также из прошлых его жизней; мы видим его будучи черепахой, обезьяной, слоном и зайцем, а также торговцем или же правителем мира;  мы видим его, возвращающегося в Капилавасту, дабы поведать отцу таинства, что были им открыты и мы также видим его на небесах навещающим свою мать, которая погибла спустя семь дней после его рождения; видим мы также его идущим по воде.

Важно отметить, что в памятниках этого типа, которые были возведены до Канишки (принадлежащих к так называемому раннему классическому стилю о. 185 г. до н.э. - о. 50 г. н.э.) Будда никогда не изображался в человеческом обличии. Так, в сцене, изображающей его выезд из дворца, мы видим лишь колесничего, который держит над принцем зонтик, что полностью скрывает его от наших глаз. В сцене возвращения Будды в Капилавасту мы видим отца и весь двор, собравшихся для встречи принца, а также богов, что бросают с небес цветы, но на том месте, где должен быть сам Будда, изображено лишь дерево бодхи, символизирующее его присутствие.  В подобного рода сценах всегда находится что-либо, замещающее непосредственное присутствие Будды: Колесо Закона, древо бодхи, пустое кресло, отпечатки ног или же ступа, ибо он есть тот, кто достиг освобождения, кто зашел, подобно солнцу и кто "пуст, не имеет бытия." Как написано в цейлонском тексте Палийского канона: "В нашем мире не осталось ничего, что можно было бы сравнить с Буддой."

Однако с началом правления Канишки вступило в силу нововведение, в результате которого Будда все чаще стал изображаться, причем в двух противоположных стилях: греко-римском Гандхары, в рамках которого он напоминает некоего одухотворенного греческого философа и всегда наделен внушительными, внушающими  уважение чертами; а также в исконно-местном впечатляющем стиле, разработанном мастерами Матхуры, который, будучи более реалистичным, представляет его нам в жизнерадостном образе архетипичного индийского мудреца. Этот факт объясняется тем, как отметил Генрих Циммер, бывший первым, кто выделил эту мысль, что тогда вступило в силу новое восприятие этой основополагающей доктрины. "И нам известно в точности," заявляет он, "что это была за новая концепция, а именно - Махаяна, первые письменные источники которой относятся как раз к периоду статуй гандхарского типа и представлены в качестве Праджняпарамиты. В них мы читаем, что подобно тому, как никогда не существовало мира, также никогда не существовало в истории мира и Будды, чтобы его спасать. Что Будда, что мир - все есть пустота; шуньята: "отсутствие природы вещей". Для того, кто наблюдает их с трансцендетной позиции освобожденного сознания, оба этих понятия одинаково иллюзорны; трансцендетную эту точку зрения же надлежит считать единственно верной. Так тот несуществующий на самом деле Будда, который чрез древо познания бодхи вошел в нирвану, однако вплоть до достижения паринирваны продолжает существовать для этого мира, может лишь казаться нам действительно пребывавшим здесь."

 

Следует отметить еще одну деталь в искусстве этих красочно отделанных скульптурных врат, ограждающих ступы периода Канишки, которая, учитывая то, что известно нам о классической позиции монахов, может показаться прямым вызовом всему их мировоззрению.

Ананда произнес: "О Господь, каково должно быть наше отношение к женщинам?"

Учитель: "Не замечать их."

Ананда: "Но, если случится все же заметить их?"

Учитель: "Не говорить с ними."

Ананда: "Но, если все же случится заговорить?"

Учитель: "Держать свои мысли в узде."


Однако наиболее выделяющейся фигурой в обрамлении буддийских памятников этого периода, которая изображается почти столь же часто, как Будда и нирвана, является лотосоокая богиня Шри Лакшми, которая играет важную роль в индийском пантеоне. Эта широкобедрая богиня по разному изображается в качестве стоящей либо сидящей на лотосе, держащей лотосы в двух из четырех рук и за спиной у нее иногда изображают слонов, которые омывают ее водой из своих хоботов, либо из горшков, которые они в них держат. Более того, если на вратах раннего типа (например на вратах Ступы №2 в Санчи о. 110 г. до н.э.),  нижняя часть ее тела скромно прикрыта, как и бедра всех прочих девушек, которые появляются на памятниках того периода, на вратах позднего типа (Ступа Санчи №1: первый век нашей эры) она не только полностью обнажена, но и изображена в позе с широко разведенной ногой, демонстрирующей лотос своего пола; все прочие женщины, будь то девушки, что толпились на крышах и балконах, жаждая увидеть принца Гаутаму во время его выезда из дворца или же соблазнительно свисающие с ветвей дриады имеют в качестве облачения лишь пояс из колокольчиков, который нисколько не скрывает, но лишь подчеркивает и акцентирует внимание на их половой принадлежности. В жизнеописании Будды Ашвагхоши приведенные ранее сцены с девушками, толпящимися на крышах, ожидающими Гаутаму в рощах и дворцовых покоях переданы с эротическим подтекстом и выделением разнообразных деталей, которые в большом количестве проскальзывают между строк. В ходе последующих веков будь то в буддийской, индуистской или же джайнистской литературе акцент на женских и, в особенности, эротических женских образах все возрастает пока, к концу двенадцатого-тринадцатого веков ситуация не доходит до того, что в индийском мистицизме практически невозможно найти уже ничего другого.

Так произошло стремительное возвращение богини из долины Инд, дарующей жизнь растительности (Изображения 16 и 17); и, по-видимому, здесь нас призывают видеть ее в лице каждой женщины этого мира. Она - богиня древа Бодхи, что в легенде об Адаме зовется Евой. Однако в Эдемском саду змей - ее возлюбленный, проклинается, в то время как у древа Бодхи змей поднимается из земли, чтобы защитить от дождя самого Спасителя. Мы также помним, что, когда Паршванатха совершал свою аскезу, из земли также появился змей со своей супругой, чтобы защитить йога от нападок демона. В данном случае супругой, несомненно, была сама лотосоокая богиня, Шри Лакшми, повелительница жизненной силы.

В этом образе пред нами открывается великий мифологический образ, простирающийся как на запад, так и на восток, подобно двум ветвям одного древа: одна из его ветвей олицетворяет познание добра и зла, вторая же - бессмертие. Однако, прежде чем полностью отдаться восхищению этим образом монаха, медитирующего под древом бодхи, что принадлежит богине и олицетворяет центр вселенной, нам следует дождаться еще одной вести. Ведь грядет еще нечто совершенно новое.

 "Это так, Благодатный, что Бодхисаттва Махасатва вооружается великими доспехами и становится тем, кто отправился на большой колеснице", читаем мы в религиозном тексте этого периода, "но ему неоткуда отправляться. Из самой вселенной начинает он свой путь; однако из ниоткуда начинает он свой путь. Колесница его преисполнена всех совершенств; и нет на его колеснице ничего - пуста она. Она не будет нигде находиться, но она будет находиться во всезнании, не получая нигде своего нахождения. И наконец, посредством этой большой колесницы никто не выходит, никто не вышел, никто не выйдет. Что тому причиной? Потому что нет ни того, кому следует отправиться, ни того, ради чего ему следует отправиться, а потому как может кто-то отправиться и куда он должен отправиться?" 

Бодхисаттва Субхути произнес: "О Благодатный, о Почтенный, каково совершенное трансцендентное знание?"

И Благодатный ответил: "Подобно бездне бездонно оно и безгранично подобно космическому пространству, О Субхути, это трансцендентное знание."

Субхути произнес тогда: "Тяжело же, о Благодатный, постичь это знание чрез Просветление."

На что Благодатный ответил: "Именно потому, о Субхути, никто не постигает его чрез Просветление."

 

IX. Путь созерцания

 

В свое время император Хань Мин-ди грезил о том, что некогда желтый народ воцарится на Западе; по крайней мере, так нам говорят. И несмотря на то, что ему прекрасно было известно, что за пределами его божественной империи  (порядок в которой, наряду со всем мировым устоем, он поддерживал, неподвижно восседая на своем обращенном на юг вселенском престоле) не может быть никого, кроме демонов и варваров, он, тем не менее, отправил в те края свое посольство. Так, в о. 100 г. до н.э., посольство это пустилось в путь по исполненному опасностей Шелковому пути, который в те времена пролегал между Римом и Дальним Востоком. И вот, однажды, на встречу им попались два буддийских монаха которые, в сопровождении белой лошади с поклажей из Махаянских текстов и установленного на ней образа Будды, шествовали чрез пустыню в восточном направлении. Возведенный для них монастырь в Лояне был назван в честь животного, которое принесло на себе столько благодатную ношу; именно здесь, в Храме Белой лошади о. 65 г. н.э. начался кропотливый труд по переводу с санскрита на китайский язык.

Само изображение, исходя из датировки, должно было принадлежать к греко-римской школе Гандхары - оно могло быть выполнено из золота и изображать проповедующего Будду. Однако большинство дальневосточных образов Будды нисколько не походят на индийского Гаутаму Будду. Это просто "медитирующие Будды" с характерными внешними признаками, которые, однако, не имеют никакой исторической отсылки вовсе. В их числе наиболее известным и важным можно считать Амитабху - Будду "неизмеримого (а-мита) света (абха)", который известен также как Амитаюс - Будда "беспредельной (а-мита) продолжительности жизни (аюс)", который, будучи, несомненно, творением чисто буддийской мысли имеет, тем не менее, черты, указывающие на изначальное иранское происхождение. 

Амида, как называли этого величественного солярного Будду на Дальнем Востоке, был известен в Китае уже к середине второго века н.э., а в Японии он и по сей день является основным божеством нового религиозного течения Йодо Шиншу. При поклонении этому Будде выбирают путь не "опоры в себе" (японск. джирики: "собственная сила"), но "опоры на милость" (тарики: "внешняя сила, сила другого") Амиды, однако два этих пути не столько отличны, как может предположить себе западный человек, поскольку Будда вовне символически идентичен достижению состояния Будды изнутри.

В махаянском жизнеописании Будды, составленном индуистским поэтом-монахом Ашвагхошей, с которым мы недавно ознакомились, присутствует ряд сцен, которых мы не встречаем в хинаянском Палийском каноне; одна из важнейших имеет место на четвертой неделе празднования Великого Пробуждения, когда, согласно этой версии, пред Благословенным снова предстал его противник Мара. "Ты, о Благословенный," произнес он, "изволишь ли Ты ныне удалиться в нирвану?" Однако Будда Гаутама ответил: "Прежде установлю Я бесчисленное количество обителей Будды." Услышав это, искуситель в ужасе возопил и исчез.

Для любого, кто изучает сравнительную мифологию, махаянское понятие "Буддийской обители" представляет значительный интерес; с одной стороны, понятие это имеет много схожего с западным представлением о рае, с другой же, она не почитается в качестве конечной цели духовной жизни, но является только предпоследней ступенью к достижению истинной цели. Она являет собой нечто наподобие отправной точки к нирване. Подобно тому, как на берегу океана находится огромное количество портов, так и на границе океана пустоты расположены многочисленные Обители Будды. Мы знаем о таких из них, как Обитель Майтреи, Вайрочаны и Гаутамы; там же находится обитель Амиды и, по крайней мере в теории, рай Христа может быть также приравнен к Обители Будды. На самом деле понятие Обители Будды является связующим звеном, которое позволяет члену движения Махаяны объединить любую мифологию, включающую представление о рае, с буддийской, не разрушая, но лишь дополняя и развивая любые локальные формы.

Согласно преданию, Обитель Будды Амитабхи проявилась благодаря благодетельной силе обета, который был принят этим Спасителем, когда он все еще был в положении Бодхисаттвы; обет этот заключался в том, что он отказался от достижения просветления до тех пор, пока не поможет достичь нирваны всем, кто воззовет о его помощи, для чего достаточно произнести его имя всего лишь десять раз. Могущество его было столь велико, что в этот же момент на Западе проявилась его нетленная обитель, "Земля высшего блаженства" (сукхавати), в которой он воцарился вовеки, подобно заходящему солнцу, которому, однако, не суждено зайти - вечно пребывающий  (амитаюс), излучающий неизмеримое сияние (амитабха) на берегу величественного озера лотосов. Любой, кто молит его о помощи, примет рождение среди лотосов этого озера, как цветущих полным цветом, так и скрытых в бутоне, в зависимости от своего уровня духовного развития; ибо в момент смерти не каждый достигает уровня достаточного, чтобы в полной мере воспринять спасительное величие ослепительного сияния.

Когда погибает некто, достигший высочайшего уровня развития, который на протяжение всей жизни придерживался принципа сострадания (каруны), никому не вредил и в должной мере исполнял все религиозные предписания, пред ним, окруженный ослепительным сиянием, предстает сам Амитабха в сопровождении еще двух великих Бодхисаттв: Авалокитешвары по левую руку и Махастхамы по правую. За ними следует бесчисленное количество блистательных Будд, окруженных своими монахами, последователями и бесчисленными богами; за ними можно рассмотреть огромное множество величественных украшенных драгоценностями обителей. Два великих Бодхисаттвы предлагают почившему украшенное алмазами сидение; все поднимают руки вверх в качестве жеста приветствия; Будда Амитабха пропускает через свое тело лучи света; став свидетелем этого величественного зрелища, исполненный великого блаженства, почивший, усаженный на алмазное сидение, в сопровождении величественной процессии отправляется в Обитель высшего блаженства. Повсюду слышатся гимны Учения; все вокруг, включая деревья, травы и прочее, выполнено из драгоценных камней. Пребывая в присутствии всех этих Будд, Бодхисаттв, богов и прочих сиятельных существ, постоянно купаясь в лучах Амитабхи и в полной мере познавая дух смирения, душа получает в свое распоряжение бесчисленное множество медитативных мантр  - так выглядит экспресс курс по достижению нирваны.

На противоположной стороне медали мы находим человека, который на протяжении жизни не достиг совершенно ничего - подлый, лишенный ума, виновный во множестве преступлений, перед смертью он услышал такое наставление: "Если не можешь представить себе Будду, по крайней мере пробормочи Его имя", последовал ему и, произнеся десять раз "Поклонение тебе, о Будда Амитаюс", расстался с телом, узрев в момент смерти золотой лотос, сияющий подобно солнечному светилу, в бутоне которого ему и суждено будет пребывать отныне. "   В таком виде будет пребывать он на озере Обители на протяжении двенадцати эр, получая и поглощая разлитую по его поверхности блистательную милость до тех пор, пока однажды, наконец, лепестки его не раскроются, позволив ему узреть все величие окружающей его водной глади. Тогда услышит он исполненные сострадания голоса двух великих Бодхисаттв, которые дадут ему наставления об истинной сущности мироздания и законах искупления грехов. Мгновенно восприняв это знание он, исполненный радости, направит все свои помыслы на достижение состояния Будды, которого в этот самый момент и достигнет.

Мы видим, что этот образ весьма гуманного чистилища заменяет здесь классическое индийское представление о духовном прогрессе, включающее в себя идею реинкарнации; если бы это учение не датировалось столь ранними числами, можно было бы предположить, что на него некоторое влияние оказало христианство. Однако, исходя из имеющихся данных, мы можем заключить, что влияние это происходит из иранского учения Зороастра, которое, как мы отметили ранее, сказалось также и на видении Данте. "Не следует забывать," говорится в превосходной монографии, изданной не так давно на эту тему,

 

"что первым апостолом, принесшим поклонение Амиде в Китай, был парфянский принц Ань Шигао, и что империя Кушана, где впервые возникло поклонение Амиде, была столь же иранской, сколько и индийской, столь же маздаенской, сколь буддийской." Ань Шигао принадлежал к династии Аршакидов и жил на территории Китая с 148 по 170 гг. н.э. ... Кроме того, важно отметить, что труды по переводу священных текстов и сотворению сакральных образов во втором и третьем веках нашей эры исполнялись в основном в бактрийском и согдийском регионах, заселенных народностью Юэчжи. ... Однако причин стремительного возвышения Амиды следует искать не в Индии, но в промежуточном китайско-индийском регионе, где доминирующее влияние приходилось на иранскую культуру. ... Это вполне объясняет тот факт, что поклонении Амиде, столь распространенное в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, почти не существует в Индии.

 

Доктор Мария-Терезия Маллманн, автор этого важного труда, продемонстрировала в нем, что имена Амитабха и Амитаюс совпадают с традиционным обращением к персидскому богу-творцу Ахура Мазде, который одновременно является богом света и безграничного времени; далее следует отметить, что на всем протяжении обширной области, находящейся под доминирующим персидским влиянием (которое, как нам известно, достигало вплоть до римской армии в Галлии и Британии) мы находим образ божественной триады, напоминающий тот Амитабхи, восседающего в окружении двух стоящих Бодхисаттв. 

Так, например, в Реймсе был обнаружен галло-римский алтарь (Изображение 20), на передней части которого, выполненной в качестве барельефа, изображено рогатое божество, восседающее на заниженном сидении и держащее на своем левом плече мешок, напоминающий рог изобилия, из которого сыпется зерно; перед его сидением, лицом друг к другу, подобно газелям божества долины Инд из Изображения 18, расположены бык и олень, поедающие это зерно. На возвышающимся над ним фронтоне красуется крупная крыса, которая в Индии почитается в качестве ездового животного бога Ганеши, бога(иша) сонмов духов (гана) его отца Шивы.  По каждую руку, правую и левую, этого кельтского божества Кернунна (который в некоторый местах изображается с тремя головами подобно Шиве) расположены боги - Апполон и Гермес-Меркурий, подобно великим Бохисаттвам по сторонам от Амиды.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                         Изображение 20. Повелитель жизни: Франция, о. 50 г. н.э.

 

 

Схожесть этой символической композиции с буддийской триадой, а также многочисленные отсылки к контексту Шива-Будда слишком точно бьют в цель, чтобы считать их случайными совпадениями. Если же теперь вспомнить, что персидский пророк Мани (267-276? гг. н.э.), основатель манихеизма стремился совместить учения Будды, Заратуштры и Христа и что к пятому веку нашей эры манихейские сообщества были распространены на территории от Северной Африки (где его проповедовал сам Святой Августин с 373 по 382 гг. н.э.) до Китая, станет очевидным то факт, что возвышение Амиды не является сколько либо исключительным и выдающимся примером межкультурного синкретизма в этот период возвышения и падения великих воинствующих империй Рима, Персии, Индии и китайской династии Хань. 

Однако культ Амиды по духу своему совершенно отличен от Западного дуализма как персидского, так и христианского откровения. Если рассматривать эти течения поверхностно, то можно обнаружить некоторую общность не только в традиционном плане, но также в образах и основных духовных ориентирах этих верований.  Так, если сравнить христианское представление о цели человеческой жизни с индуистско-буддийским можно обнаружить, что основополагающей идеей наивысшего значения в них выступает приготовление к переходу из своего временного бытия в вечное summum bonum. Те, кто к моменту смерти оказываются неподготовлены к этому, вынуждены будут после смерти пройти нечто вроде "аспирантуры", которая в христианском комплексе представлена чистилищем, а в индуистско-буддийском реинкарнацией. Таким образом, реинкарнация и чистилище гомологичны. Аналогичным образом, в обоих системах мировоззрения те, кто столь погрязли в пороке, что не поддаются никакому очистительному божественному влиянию, остаются в своем нынешнем положении, лишенные возможности достижения высочайшего блага либо испытывая вечные адские муки (христианское видение), либо бесконечно вращаясь в кругу перерождений.

Однако при более близком рассмотрении обеих религиозных систем мы сталкиваемся со значительными различиями. Рассматривая христианскую картину мира в совокупности мы видим, что на нижних ее границах не отводится никакой роли животным, растительным и неподвижным формам жизни, а верхний предел ее заканчивается представлением о Боге. Можно сказать, что Западный образ включает в себя лишь туловище Вселенского существа, которое обсуждалось нами ранее, не выходя за пределы "человека, созданного по образу и подобию Бога" с одной стороны и "Бога, от чьего образа исходит человек" с другой: как бы расплывчато и возвышенно не изображался здесь Бог, в конечном итоге мы всегда наталкиваемся на человекоподобный образ будь то в грубой форме, как это делается в Библии, или же в более тонкой, в качестве некой абстрактной сущности, обладающей в высшей мере такими человеческими качествами, как доброта, милосердие, справедливость, мудрость, гнев и могущество.

Резюмируя, можно сказать, что, если в Западной системе связка Человек/Бог выливается в восприятие вселенной в понятиях практически Эдипова комплекса (добрый отец создает плохого сына, который согрешил и ныне должен обрести искупление), на Востоке антропоморфная символика лишь предваряет более обширную систему образов. И в то время как в рамках антропоморфной символики образ вселенной рассматривается с чисто этической стороны, где она предстает площадкой для наказаний (где болезни, поражения, погодные условия и смерть представлены в качестве божьей кары и испытания, за упущением страданий животных, которые остаются необъяснимыми), для Востока подобная этическая система ценностей отражает уровень детского сада, где только начинается подготовка к поступлению в духовную школу. Кроме того, если в Западном видении чистилище служит достижению конечной цели, summum bonum лицезрения блаженного образа Обители вечного блаженства, то в символике Амиды махаянских буддистов это лицезрение блаженного образа есть не конечная цель, но конечная ступень к тому, чтобы постичь нечто, что находится за пределами всего. Это та ступень, которая позволит выйти за пределы концепций "Человек по подобию Бога - Бог, чье подобие человек" и вселенной, познаваемой разумом. Сам разум здесь должен быть сломлен и растворен в испепеляющем сиянии, что сверху и внизу, вовне и изнутри всего, что он ранее познавал: переживание невыразимого, невообразимого небытия, которое является загадкой всего сущего и в то же время нисколько не загадочно, ибо оно есть мы сами и все то, с чем мы соприкасаемся каждое мгновение нашей жизни.

Таким образом, пребывание человека на земле не воспринимается на Востоке как наказания, а его уход с этой земли не имеет ничего общего с искуплением. Спасительная силы Амиды не имеет ничего общего с искуплением. Назначение ее чисто воспитательное, а не карающее. Цель жизни заключается не в удовлетворении сверхъестественного отца, но в пробуждении естества человека к истине. Для этой цели видение Будды и его Обители вечного блаженства выступают лишь в качестве вспомогательного средства, более эффективного и быстрого, и доступного, несомненно, большему количеству людей.

Так, к примеру, в "Книге наставлений о медитации на Амиду", выдержки из которой уже были приведены мною ранее, способ постепенного построения в уме спасительного образа Будды, его спутников Бодхисаттв и самой Обители вечного блаженства представлен очень подробно и завершается заверением о том, что видение это не есть нечто в действительности существующее где-то на Западе, но нечто отражающее сущность и природу самости медитирующего, а также всего мира, всего сущего в нем и всего того, что находится за его пределами. Более того, по мере дальнейшего чтения этого текста (отрывок, из которого я посчитал необходимым привести ниже) нельзя не заметить, что образность буддийского храма черпает свое вдохновение в символике Дальнего Востока, которое часто неверно понимается на Западе. Образы эти ни в коей мере не идолы - они лишь служат цели поддержки ума медитирующего. И сам медитирующий Будда не есть некое высшее существо, обитающее негде в райской обители или реально существующей Обители вечного блаженства, но лишь образ, маска, представление ума о всепронизывающей загадке всего сущего вообще будь то в миру, в храме, в символике или же в самом верующем.

Урок этот представлен в этом тексте в форме наставления, которое Будда Гаутама дал супруге того великодушного правителя Бимбисары, который предложил Ему часть своей обители, когда Тот в начале своего пути прошествовал в качестве монаха-просителя через его город, и остановился в прилегающей к нему горной обители, чтобы передохнуть*. Правитель этот, будучи уже в преклонном возрасте, столкнулся с тяжелыми временами, ибо его сын, коварный Аджаташатру, заключил в темнице с семью стенами вместе с его женой Вайдехи. Она молила об утешении и тогда Спаситель, Будда, Гаутама Шакьямуни явился ей в видении, восседая на лотосе, выполненном из множества драгоценных камней в окружении двух учеников и целого сонма богов, которые парили над ним, осыпая цветами. Из межбровья Будды блеснул луч, который пронесся по всем мирам всех десяти направлений и, свершив свой путь, замер над головой Будды в качестве золотого столпа размером с гору богов, в котором можно было разглядеть все Обители Будды десяти направлений одновременно. Узрев их, она выбрала Обитель Будды Амитабхи-Амитаюса.

Гаутама произнес: "Те, кто жажду родиться там, должны быть покорны, сострадательны и следовать следующим десяти предписаниям: 1. не убивать, 2. не воровать, 3. не лгать, 4. не терять благочестия, 5. не принимать одурманивающих средств*. Таковы пять предписаний, которым должен следовать каждый, далее же следует пять, которые являются вспомогательными и предназначены для монахов: 6. не принимать пищу в неположенное время, 7. не танцевать, не петь и не посещать театральных представлений, 8. не пользовать ароматическими притираниями, не носить гирлянд и прочих украшений, 9. не спать на высоких или широких кроватях, 10. не принимать денег."

"Далее," произнес Будда, "те, кто желают вступить в эту Обитель должны искать прибежище у Будды, закона и порядка, исполнять все религиозные обряды и полностью сосредоточиться на достижении просветления имея глубокую веру в учение о причинной цепи о двенадцати звеньях, кроме того, они должны изучать и читать сутры и направлять других по этому пути."

Перечислив эти основные понятия, Будда милостиво обратился к королеве: "Ты обычный человек и ум твой ограничен и слаб. Ты еще не достигла божественного видения, а потому можешь видеть лишь то, что расположено перед тобой непосредственно. А потому ты спросишь меня, как можно составить себе представление об Обители Будды. Я объясню тебе это." И тогда он поведал добродетельной и благочестивой королеве о том, как сотворить в уме образ Амитаюса.

На закате солнца надлежало ей сесть лицом в западном направлении, сконцентрировать свой ум на заходящем солнце и удерживать этот образ в памяти. Таково восприятие образа солнца: Первое Созерцание.

Затем ей следовало сформировать в уме образ чистой воды и удерживать его в памяти; после того, как вода была визуализирована, надлежало представить на ней лед, блистательный и прозрачный, а за этим ляпис-лазурь. Из ляписа-лазури в умственном образе ее должна была состоять земля, прозрачная и сияющая как внутри, так и вовне, поддерживаемая золотой колонной, украшенной семью драгоценностями, которая простирается во все восемь направлений земли; на границе каждого из этих направлений сияет сотня драгоценных камней, каждый из которых излучает тысячу лучей, каждый из которых отливает восьмьюдесятью четырьмя тысячами оттенков, которые, отражаясь в ляпис-лазурной поверхности земли, излучают сияние миллиона солнц. Над поверхностью почвы из ляпис-лазури протянуты наискосок золотые верёвки, усеянные драгоценностями семи видов, прямые и светлые. В каждой драгоценности горят пятьсот цветных огней, каждый из которых представляет цветок или луну и звёзды в различных точках пространства.   Поднимаясь высоко в небо, эти огни образуют башню света. В этой башне сто тысяч этажей и каждый этаж построен из сотен драгоценностей. Стороны башни украшены миллиардами цветочных флагов и бесчисленными музыкальными инструментами. Восемь видов прохладного ветра исходят от бриллиантовых огней и заставляют звучать музыкальные инструменты, говорящие о страдании, пустоте, непостоянстве и отсутствии «Я». Таково восприятие образа воды, и оно называется Вторым Созерцанием.

Когда такое восприятие будет сформировано, нужно созерцать его составляющие, один за другим, и сделать их образы ясными и чистыми, так чтобы они никогда не терялись или рассеивались, будут ли  глаза открытыми или закрытыми. За исключением только времени сна, вы должно всегда держать эти образы в сознании. О том, кто достигнет такой степени восприятия, можно сказать, что он смутно видит Обитель вечного блаженства. Таково Третье Созерцание: восприятие образа земли.

Четвёртое Созерцание посвящено драгоценным деревьям Обители Будды: там есть семь рядов деревьев; каждое дерево в восемьсот йоджан высотой. Драгоценные листья и цветы этих деревьев не имеют изъянов. Все цветы и листья состоят из семи типов драгоценностей.  Ляпис-лазурь испускает золотой свет, кристалл - шафрановый, агат - алмазный, бриллианты - свет голубого жемчуга.  Кораллы, янтарь и мириады других драгоценных камней служат для украшения; Верхушка каждого дерева покрыта семью слоями таких сетей. В промежутках между сетями находятся пятьсот миллиардов цветов и дворцовых залов, подобных дворцу Брахмы.  

- В каждом дворце обитают сыновья богов. Каждый небесный ребёнок носит ожерелье из пяти миллиардов камней чинтамани, исполняющих желания. Свет от этих камней распространяется на сотни йоджан, как если бы сотни миллионов солнц и лун были собраны вместе. "Всё это", признается сам Будда,  "невозможно объяснить в деталях."

А ведь мы дошли здесь лишь до Четвертого Созерцания!

Сознание буквально распадается на части, как и должно быть, если вашей целью является Нирвана и вы искренне стремитесь к её достижению.

Однако, поскольку целью данной конкретной работы является не достижение Нирваны, но межкультурный анализ символики, посредством которой народы мира стремились, во времени и пространстве выразить свои интуитивные ощущения того, что невозможно выразить словами и что на Западе выражается в качестве персонифицированного Бога, а на Востоке в качестве безличной Самости или же безличного Небытия я испрошу у любезного читателя, желающего продолжить свой путь с Буддой, разрешения обратиться к Нему, все же, со словами его главного Антагониста (который, как нам известно, и сам есть часть от Будды): "Ты, о Благословенный, изволишь ли Ты ныне удалиться в нирвану?"

Поскольку сейчас мы вынуждены остановиться, чтобы классифицировать все то, что узнали. В нашем труде мы достигли точки, когда весь наш материал рассыпался, подобно Обители Будды, на пятьсот миллионов разноцветных лучей и, несомненно, сложно разобрать каждый из них в подробностях.

 

 

 

 

X. Мир, вновь обретенный, как сон.

 

На Востоке способ визуализации, способствующий проведению ума и чувств за пределы самости, чрез все пороги к новым границам самореализации, с момента написания "Книги наставлений о медитации на Амиду" стремительно развился в некое подобие чрезвычайно гибкой воспитательной техники; теперь этой цели служат не только книги наставлений, но и всевозможные произведения искусства. В нашем систематическом исследовании мы еще не дошли до описания периода, когда эта образная мифология достигла ступени своего высочайшего развития. Однако уже сейчас мы можем составить себе ясное представление о принципах, которые легли в ее основу. И поскольку она переставляет собой не только способ восприятия восточным сознанием вопросов души, но также и наиболее глубокую, обширную, тщательно выверенную и вполне убедительную теорию об устройстве мироздания и практическом применении мифа из всех, что когда либо были произведены в этом направлении, я считаю необходимым, перед тем как продолжить, остановиться на некоторое время, чтобы провести краткий анализ постулатов, послуживших для нее основой. 

Первым значительным из них, который мы уже имели возможность рассмотреть ранее при описании системы мировоззрения джайнов, является отрыв от реальности. Будь то добровольное удаление в лес в качестве монаха, или же некий принудительный force majeure, как, например, заключение в тюрьму, индивидуум должен психологически дистанцироваться от естественного течения жизни, присущего его положению в миру. Так отсекаются все внешние раздражители.

Далее: по мере того, как естественные раздражители уходят на второй план (реальность отсекается), начинается формирование сверхъестественного восприятия (мифической системы образов), на которую направляются все мысли и чувства.

На этом этапе выделяются два направления: I) Отрицательный метод джайнов, последователей философии санкхьи и направления хинаяны в буддизме, требующий, в конечном итоге, полного угасания либо части созданной мифологической системы образов, либо всей ее целиком, которое сопровождается экстатическим вознесением за пределы этого мира с сохранением чувства собственной индивидуальности или же без него. II) Утвердительный метод Обителей Будды, в рамках которого эта мифологическая система образов не только сохраняется в полной мере, но и развивается одновременно в двух направлениях: 1) пустоты небытия (Обитель Будды лишь проекция ума и не более) и 2. действительности (мир, где мы пребываем и есть Обитель Будды).

Так, когда Будда Шакьямуни давал королеве наставление о первых шести Созерцаниях, пред ней, будто бы из ниоткуда, материализовался зрительный образ Амитаюса. Сначала Будда научил ее создавать в своем уме образ солнца; затем воды; потом земли; и, наконец, драгоценных деревьев. "Далее", произнес Будда, "нужно созерцать покрытые лотосами воды той Обители Будды: вода каждого из восьми озер состоит из семи жидких и текучих драгоценностей. Имея своим источником драгоценность Чинтамани, исполняющую желания, эта вода разделяется на четырнадцать потоков, каждый поток состоит из драгоценностей семи видов; стены каналов сделаны из золота, дно устелено песком из разноцветных бриллиантов. - В каждом озере цветут шестьдесят миллионов цветов лотоса, состоящих из драгоценностей семи видов; все цветы имеют в окружности 12 йоджан и точно равны друг другу. Драгоценная вода струится между цветов, поднимается и спадает по стеблям лотосов; звуки текущей воды мелодичны и приятны, они проповедуют истины страдания, не-существования, непостоянства, отсутствия «Я» и совершенную мудрость; проявлены в них также тридцать-два основных и восемьдесят четыре вспомогательных символа совершенства. Далее, золотые лучи, исходящие от камня Чинтамани, превращаются в птиц, отливающих цветом тысячи драгоценностей, которые сладостно поют о Будде, Законе и Порядке. Таков образ воды восьми восхитительных качеств, и он называется Пятым Созерцанием." Далее следует Шестое Созерцание - последнее из них, предваряющее появление Будды Амитаюса. "В каждой части Страны Крайней Радости находятся пять миллиардов драгоценных дворцов. В каждом дворце бесчисленные боги исполняют музыку на небесных музыкальных инструментах.  Там есть также музыкальные инструменты, висящие в открытом пространстве, подобно драгоценным знамёнам в небе; они сами по себе издают музыкальные звуки, миллиардами голосов напоминающие о Будде, Дхарме и Сангхе. Когда такое восприятие будет завершено, его можно будет назвать грубым видением драгоценных деревьев, драгоценной почвы и драгоценных озёр Обители высшего блаженства. "Тот, кто увидит эти образы," произнес Будда,  "освободится от последствий неблагих деяний, совершённых на протяжении бесчисленных перерождений и после смерти он наверняка возродится в этой чистой Обители."

Теперь ум полностью очищен от материальных образов деревьев, земли, озер, воздуха, птиц, колонн и драгоценностей, которые окружали его в земной жизни и они заменены духовными образами; так подготовлена в уме площадка для появления Амиды и вот - узрите его явление!

Даже одной лишь беседы об этих высоких вещах, которую Будда Шакьямуни вел с королевой Вайдехи, было достаточно, чтобы призвать на место солярного Будду Амитаюса, который проявился там, в центре колонны, под звуки небесной музыки в окружении двух великих Бохисаттв - Авалокитешвары по левую руку и Махастхамы по правую; от них исходило столь ослепительное сияние, что все окружающие не могли практически ничего разглядеть. Оно было в сто тысяч раз сильнее, чем свет солнца. Тогда королева приблизилась к Будде Шакьямуни и склонилась к его стопам, после чего он поведал ей о том, как в будущем надлежит людям медитировать на Будду Амитаюса.

Образ для созерцания, раскрытый королеве Буддой, читатель может наблюдать выраженным в многочисленных буддийских произведениях искусства будь то в Индии, Тибете, Китае, Корее или Японии. Несложно будет ему и уловить также, что если взгляд ценителя искусства направлен в основном на оценку эстетических форм, то взгляд исполненного веры на этом не останавливается, ибо он видит, или, по крайней мере, стремится узреть на месте каменя, дерева или краски и бронзы землю, выполненную из семи драгоценностей, на которой покоится лотос, сияющий безграничными оттенками, каждый лепесток которого усеян огромным количеством драгоценностей и пронизан восьмьюдесятью четырьмя тысячами жилок, каждая из который испускает из себя восемьдесят четыре тысячи сияющих лучей. На верхушке лотоса находятся четыре изысканных знамени, сами собой возникающие и подобные ста миллиардам вершин Вселенской горы. Сами вершины знамён подобны дворцу бога Смерти, они также украшены пятью миллиардами прекрасных и удивительных жемчужин. Каждая из этих жемчужин испускает восемьдесят четыре тысячи лучей, и каждый из этих лучей переливается восьмьюдесятью четырьмя тысячами оттенков золота. Это золотое свечение наполняет собой драгоценную землю и трансформируется в различные образы. В одних местах оно превращается в бриллиантовые чаши, в других - жемчужные сети, в третьих - разнообразные цветочные облака. Во всех десяти направлениях оно трансформируется в соответствии с желаниями, выполняя работу Будды. Таков образ цветочного трона, и он называется Седьмым Созерцанием. 

И вот он, наконец, кульминационный образ: главная драгоценность среди того огромного множества драгоценностей, что вплетены в эту драгоценную сеть; воистину та единственная жемчужина Азии, целью лицезрения которой и служат все эти многочисленные грани метафорического созерцания. Теперь площадка и сидение подготовлены. Пришло время узреть самого Амитаюса. Касательно природы этого Будды нам поведано следующее: Шакьямуни 

"Каждый Будда Так ушедший [татхагата] - это тело Вселенной (Дхарма-кая). 

- Потому он может войти в сознание и мысли всех живых существ.  Поэтому, когда ваш разум формирует видение Будды, он становится отмеченным тридцатью двумя главными и восьмьюдесятью второстепенными знаками совершенства, пребывающими в Будде. Сознание, что создаёт Будду, это сознание и есть Будда. Воистину, уже сейчас твое сознание подобно Будде. Истинное и всеобъемлющее знание Будды - это океан, из которого возникают сознание, мысли и образы."

В свете сего основополагающего постулата, составленного на санскрите в период Кушана, переведенного в о. 424 г. н.э. на китайский и известного ныне в каждом храме, посвященном солярному Будде Амитабхе будь то в Китае, Корее или Японии читатель сможет понять, почему со времен первых изображений Будды произошел столь стремительных отход от реалистично изображенных Будд-наставников как раннего греко-римского стиля Гандхары, так и местного индуистского стиля Матхуры  - отход, который очень скоро перенес образ Будды с плоскости бодрствования в сферу исполненного посвятительных образов сна. Солярный ореол, изображаемый за головами Будд гандхарского типа, изначально является иранским, зороастрийским мотивом; приблизительно в это же время он был также распространен и на Западе, в виде греко-римского иконографического стиля ранних христиан. Однако если изображение Христа с течением времени приобретало черты все большей реалистичности, то изображение Будды напротив, стремительно развивалось в противоположном направлении. Выразительная драпировка одежд по греческому типу и аполлоновские черты лица в гандхарском стиле постепенно начали отступать, более того, сам силуэт Будды был несколько сдвинут на задний план, как бы призывая созерцательный ум также сдать свои позиции. Как заявил Генрих Циммер: "Внешность превратилась в видимость. В произведениях позднего гандхарского стиля вы не увидите более личности из плоти и крови, но лишь сущность, будто бы вот вот готовую ускользнуть от вашего взора." В этот же период в пятом веке нашей эры, когда классический период Индии достигает своего апогея, видоизменяется также и матхурский стиль: солярный ореол здесь увеличивается до колоссальных размеров, будто бы свидетельствуя об изумительности лотосной Обители. Вслед за этим мы наблюдаем на всей территории Азии бурный прорыв творческой деятельности, равного которому не существует в человеческой истории. На территории Матери Индии это вдохновение буддийскими мотивами по цепной реакции привело к формированию новой вселенной пост буддийского индуизма, которому предстояло вскоре поднять на обсуждение совершенно новый философский вопрос, стать наиболее распространенным на территории Индии и создать свой собственный, исполненный пышной чувственности стиль в искусстве.

 

"Вступив в место, где находятся индийские скульптуры [пишет Циммер], вы тут же будете поражены той умиротворенной неподвижностью, которая от них исходит, даже когда сам сюжет в высшей степени динамичен. От них веет духом умиротворения, который усмиряет страсти в уме созерцающего, вынуждает его замедлиться и одаривает его безмолвием, как внешним, так и внутренним. Эти произведения искусства не служат цели вдохновения или сподвижения к приятной беседе; не претендуют они также и на статус прекрасных. Они пребывают в своем собственном мире; здесь даже сам Будда, поднимающий свою раскрытую ладонь или же держащий ее на коленях скорее случайно предстает нашему взору, чем ожидает нас намеренно, а в жесте его рук заключено его бытие в области его собственной энергии, а не благословение по отношению к созерцающему. В своем невозмутимом бытии он не замечает нашего существования."

 

Так, в произведениях из камня, глины, дерева или бронзы достигается эффект полной отстраненности, которого, казалось бы, можно достичь только в тонкой, излучающей синие драгоценной материи сна. В этих произведениях вы не найдете ничего, что указывало бы на их создателя. Нет в них также и подражания природе и реально существующим явлениям. Он, суть, выражение сознания - "так пришедшие", татхагата из самых его глубин, дабы пробудить нечто столь же глубинное в сознании созерцателя, а не потешить его взор яркими образами. Более того, они даже не поддаются моральной оценке (как нам вскоре предстоит убедиться). Ибо подобного рода произведения исходят из области за пределами рационального горизонта, а потому они не могут быть судимы по социальным, этическим и эстетическим меркам; на самом деле, именно от этой то потребности судить, которая исходит из области нашего повседневного существования, они и намерены освободить нас. Попытки отгородиться от них подобным образом станут лишь преградой на нашем пути к приобщению к их могуществу. Или, другими словами: подобного рода попытки служат защите нас от переживания нуминозного опыта, который безжалостно разрушает все наши самоуспокоительные представления о сути вещей.

 

"Тот, кто хочет созерцать Будду Амитаюса," сказал Будда Шакьямуни короле, чей ум более не был ограничен никакими рамками, "должен сначала сформировать видение его формы. Будут ваши глаза открыты или закрыты, вы должны постоянно видеть этот образ, цветом подобный золотому песку реки Джамбу, сидящий на лотосовом троне, описанном выше. Когда такое видение будет обретено, вы сможете ясно и отчётливо видеть все украшения этой Обители Будды Когда вы пройдёте через этот опыт, далее вы должны сформировать образ другого великого цветка лотоса, который находится с левой стороны от Будды и еще один такой же по правую сторону от Него.  Сформируйте образ Бодхисаттвы Авалокитешвары, сидящего на левом лотосовом троне, золотым цветом в точности подобного Будде.  Сформируйте образ Бодхисаттвы Махастхамы, сидящего на правом лотосовом троне. Когда такое видение будет обретено, практикующий услышит звуки текущей воды и драгоценных деревьев, голоса гусей и уток, проповедующих непревзойдённый Закон.  Будет ли он погружён в сосредоточение или выйдет из него, он постоянно будет слышать этот чудесный Закон."

Более того следует отметить, что помимо двух Великих Бодхисаттв по левую и правую руку от Него, каждый из который достигает ростом в восемьсот тысяч ньют* йоджан, в ореоле Авалокитешвары можно заметить еще пять сотен Будд, каждый из которых окружен таким же количеством Бодхисаттв, которые, в свою очередь, окружены бесчисленным количеством богов, а в его головном уборе пребывает еще один Будда двадцати пяти йоджан ростом. Из завитка волос между Его бровями изливается восемьдесят четыре вида лучей, каждый из которых порождает бесчисленных Будд в сопровождении Бодхисаттв, которые, различно видоизменяясь, наполняют мир во всех четырех направлениях. На головном уборе Махастханы сияет пять сотен драгоценных цветков, каждый из которых поддерживает пять сотен драгоценных дворцов, в каждом из которых можно обнаружить все Обители Будд всех десяти направлений света. Когда он ступает по земле все десять направлений света содрогаются, а из мест сотрясения земли проявляются пятьсот миллионов драгоценных цветов. Ладони этих исполненных сострадания Бодхисаттв отливают различными оттенками, кончики их пальцев украшены восьмьюдесятью четырьмя изображениями, каждое из которых выполнено из восьмидесяти четырех цветов, каждый из которых изливает восемьдесят четыре тысячи лучей. Этими драгоценными ладонями они заключают в объятия все сущее.

Таков славный образ пустоты собственного небытия, которое познается здесь как непреходящая слава всего сущего. Толстые застенки тюрьмы материи начинают таять. Вот перед нами уже драгоценные ладони Бодхисаттв и мир, который ранее представлялся бренной юдолью, ныне предстает в образе Обители Будды. "Не должно человеку иметь представления о предмете, как не должно иметь ему не-представления о предмете" читаем мы в одном из самых известных махаянских текстов; и далее следует продолжение:

 

 

Звезды, тьма, светильник, иллюзия, иней, пузырь на воде, 
Видение, вспышка молнии иль облако:   
Так и должно взирать на сей мир.
 

Так, преображенная, возвращается лотосоокая богиня, в чьем бутоне зародился этот мир - та, на чьем цветке, отливающем бесчисленными оттенками, восседает сам Будда; та, в чьих бутонах находят прибежище даже существа не достигшие ничего, лишенные ума, подлые, виновные в многочисленных злодеяниях, они все же удостаиваются права получить знание о собственном величии; та, что проявлена во всех тех женственных сущностях, которые столь отвергаемы джайнами и монахами ордена хинаяны. Впервые она появляется, как мы наблюдали, в произведениях раннего буддийского искусства в качестве наиболее выделяющегося образа в обрамлении сакральных ступ; ибо, как сказано в махаянском тексте:

 

сарвасьям эра майанам
стримайаива вишишьяте 
 

"Из всех иллюзорных образов женщина является наиболее выделяющимся." А посему ее роль заключается в умножении сначала в представляемой, а затем действительной сфере; она - суть путь к освобождению, Обитель Будды par excellence, в чьей иллюзорной природе единственно может быть проявлено в своей сущности сострадание (каруна) нирваны. Как Будда является символом пути отрицания, так она - первейший символ пути утверждения. Будучи олицетворенным проявлением всего поразительного, что есть в нашем мире, она совмещает в себе и цель и средство её достижения.

 
VI. Нирвана

 

Западному уму чрезвычайно сложно в полной мере осознать, до какой степени доходит ум Восточный в своем восприятии безличностного. Однако если мы хотим составить себе хотя бы приблизительное представление об этом абсолютно чуждом нам мире, к взаимодействию с которым нас привела наша безудержная жажда жизни и новых впечатлений, в первую очередь нужно будет отказаться от образа, который отчаянно пытаются навязать нам нынешние сентименталисты, в рамках которого мы видим этакую буддийскую душу, блаженно восседающую на лотосе, которая, постепенно взрастив в лотосе своего сердца любовь ко всему сущему,  в конечном итоге растворяется в нирване.

Однажды достопочтенный Ананда приблизился к Господу и сказал: "Как поразительно, о мой учитель, то, что хотя ваше учение о Взаимозависимом возникновении так глубоко по своей сути и кажется таковым, однако мне оно представляется абсолютно понятным."

"Не говори подобного о Ананда; ибо учение мое о Взаимозависимом возникновении именно столь глубоко, каковым кажется. Только одно забвение этой истины, о Ананда, одно только непонимание ее есть причина того, что все сущее ныне запуталось, подобно клубку ниток, поеденному молью, переплелось подобно веревке из травы и не может добиться освобождения от страданий, от сопутствующего зла, от этого бурлящего круговорота, от этого вечно вращающегося цикла." 

Самый первый значительный обмен философскими идеями между Востоком и Западом имел место быть при прибытии на Восток первого и, поистине, самого яркого представителя Западной культуры - юного Александра Великого. Одним мощным ударом сокрушив всю Персидскую империю, он ворвался в долину Инд в  327 г. до н.э. и сразу же приступил к философским, а также политическим, экономическим и географическим наблюдениям. Так, согласно версии описания событий Страбона, когда Александр и его военачальники вступили в Таксилу - первый покоренный ими индийский город, им было сказано, что где то за пределами города собираются философы, чтобы вести свои дебаты; узрев в этом сходство со своими собственными учителями (учителем Александра Аристотелем, или тем же Сократом), они послали к ним посольство, дабы пригласить их предстать пред Александром. Прибыв туда лично, они обнаружили пятнадцать обнаженных старцев, которые неподвижно восседали на вытянутом камне столь горячем, что даже просто ступить на него без обуви было невозможно. Когда глава этого посольства, Онесикрит, обратился к ним прибегнув к помощи сразу трех последовательных переводчиков, с просьбой о том, чтобы они поделились с ним и его правителем крупицей своей мудрости, в ответ ему было сказано, что тем, кто прибыл кичась своей храбростью, однако прикрывая свое тело обувью, широкими головными уборами и сияющими доспехами (а именно таким было облачение македонцев в те времена) философская мудрость не может быть доступна: любой, кто желает получить это знание, будь он послан хоть самим господом Богом, должен прежде скинуть все свои одеяния и научиться обретать покой даже сидя на раскаленном камне. Грек, прошедший суровую школу Диогена, нисколько не смутился этим язвительным замечанием и тут же обратился ко второму обнаженному мыслителю, поведав тому о Пифагоре, Сократе, Платоне и прочим; индиец, признав что это, должно быть, были люди великого ума, тем не менее выразил свое сожаление и удивление касательно того факта, что они, тем не менее, были столь ограничены законами и обычаями своего народа, что отказали себе в достижении более высокого уровня жизни, сохраняя привычку облачать свое тело в различные одеяния.

Страбон пишет, что в конечном итоге, поддавшись на уговоры самого раджи Таксилы, двое из этого собрания - самый старший и самый младший, все таки согласились предстать перед Александром, однако их уход сопровождался всеобщим осмеянием их собратьев и после они уже не смогли вернуться обратно и им пришлось уйти в другое место. Там они приняли на себя новое покаяние: старший лежал на спине неподвижно, стойко перенося все погодные явления, а младший на протяжение всего дня стоял то на правой, то на левой ноге попеременно, держа в руках над головой посох около шести футов длинной.

Был и еще один согласившийся принять приглашение Александра - греки назвали его Каланосом, потому что при встрече он всегда говорил слово кальяна, "удача"; он не просто встретился, но даже некоторое время пробыл вместе с ними, снискав большое уважение в кругу военных лиц и философов, окружающих юного правителя. Однако когда армия повернула на запад и прибыла в Персию, он попросил Александра выложить большой погребальный костер; когда это было сделано, его, облаченного в гирлянды согласно индийскому обычаю,  возносящего молитвы на языке, который грекам был неизвестен, доставили туда на носилках. На виду у всего собрания он взобрался на него и принял йогическое сидячее положение со скрещенными ногами. Вся конструкция была уставлена золотыми и серебряными сосудами, драгоценными шестами и прочими сокровищами, которые он роздал своим новым друзьям; после этого он приказал принести факел. Раздался гул труб. Все воины издали общий клич, как если бы они шли в бой. Слоны взревели. Постепенно разгорающееся пламя охватило фигуру, которая до самого конца оставалась неподвижной. Можно предположить, что Каланос, распрощавшийся подобным образом с греками, немедленно перенесся на, скажем, небеса уровня шеи Вселенского существа, чтобы пребывать там на протяжении многих миллионов океанов лет в некой непостижимой форме а-ля чистый свет.

Как ни удивительно, именно этот греческий отчет является древнейшим из известных нам достоверных свидетельств существования практики йоги в арийской Индии.  Потому что на протяжении всего времени начиная с руин городов долины Инд и заканчивая появлением Александра не встречается ни одного письменного источника, ни рисунка, ни заметки - ничего, что указывало бы на то, что практика йоги бытовала в этот период. Однако сразу за этим упоминанием Страбона происходит прорыв сначала в политической, а затем и в сфере искусств, который, как по волшебству, выводит йогу на первый план, способствуя, попутно, возрождению древних ведических времен и ранней истории Буддизма в красочных образах, рисуемых совершившим не менее поразительный прорыв искусством филологии; ко всему этому в последние годы, добавились также не так давно обнаруженные красочные археологические свидетельства.

Исходя из того, что йоги, с которыми столкнулся Онесикрит в 327 году до н.э., уже говорили о том, что истинный философ отвергает законы и обычаи своего народа, сбрасывает с себя одежды подобно тому, как сбрасывает покров иллюзии и подвергает себя покаянию навроде восседания на раскаленном камне, мы можем судить о том, что к этому времени  уже было сформировано фундаментальное индийское учение о смысле жизни, которым они вдохновляются и по сей день и которое положило начало стереотипу о том, что всякий индиец априори является "духовным", а любой европеец же до мозга костей "материалист", который стал буквально аксиомой для всего мирового сообщества. Для джайнов, которые представляют несколько extremis  течение в рамках этой философии дуализма, восприятие вопроса об отречении в сугубо физических понятиях привело, как мы могли наблюдать, к формированию ясной и четкой системы постепенного усиления покаяний, которая гарантировала продвижение по духовной лестнице от мирянина к, после многих жизней, обретшему освобождение Победителю. "Вселенная," читаем мы в их классическом религиозном труде, "состоит из джив и того, что не является дживой. Если разделить их - все будет кончено тут же; однако когда они соединяются, подобно тому, как это происходит в нашем мире, единственным способом разрешить эту проблему является постепенное ограничение их взаимодействия, за которым следует постепенное ослабление их связи, а затем окончательный ее разрыв."  Подобным же образом ситуация обстоит и в философии Санкхьи где, как нам поведал мудрец Арада, представление о естественной необходимости разделения духовного человека (пуруши) из мира материи (пракрити) легло в основу учения о том, что жизнь отшельника, которая подразумевает под собой полный контроль над своими чувствами и проч. - единственный способ достижения той внутренней свободы (кайвальи), что одна является истинной целью жизни для любого человека. И точно такие же представления мы находим в древнейших буддийских писаниях, а именно цейлонском Палийском каноне, составленном о. 80 г. до н.э., где они поставлены во главу угла. Потому все буддийские школы, которые произошли из этого центра, так называемые Южные школы Бирмы, Тайланда и Камбоджии, отдают непререкаемое главенство этому (с мирской точки зрения) отрицательному идеалу, символом которого выступает буддийский монах. Так, в одном из древних гимнов этого монашеского ордена есть такие строки:

 

Сам по себе ты, блаженный в лесу нищий
Как древо, что обошел стороной лесничий
Того из них, что зрит, тут зависть истомит,
Мучим ей адский житель зря Как в небо ты снесен, освобожденье обретя.
 

Однако древнейшие буддийские каменные изваяния, установленные первым великим последователем этой веры, Правителем Ашокой, который правил в период с о. 268-232 гг. до н.э., т.е. двумя веками раннее создания канона, свидетельствуют о том, что уже тогда начала развиваться иная мифология буддизма, в рамках которой идеалом предстает тот человек, который остается в миру, также как это делал Будда на протяжении своих бесчисленных жизней (и как он делает это сейчас, пребывая в каждом из нас), обретая нирвану не через отречение от деятельности, но чрез вершение "правильной" деятельности. В ходе последующих веков эта идея значительно развилась, достигнув своего апогея в период правления Короля Канишки, о. 78-123 гг. н.э. (или же, согласно другой версии, о. 120-162 гг. н.э.), когда древний монашеский орден, ставящий во главу угла отрешение от мира, подвергся серьезным нападкам и критике, представляемый в виде архаичного ошибочного толкования Срединного пути. Согласно древней версии словаря цейлонского Палийского канона, термином "Бодхисаттва", "тот, чье бытие (саттва) есть олицетворенное просвещение (бодхи)"обозначался тот, кто находится на пути к реализации, однако еще не достиг ее: Будда в своих прошлых жизнях или же Будда, когда он еще был Тем, кому суждено было стать Буддой. Однако в более новой версии, составленной на санскрите приблизительно в пятом веке нашей эры и бывшей в ходу в северной и северо-западной частях Индии, термин этот применяется по отношению к мудрецу, который, достигнув просвещения, тем не менее добровольно отверг благо освобождения и теперь, питая глубокое сострадание ко всем живым существам, пребывает в этом мире подобно маяку, указующему свет блуждающим во тьме.

Ведь если истинно то, о чем поведал Будда: если в действительности самости не существует, если все мы давно пребываем в небытии и контролю подлежит не тело, но ум, то к чему все эти рассуждения на тему блужданий между двумя берегами? Мы уже на другом берегу. Пусть некоторые не могут контролировать свой ум иначе как обрившись налысо, вооружившись миской для подаяний и скрывшись в глуши леса, предпочтя людскому общество оленей. Однако для тех, кто действительно познал мудрость Будды, не составит труда поддерживать мир в своем уме даже оставаясь дома, к тому же, так они смогут поспособствовать продвижению и других по этому пути. Ведь, как однажды метко подметил Генрих Циммер: "Радиоканал МБ, "Мудрость Будды" транслируется без перерыва, все что от нас требуется - настроиться на волну."

Выше мы наблюдали, как умело смог Ашвагхоша внедрить это новое прочтение термина "Бодхисаттвы" в жизнеописание Будды, а конкретно в ту его часть, где описывается сцена обретения им Просвещения. Вознесшись на своем царственном сидении в небеса на высоту, равную семи пальмовым деревьям, только что обретший просвещение Будда обратился к Бодхисаттвам всех времен: "Достичь чего-либо можно лишь посредством благочестивых деяний." Дальнейший ход развития событий приводится автором без изменений, однако конкретно эта часть говорит нам о многом. Следующее внедрение мы встречаем в практически столь же значительном эпизоде жизнеописания Будды, а именно, в том моменте, когда произошло первое вращение Колеса закона в Оленьем парке Бенареса, где Будда поведал истину пятерым аскетам, с которыми он провел последние годы своего духовного поиска будучи еще принцем Гаутамой; Ашвагхоша внедряет здесь эпизод, во время которого Будда обращается ни к кому иному, как к Майтрейе, Тому, кому суждено стать Буддой, который в это время пребывал на Небесах счастливых богов, ожидая момента, когда, спустя пять тысяч лет после ухода Гаутама Будды, он сможет воплотиться на земле, однако, наряду с многочисленными небожителями и Бодхисаттвами, решил спуститься, дабы внять истинам первого поворота Колеса судьбы.

"Все сущее подчинено закону причинности," сказал Будда, обращаясь к Майтрейе и его спутникам, "оно подобно миражу, сну, отражению луны в водах озера, эху: оно неискоренимо и, в то же время, лишено самостоятельности. О Колесе закона нельзя сказать, что оно "есть", но и невозможно сказать, что "его нет". Узрев эту истину и приняв ее с радостным сердцем, приготовьтесь же к вечному блаженству. Ибо таково, о почтенные, учение Махаяны, провозглашенное Буддами всех времен. Склоняясь перед Буддами, Бодхисаттвами, Пратьяка-буддами [Будды, которые не проповедуют учение] и Архатами [мудрецами, достигшими просвещения] можно развить в своем уме представление о том, в чем заключается состояние Будды и утвердить торжество высшего Закона в благостных делах. Там, где воцарится это исполненное чистоты учение, любой домохозяин станет Буддой."

Таким образом, Махаяна, "Великая (маха) колесница (яна)" выступает в качестве средства передвижения по духовному пути, которым может воспользоваться каждый (что, на самом деле, и происходит), дабы свершить свой путь, по сути, в абсолютное никуда, ибо этот "каждый" никогда не существовал на самом деле. Однако путь на этой колеснице сулит много радостей и блаженства. В то время, как Хинаяна, "Покинутая (хина) колесница (яна)" по размеру значительно уступает первой и предназначена исключительно для транспортировки йогов и аскетов, которые стремятся как можно скорее прорваться чрез суетности бытия, которые они столь презирают, и достичь все того же конечного пункта назначения - абсолютного никуда. Их путь - такая же "увеселительная" поездка, что ожидает и пассажиров Махаяны, однако они не осознают этого.

В недавнем времени преподобный Хпе Аун, выдающийся духовный наставник Бирманского буддийского ордена, привел следующий список ступеней прозрения, которые ожидают йога на пути Хинаяны: 

 

1. Прозрение о том, что все непостоянно, исполнено горя и лишено самости

2. Прозрение о начале и конце всех вещей

3. Прозрение о разрушении всего

4. Прозрение о том, что мир исполнен ужасов

5. Прозрение о том, что столь чудовищный мир неизбежно исполнен пустоты и тщетности

6. Прозрение о том, что подобный мир должен быть презираем

7. Прозрение о том, что подобный мир должен быть оставлен

8. Прозрение о том, что необходимо достичь освобождения

9. Прозрение о том, что во всех перепетиях жизни надлежит сохранять равновесие

10. Прозрение о том, что для достижения нирваны необходимо совершить должные приготовления

 

"Буддисты столь оптимистичны", писал он, "потому что, хотя мир и исполнен страданий, буддист знает, как найти из него выход."

Таким образом, проводя различие между конечной целью джайнов, которая заключается в разрыве связи с миром материи и понимании освобождения в физическом плане, той представителей санкхьи, которые понимают это освобождение в психологическом плане, и той буддистского монаха, который психологическим путем познает, что освобождаться не от чего, которое, несомненно, имеет огромное значение для самих практикующих тот или иной вид йоги, мы, тем не менее, относим все три этих пути отрешения к вариациям единой мифической категории "Великого обращения".

С другой стороны мы видим, что в направлении Махаяны, где сохраняется характерное почтение по отношению к монашескому ордену, архату и Будде, развивается могущественная и все возрастающая тенденция к восхищению и миром и позитивном его восприятии, которые выражаются в образе Бодхисаттвы.  Если в Хинаяне таинство нирваны представлено с позиции традиционного дуалистического восприятия мира, в рамках которой предполагается, что между треволнениями цикла рождения и смертей и умиротворением, которое ожидает по достижении вечного освобождения, существует разница, то представитель Махаяны наблюдает мир уже с позиции реализованной пустоты, с позиции самой вечности, а потому ему известно, что различение между умиротворением, что испытываемо в рамках этой пустоты и бурей, что бушует в нашем мире, различение между небытием и бытием есть ничто иное, как показатель того, что ты все еще находишься в заблуждении, мечась между дуалистическими категориями ума. 

Согласно одному из текстов Махаяны, которые раскрывают перед нами "Мудрость того брега", Будда сказал однажды: "Все, что обладает формой - обманчиво. Но тот, кому ведомо, что все формы бесформенны, познает Будду. ... Ибо все что есть сущего, есть сущее Будды."

Так мы подошли к пятому и заключительному компоненту изначального мифологического комплекса Индии.

Как было показано выше, первый из них, заложенный в цивилизации долины Инд, включает в себя мифологию восхищения и покорного подчинения воле божества вегетативно-лунного характера в двух аспектах: а) прото-австралодного типа, который характерен для всех обилующих растительностью регионов и б) иератического типа развитого бронзового века, который был заимствован  из Ближнего Востока и включает в себя понятия вселенского порядка (маат, ме), который может быть установлен математически и находит свое визуальное воплощение в ходе небесных тел.

Вторым выступает установленная доблестными воинами ариями, ассоциирующими свое могущество с львиным, Ведическая система, которая также проявлена в двух аспектах: а) раннем, в рамках которого наивысшее положение отводилось божествам и б) позднем, где верховенство перешло в брахманам с их способностью к проведению священных обрядов. Также в этой связи нами было отмечено, что в отличии от семитского мировоззрения, где все страдания и разрушения посылаемы Богом виновным людям в качестве наказания, арийцы предпочитали видеть в них скорее проделки демонов и враждебных сил, с которыми боги всегда помогали им справляться. С течением времени свободолюбивые ведические боги Индии были снова вытеснены понятием вселенского (маат, ме, рита, дхарма) уклада, идущим из бронзового века.  Однако искусных священнослужителей, которые смогли подчинить себе этот принцип порядка в своих обрядах, это вытеснение не коснулось. Они сохранили могущество пусть не повелевать самой судьбой, но, по крайней мере, самостоятельно распределять ее "дары". 

Вселенский уклад есть "знание", и "тот, кому оно ведомо" (изречение, которое мы находим как в Брахманах, так и в Упанишадах) может подчинить своей воле практически все.

Далее под номером три в мифическом комплексе Индии следует йога, которая, в рамках обсуждаемого нами предмета, была определена в качестве техники достижения мифической идентификации. Было установлено, что некоторые из ее элементов могли быть заимствованы их практики шаманизма; к ним обносятся, например, контроль над дыханием и прибегание к таким методам, как танец, ритмическое пение, опьяняющие вещества, регулируемые медитации и т.д. в целях возжигания внутреннего огня, достижения экстатического состояния и подчинения чего-либо своей воле. На этом начальном уровне в практике йоги проводятся различные шаманоподобные идентификации с птицами и зверями (такими как волк, медведь, лиса, ворон, орел, гусак и т.д.) и в списке приобретаемых способностей числятся, помимо способности принимать образ животного, овладение огнем и неуязвимость к нему, способность совершать экстатические полеты, невидимость, способность переходить между нашей землей и высшими, а также низшими мирами, способность к воскрешению, знание о своих прошлых жизнях и способность к излечению.  В большинстве деревень Индии йога известна и  практикуется в таком виде и по сей день.  Однако в долине Инд мы находим фигурки в классических йогических позах, которые напоминают с одной стороны - Шиву, Повелителя животных (пашупати) и, с другой, Гаутаму Будду во время его проповеди в Оленнем парке Бенареса, а также Господа Паршву, медитирующего между двумя змеями. Очевидно это указывает на то, что уже тогда йога в ее специфически индийском варианте была развита в том виде и тех формах, в каком мы видим ее сейчас, однако судить о том, какой цели она служила тогда мы не имеем возможности. На Изображении 17 мы видим сцену подношения даров богине под Древом просвещения, что может указывать на практику ритуального цареубийства в период процветания цивилизации долины Инд и в этой связи можно предположить, что в качестве повелителя йоги здесь выступает принесенный в жертву правитель; в таком случае наиболее вероятным претендентом для идентификации выступало бы лунное божество - однако мы не можем судить об этом наверняка. Гораздо позднее, в ведическо-арийский период Упанишад в йоге, которой теперь обучали брахманов мудрые правители,  слились как лунная, так и солярная мифологии; таким образом период с о. 700-600 гг. до н.э. подкреплен основательным письменными свидетельствами доминирования как лунных, так и солярных идентификаций. Далее мы видим, как на втором этапе своего развития (б),  по мере объединения не-ведической йоги с ведической системой ценностей, конечной целью, к которой стремится йог, являются не божества, но могущество, брахман, самого жертвоприношения, в котором теперь видится основа всего бытия.

Четвертым неотъемлемым компонентом индийского мифологического комплекса выступает настроение совершенного отторжения от мира - "Великое обращение", которое, по видимому, уже проявляется в учении Упанишад, ибо там мы видим красочное описание солярного пути, Пути пламени, который лежит перед теми, кто в отречении от мира удаляется в лес. Также нами было установлено, что литературные произведения в жанре "плача" развились в Египте и Месопотамии уже в о. 1750 г. до н.э.* Исходя из этого вполне можно предположить, что до периода вторжения арийского народа в о. 1500-1200 гг. до н.э. коренное не-арийское население Индии также могло быть охвачено этими настроениями отрешения от мира и всего земного. Однако, в отличие  от Египта и Месопотамии, где, по видимому, так и не был обнаружен практический метод разрешения проблемы побега от страданий, индийская йога смогла обнаружить этот путь. Вместо того, чтобы стремиться идентифицировать себя с неким принципом или объектом реального мира, эти отрекшиеся от мира мудрецы уже в о. 1000 г. до н.э. вступили на великий (и, я полагаю, исключительно этой стране присущий) индийский путь отрицания: "не то, не то (нети-нети)". Выше нами были описаны три ступени на этом пути удаления из поля деятельности. На первом из них пребывают джайны, которые поставили своей целью физическое отделение дживы от не-дживы посредством постепенного принятия все более строгих обетов отречения от мира. Вторая принадлежит философии Санкхьи Капилы и системе йоги Патанджали, в рамках которых субъект знания, Пуруша, понимается вечно отделенным от объекта материи, в связи с чем основная задача значительно упрощается и сводится к полному осознанию в уме себя в качестве Пуруши, субъекта всего знания: "сила сознания утверждается в своей собственной природе." Однако, в результате победы Будды был стерт и самый этот субъект и единственное стало ничем: такова была и есть третья и последняя ступень, отведенная философии Хинаяны.

Однако в этот момент в поле индийской мысли входит пятый и завершающий компонент индийской философии; ведь, как известно любому ученику, два отрицательных при сложении образуют положительное. Так, в результате двойного отрицания, в рамках которого было оборвано отождествление себя как с объектом, так и с субъектом, как ни иронично, произошло обращение к жизни, понимаемой без какой-либо приверженности вообще, однако исполненной сострадания (каруны) в равной степени ко всему. Ибо все сущее - пустота.

Ницше в своем труде «Так говорил Заратустра» описывает то, что он обозначил как "три превращения духа": верблюд, лев и ребенок.

Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его.

Что есть тяжесть? – вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его. ... И, подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню.

Но в самой уединенной пустыне совершается второе превращение. Здесь львом становится дух, свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне. Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он хочет бороться с великим драконом.

Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? "Ты должен" называется великий дракон.  Но дух льва говорит "я хочу". Чешуйчатый зверь "ты должен", искрясь золотыми искрами, лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото, "ты должен!".

Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: "Ценности всех вещей блестят на мне". "Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность – это я.   Поистине, "я хочу" не должно более существовать!" Так говорит дракон.

Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?

Создавать новые ценности – этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания – это может сила льва. Завоевать себе свободу и священное «Нет» даже перед долгом – для этого, братья мои, нужно стать львом. Завоевать себе право для новых ценностей – это самое страшное завоевание для духа выносливого и почтительного.  Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя. Как свою святыню, любил он когда-то "ты должен" теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи.

Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир.

Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком. 

Так львиный рык Будды - великой силы толчок, который способствовал новому бурному развитию жизни, цивилизации, искусств, и вызвал восторг богов (олимпийский смех богов) - пронесся по всей территории Индии, отозвавших эхом в веках великого развития религии и культуры. Однако вместе с этим зародилась также и новая проблема, подробное рассмотрение которой мы ставим своей дальнейшей целью и которая, воистину, является главным камнем преткновения в вопросе диалога и взаимопонимания Востока и Запада сегодня. Ибо если все сущее есть сущее Будды и нет ничего, что следовало бы почитать или презирать, то как быть с социальными нормами, на которых держится любая цивилизация? На Западе этим ценностям уделяется важное место как в философской, так и в религиозной науках вплоть до того, что моральные ценности приписываются вселенной и даже самому ее создателю. Доктор Альберт Швейтцер таким образом обобщил эту идею: "В рамках этого морального восприятия вселенной, исполняя моральный долг человек служит божественному замыслу." Тем временем в Индии, будь то в восприятии брахмана, приведенном в Упанишадах или осознании пустоты (шуньята) и выражении сострадания (каруна) буддистов направления Махаяны, совершен фундаментальный прорыв за рамки добра и зла; точно такой же прорыв, однако со знаком минус, совершен также и в философиях джайнов, Санкхья и Хинаяны, где он выражается в отрицательных аспектах.

В последующих главах тем или иным способом будет продемонстрировано, как могущество "Двукратного отрицания" Индии послужило зарождению новых миров; однако при этом нельзя также забывать и о могуществе того вечно звучащего "ты должен", что блестит на чешуе древнего золотого дракона. Дракон и верблюд, лев и дитя: таковы, можем мы сказать, четыре лика Брахмы, сотворившего индийскую душу. Суммируя все сказанное, на данном моменте мы можем вывести ту степень фундаментального парадокса и напряжения этой души, которая и по сей день заключена, между требованиями дракона, дхармы с одной стороны и с другой - конечной духовной целью совершенного освобождения от любой добродетели, мокшей: тем чадом, что есть самокатящееся колесо.

"Ощущение ответственности," читаем мы в классическом ведантистском тексте, "принадлежит в миру относительности. Мудрый, будучи пустым, бесформенным, неизменным и безупречным не замечает такую вещь."

"Чистый человек делает что приходится, чтобы реализоваться, хорошее или плохое, в таких действиях подобный ребенку."

 

 

VII. Век великих классиков:
о. 500 г. до н.э. - 500 г. н.э.

 

Рассмотрим же теперь то величественное и парадоксальное зрелище в виде цивилизации, проявившейся и бурно развившейся на плодотворной почве учения Будды о том, что в этом мире нет ничего проявленного; ибо подтвержденным является тот факт, что поздняя цивилизация Индии расцвела питаемая восприятием идеи всепронизывающей пустоты, в независимости от того, понималась ли она в буддийском или брахманическом смысле.

Периоду начиная с века Будды и заканчивая серединой правления династии Гуптов (с о. 500 г. до н.э. до 500 г. н.э.)  можно смело присудить наименование Века великих классиков, причем в рамках не одной только Индии, но и всего цивилизованного мира. В Европе в период, который начался с Эсхилом (525-546 гг. до н.э.) и окончился Боэцием (о. 480-524 гг. г.э.) формируются и закладываются основы греко-римского наследия. В Леванте в период между правлением Дария I (правил с о. 521-486 гг. до н.э.) и Юстиниана (527-656 гг. н.э.) создаются каноны таких учений, как зороастризм, иудаизм, христианство, а также различных гностических и манихейских учений. На Дальнем Востоке в период, который начался с учением Конфуция (551-478 гг. до н.э.) и окончился легендарной датой прибытия в Китай индийского буддийского мудреца Бодхидхармы (520 г. н.э.) пишутся все основополагающие тексты и устанавливаются основные принципы учений конфуцианства, даосизма и китайского буддизма. На самом деле, даже цивилизации доколумбовой Америки пришли к расцвету именно в этот, так называемый, Век классического горизонта: о. 500 г. до н.э. - 500 г. н.э.

Многочисленные пути, как морские, так и сухопутные, которые объединяли Рим, Персию, Индию и Китай в этот период были открыты для бурно процветающей торговли, что не оставило возможности для изолированного местного мифологического развития ни в одном из уголков этого полушария. Обмен идеями затрагивал самые разнообразные сферы жизни. И все же в каждой из этих областей действовала местная сила (которую я ранее обозначил как ланд-нама - местным стилем, характерным восприятием)* которая оказывала свое трансформирующее воздействие на каждое из завезенных новшеств: в Европе, как было указано ранее, в качестве этой силы выступало сильная идея о разумном и прогрессивном индивидууме; в Леванте это было представление о едином, избранном сообществе, которое лишь одно способно узреть Божью волю; в Китае доминировало характерное для начала бронзового века воззрение о балансе между небесами, землей и человеком; в Индии же, на всем протяжении ее позднейшего развития - ощущение имманентной основы, в которой все живое растворяется и из которой затем, по велению иллюзорной майи, появляется вновь, пребывая в бесконечном круговороте.

На протяжении этого века Индия впитала в себя четыре, нарастающих по степени воздействия, волны Западных идей:

 

I. Первую, идущую от Персии эпохи Ахеменидов в период о. 600 г. до н.э. мы кратко рассмотрели ранее. *

 

II.  Вторая, последовавшая сразу за вторжением Александра в 327 г. до н.э. имела явный эллинистический оттенок и, при поддержке могущественного греческого сообщества имевшего в качестве своего центра Бактрию, которая граничила с Индией на северо-западе, на некоторое время полностью подчинила своему влиянию всю долину Инд в о. 200 -250 гг. до н.э.

 

III.  Следующая волна была окрашена римскими идеями и проникла в Индию посредством чрезвычайно опасной, однако и столь же выгодной морской торговли, которая развилась в первые века нашей эры и проходила через цепь портов, проходящих по западному побережью Индии, огибавших ее мыс и следующих, также, с противоположной стороны.

 

IV.  И, наконец, четвертая и последняя волна ознаменована победой христианского культа на территории Рима и последующим закрытием там университетов и уничтожением язычников, что спровоцировало в о. 400 в н.э. отбытие в Индию волны образованных беженцев, которые принесли с собой ценный дар в виде позднего римского, греческого и сиро-египетского наследия культуры и цивилизации, что практически тут же послужило вдохновением для множества аспектов, проявившихся в вскоре последовавшем золотом веке Индии.

 

Как я отметил ранее, в качестве археологических свидетельств ведическо-арийской эпохи, предшествующей приходу Александра, у нас имеются лишь скудные обломки окрашенных охрой, расписных серых, а также черных полированных керамических изделий. Однако в идущий следом период династии Маурья (о. 322-185 гг. до н.э.) внезапный расцвет изящных каменных сооружений вывел историю Индии из тьмы забвения, представив нам широкий спектр для наблюдения и анализа последующей истории развития цивилизации. Волнения, которые принес с собой юный македонец, бурной вибрацией отозвались на севере субконтинента, где в момент смещения политических сил выходец из никому неизвестного уголка, Чандрагупта Маурья, возможно - представитель низшего сословия не только сверг правителя династии Нанда, главнокомандующим которого он являлся, но также и смог установить военное государство по персидскому образцу, достаточно сильное, чтобы противостоять Селевку в 305 г. до н.э. с армией, включающей в себя около полумиллиона человек, девять тысяч боевых слонов и море боевых колесниц. В результате этого боя был заключен договор, согласно которому греки получали пять тысяч боевых слонов, а Чандрагупта - дочь Селевка; затем греки отбыли в Бактрию, а недавно зародившаяся династия Маурьев распространила свое влияние на всю территорию от Афганистана до Бихара.

 

 

 

 

VIII. Три буддийских правителя

 

АШОКА МАУРЬЯ: о. 268-232 гг. до н.э.

 

Ашока, правивший в период с о. 268-232 гг. до н.э., был внуком Чандрагупты и, следуя по проложенной им тропе войны, он смог покорить все восточное побережье Индии от Ориссы до Мадраса.  Однако узрев, сколь много опустошения, страдания, боли и смертей принесла с собой его победа, он (подобно юному принцу Гаутаме) преисполнился великой скорби и, сокрушенный открывшимся ему несовершенством мира, обратился в качестве простого мирянина в буддийский орден, став первым буддийским правителем. Предполагается, что он оказывал поддержку 64,000 монахов и возвел бесчисленное количество монастырей, кроме того, говорят также, что в некий день он возвел сразу 84,000 религиозных святилищ. Около полудюжины этих легендарных священных курганов (ступ)сохранилось и по сей день, однако с тех пор они столь разрослись в размерах, что сложно обнаружить тот конкретный слой, который был заложен именно во времена Ашоки.

В качестве более красноречивых свидетелей его правления выступает группа из семи геральдических каменных колонн, которые, как целые, так и полуразрушенные,  были обнаружены на разных исторических стоянках, украшенные изящной резьбой в стиле персидской династии Ахеменидов. С падением персидской империи и разрушением дворца в Персеполе, "вся совокупность персидского искусства," как сформулировал это сэр Мортимер Уилер, "потеряла свою значимость в этом регионе" однако, движимая на восток в поисках благодатной почвы, культура эта достигла ближайшей империи-преемницы, в виде той Чандрагупты, где, в рамках буддийского искусства времен Ашоки, этот стиль Ахеменидов, несколько видоизмененный в соответствии с местными особенностями, вдохновил возведение первых каменных памятников, которые ныне известны в качестве величайших скульптурных сооружений мировой истории.

Здесь, однако, следует отметить, что к этому времени все те места, где впервые зародилась традиция возведения величественных памятников, а под ними мы понимаем сооружения, возведенные мемфисскими жрецами бога, Птаха в Египте, были давно поглощены империями - сначала месопотамской, а затем той Александра Великого. Камбис, сын Кира, покорил Египет в 525 г. до н.э., а гробница его преемника Дария I (правил  в период с о. 521 по 484 гг. до н.э.) и по сей день располагается у руин Персеполя, возведенная в стиле каменных гробниц фараонов (Абу-Симбела и прочих), вырезанная перпендикулярно в скальном массиве. Неподалеку от нее расположено еще шесть подобных вырезанных в скалах гробниц; их относят, соответственно, Ксерксу I (485-359), Артаксерксу I (465-425), Дарию II (424-404), Артаксерксу II (404-359), Артаксерксу III (359-338) и последнюю (незаконченную) Арсесу (338-336) или же, она могла быть возведена для Дария III (336-330) павшего жертвой Александра.

Стоит ли тогда удивляться, что наиболее древние вырезанные в камне памятники появляются в Индии именно в период Ашоки? К числу наиболее значимых памятников периода Ашоки принадлежит изящной резьбы небольшая отшельническая пещерка неподалеку от Гаи - так называемая, пещера Ломаса Риши, вырезанная прямо в скальном массиве и обрамленная очаровательным резным фасадом, имитирующим крышу соломенной хижины, под которым красуется красочный, изогнутый в форме арки, барельеф изображающий шествующих слонов.

Священные курганы (ступы) периода Ашоки также несут на себе следы ритуальных обычаев глубокой древности, в частности, неолетического культа богини Земли. Поскольку, как было отмечено доктором Генрихом Циммером в его серии лекций, посвященных Искусству индийской Азии, и по сей день во многих деревнях на юге Индии возводятся небольшие холмики из прессованной глины в группах по семь штук, однако здесь они выступают не в качестве священных курганов, но в виде святилищ семи богиням-матерям. В этой связи также уместно будет вспомнить курган, изображенный на шумерской печатке (Изображение 2). Таким образом, останки покойного, помещенные в подобное святилище, возвращаются в чрево богини-матери, откуда они и появились, дабы переродиться, подобно тому, как это было с мумией фараона, помещаемой в пирамиду. Таким образом, буддийская ступа, как и буддийская йога, несут в себе черты не ведическо-арийской, но более ранней неолитической системы верований.

Вырезанные же в скалах отшельнические скиты, схожие с гробницами Персии, которые, в свою очередь, уходят корнями в Египет, позволяют нам заключить, что формы искусства и архитектуры, появившиеся в этот период в империи Ашоки, не являются новыми или революционными. Они произошли от того архаичного искусства, которые впервые развилось в стенах мемфисского храма бога Птаха и теперь, спустя века, снова было воспроизведено на пре-ведической индийской основе пусть и более грубой, однако, несомненно, исходящей из того же культурного источника.

По мере развития индийского искусства мы все чаще встречаемся с многочисленными случаями подобного органичного взаимодействия древнейшего прошлого Индии и приспособленных к особенностям страны заимствований из Запада. А потому пред изучающими этот вопрос предстает вопрос чрезвычайной степени важности и сложности. Культурные памятники этой эпохи несомненно представляют собой результат органичного культурного взаимодействия, в рамках которого мы наблюдаем могущественное влияние чуждых культурных источников, произошедших из чуждых культурных центров, которые, однако, по какой то причине изначально заключали в себе множество черт, характерных для древнего духовного прошлого принимающей страны, которое было долгое время скрыто от нее самой.

 

Однако не все события, имевшие место быть в этот период, следует воспринимать в качестве "отверстия очей" тропического титана, который пребывал в состоянии глубокого сна на протяжении двух тысячелетий. Многое было совсем внове. Так, техника изготовления монет из железа была заимствована из Персии приблизительно за три века до начала правления Ашоки; внове также было и использование семитского алфавита для начертания царственных надписей. Ряд колонн периода Ашоки испещрен именно такими надписями, кроме того, они также обнаружены и на других архитектурных памятниках, вырезанных в скалах; а письменность, которая использовалась для написания большинства из них  (кхароштхи), есть ни что иное, как местная адаптация арамейской письменности Ближнего Востока.

Так, на одной из скал неподалеку от Кандагара на юге Афганистана была обнаружена двуязычная надпись на греческом и арамейском (в соответствующем порядке), торжественно возвещающая в весьма радостных и отечески-наставительных выражениях, об обращении Ашоки в буддийскую веру и последующим за этим образцовым его поведением:

 

Когда десять лет исполнилось, царь Пиодас (дословно "кроткий почтительный") дал людям наставление о праведности и сделал людей с того времени более праведными — и все процветает по Всей Земле.  - И воздерживается царь от убиения живых существ, а за ним и другие люди. И сколько есть царских охотников и рыбаков, они стали воздерживаться от охоты.

А которые не в силах воздерживаться, воздерживаются сколько могут, освобождаясь от своей слабости.  И люди стали более прежнего послушны отцу с матерью и старшим. И впредь во всем так поступая, они будут жить лучше и достойнее.

 

Греческий вариант надписи, как отметил профессор А. Дюпон-Соммер в своем рассмотрении этого памятника: "полностью соответствует литературному эллиническому стилю третьего века до н.э. и не заключает в себе никаких экзотизмов или же провинциализмов. ... Идущая вслед на ней надпись на арамейском ... схожа по большей части с "имперским арамейским", который был в ходу в канцеляриях Ахеменидов; те не менее в ней прослеживается некое ослабление синтаксиса, а также наличие различных провинциализмов. Кроме того, в ней мы находим ряд заимствований из иранского языка - ситуация, характерная и для периода Ахеменидов: не менее восьми из восьмидесяти с лишним слов этой надписи являются иранскими."

 

Можно провести сравнение между участью христианской веры в период Константина спустя три века после Распятия Христа и той буддизма в период Ашоки, спустя три века, после Первого вращения Колеса Закона. Ибо в обоих случаях мы видим, как изначальное учение об освобождении, поведанное узкому кругу учеников-отшельников ("Если кто ударит вас по правой щеке, подставьте левую. ... Следуйте за мной и оставьте мертвых погребать своих мертвецов"), превратилось в имперскую, светскую религию, проповедующую религиозность и благочестивое поведение людям, живущих в миру и не подразумевающая в себе призыва к выходу за рамки истории, и любому другому отказу от мирской деятельности, в виде пострига, существования подаяниями и прочего. - Также мы можем отметить, что в Наскальных эдиктах Ашоки, которые являются наиболее древними из дошедших до наших дней буддийскими источниками, мы не находим никакого упоминания об отсутствии самости, невежестве и нужде в отречении от мира, но лишь хвалу небесам, добрым делам, благочестию и душе.

"Удовлетворение исходит лишь из исполнения дхармы," наставляет нас правитель, "ведь она — и для этого мира, и для иного."

"Церемонии дхармы (долга, благочестия) не бренны; ведь даже если исполняющий их не достигнет желаемого в этой жизни, он несомненно пожнет блага от их совершения в следующей."

" Таков ведь плод усердия. И это способен обрести не только великий, но при желании также и малый. Кто усердствует, может широкого неба достичь."

- " Что бы я ни предпринимал — (все) ради того, чтобы достичь освобождения от долга перед живыми существами: «И здесь я их осчастливлю, и там пусть они попадут на небо»

И снова: "Его Величество не считает благом того, что не способно принести также блага и в жизни следующей."

"Царь Пиядаси, наперсник богов," читаем мы в самом знаменитом из всех эдиктов, отличающимся той веротерпимостью, которая характерна для Индии на всем протяжении ее длительной религиозной истории, "воздает хвалу всем вероучениям — ушедшим из мира, и находящимся в миру, и дарениями и всевозможными хвалами он почитает их. Но не так ценит наперсник богов дарение и хвалу, как то, чтобы увеличивалось достоинство всех вероучений.  А увеличение достоинства многообразно. Но основа его такова: это сдержанность в речи, чтобы не было восхваления собственного вероучения и порицания чужого вероучения без всякого повода или было легкое (порицание) по тому или иному поводу. Но следует именно восхвалять чужие вероучения по каждому поводу. Поступающий иначе и свое вероучение губит, и чужому вредит. Ведь когда кто бы то ни было хвалит собственное вероучение или порицает чужое вероучение с мыслью: «Придам блеск собственному вероучению», поступающий так из приверженности собственному вероучению его-то именно и губит. Но доброе дело — сходиться вместе, дабы внимать дхарме друг от друга и (ей) повиноваться. Ведь таково желание наперсника богов: «Все вероучения да будут умудренными и приносящими благо»".

 

Именно при правлении Ашоки организовываются первые буддийские миссии, которые были отправлены не только на Цейлон, где встретили благодатную почву, но также и ко двору Антиоха II в Сирии, Птолемея II в Египте, Мага Киренского, Антигона Гонатоса Македонского и Александра II из Эпира. Также в период его правления мы встречаем первые существенные свидетельства внедрения южную Индию северной цивилизации, происходящей из долины Ганг. Раскопки последних лет под руководством британцев, по большей части проведенные в Майсоре, однако подкрепленные также многочисленными свидетельствами прочих раскопок, проводимых с тех пор, показали, что культурный уровень Декана и юга страны вплоть до о. 200 г. до н.э. находился на чрезвычайно низком уровне. Техника изготовления грубых орудий микролитического типа ушла не далее уровня позднего палеолита. Гончарные изделия шаровидного типа изготавливались вручную из грубой серой глины и лишь изредка на них можно обнаружить остатки отделки и росписи. Металлические изделия существовали, но в чрезвычайно ограниченном количестве: среди останков обнаружены крупицы меди и бронзы, но не следа железа. Углубления в земле указывают на то, что дома изготавливались из древесины и лишь изредка могли быть окружены низкой изгородью из гранитных блоков. На этом, пожалуй, и все.

Лишь после о. 200 г. до н.э. начинают появляться чрезвычайно занимательные культурные комплексы поздне-мегалитического типа, имеющие поразительную степень схожести с мегалитическими сооружениями гораздо более раннего типа Бронзового века (о. 2000 г. до н.э.) Испании, Англии, Швеции и Ирландии. По всей видимости формы эти были завезены в Южную Индию вместе с железом и прибыли они не с запада, но с северного побережья.  Вскоре после этого, в о. 50 г. н.э. внезапно, вместе с римскими торговцами в Индию приходит еще одна мощная волна заимствований, которая выливается в расцвет великой культурной эпохи на юге страны.

Таким образом, в области на юге Виндхьи мы можем выделить три периода культурного развития, начавшегося после длительного застоя, сразу за культурой палеолита: 1. культура грубых каменных топоров мезо-халколитного типа принадлежащая, пожалуй, к первому тысячелетию до н.э.  и длившаяся вплоть до о. 200 в. до н.э.; 2.  внедренная культура мегалитического типа, связанная с железными изделиями и длившаяся с о. 200 г. до н.э. и до о. 50 г. н.э.; прибытие римских торговых и производственных кораблей в о. 50 г. н.э. через прямой торговый маршрут берущий свое начало в портах египетского Красного моря.  Именно в эту сравнительно дикую область джунглей ближе к завершению периода 1 вместе завоеваниями великих правителей династии Маурья в о. 3000 г. до н.э. проникли черные полированные керамические изделия северного типа, а также железо, характерное для арийско-буддийских городских центров.  Три экземпляра эдиктов Ашоки были обнаружены даже в области Брахмагири Майсура, т.е. очень далеко на юге.  

Таким образом, уже в начале процесса буддийской диффузии мы наблюдаем картину обширной области смешанных культур отмеченных: греко-арамейскими эдиктами Ашоки в Афганистане (в этом же направлении и миссии, отправленные им в Македонию и Египет) на западе, завоеванием индийского побережья от Ориссы вплоть до Мадраса на юге, и миссиями, отправленные на Цейлон а также (на материке) его эдиктами в Майсуре на юге. На всей этой обширной территории, где, по большей части, был установлен буддизм, можно достаточно легко проследить наличие египто-ассиро-персидских, индо-арийских, дравидийских и греческих культурных элементов: она находилась под управленим единого монарха - величайшего в мире в тот период, правление которого отличалась такой степенью терпимости и мягкости, какие встречаются очень редко в мировой истории; под его защитой находилось бесчисленное множество львиноподобных монахов, ответственных за бесчисленное количество отшельнических культов своего времени, однако, благодаря мудрости своего патриарха, в равной степени способствующих также и благосостояние всех его чад-подданных как на земле, так и на небесах.

Во время правления этого могущественного, однако и столь же благочестивого правителя, казалось, было, что в мире и правда воцарился золотой век, где лев и агнец мирно соседствуют друг с другом. Однако ему не суждено было обойти закон истории, который в политическом трактате его деда значился как "закон рыб" (большие рыбы поедают маленьких, а маленькие вынуждены быть очень быстрыми). Империи суждено было просуществовать лишь около пятидесяти лет после смерти Ашоки, когда последний из его потомков, Брихадратха, был убит собственным военачальником во время осмотра войск и к власти пришло новое, далекое от буддизма семейство родом из региона Удджайн (бывшим ранее феодальные владением семьи Маурья). Вскоре после этого сам убийца, Пушьямитра, основатель новой индуистской династии Шунга, в качестве приготовления к классическому ведическому обряду, отправил белого скакуна свободно бродить по своей обители в сопровождении сотни принцев. Неподалеку от Пинджаба символический бег скакуна был прерван кампанией греческой кавалериии, которые решили принять вызов царя. Хотя европейское воинство было отброшено, а ведический обряд благополучно завершен, сам факт вмешательства греческих военачальников свидетельствовал о зарождении неких весьма занимательных настроений среди европейцев.

 

 

МЕНАНДР: о.125-95 до н.э.

 

Действительно, в эллинистической Бактрии греческий тиран Евтидем установил о. 212 г. до н.э. греческое военное государство, независимое от Селевкидов, и его сын Деметрий отвоевал всю долину Инда для греков, в о. 197 г. до н. э.

В этих обширных владениях тесно сплелись между собой как индуистские и буддийские, так и греческие мифологии и верования. Сами греки идентифицировали Индру с Зевсом, Шиву с Дионисом, Кришну с Гераклом, а богиню Лакшми с Артемидой; а один из величайших греческих правителей Менандр (о. 125- о. 95 гг. до н.э.) был если и не буддистом, то по крайней мере щедрым покровителем этой веры. На его монетах изображается буддийское Колесо Закона. Плутарх пишет, что находившиеся под его властью города боролись за честь обладания его прахом и, в конечном итоге, смогли сойтись на том, чтобы разделить его между собой, дабы память о его правлении жила вечно. Существует также значительный буддийский текст раннего периода (частично относящийся, возможно, к о. 50 г. до н.э.) под названием "Вопросы правителя Милинды" (Милиндапаньха) в которой описывается, как правитель (Милинда=Менандр) ведет спор с буддийским монахом Нагасеной, которому, в конечном итоге, проигрывает, в результате чего обращается в веру. 

 

"Правитель был образованным," читаем мы,  "способным, ученым, одаренным - он тщательно и в должное время исполнял все обряды, действия и ритуалы, относящиеся к прошлому, будущему и настоящему. ... В диспутах несравненный и не превзойденный, он выделялся среди многих учителей разных толков. И на всем материке Джамбу некому было в силе, ловкости, мужестве, мудрости сравниться с царем Милиндой — богатый, зажиточный, состоятельный, предводитель рати несметной."

Предлагаю читателю самому ознакомиться с текстом, дабы во всех подробностях ознакомиться с тем, как этот могущественный правитель, когда дни его были сочтены, призвал пятьсот своих придворных найти для него некоего ученого индийского мудреца, с котором он мог бы коротать вечера за беседой и как, в сопровождении этих пятисот, верхом на царственной колеснице, он, одно за другим, посетил жилища множества выбранных ими мудрецов, задавая вопросы, на которые не получал должного ответа.

И подумал тогда правитель Милинда: "Увы, пусто на материке Джамбу, увы, одна болтовня на материке Джамбу!  Нет здесь ни шрамана, ни брахмана, кто смог бы со мной побеседовать, сомнение мое развеять!"

Однако, к счастью для репутации Индии, на вершине Гималай все-таки нашлось жилище группы буддийских архатов, один из которых, обладая божественным слухом, уловил эту мысль Милинды. Они решили в срочном порядке организовать поиски того, кто мог бы сравниться с греческим правителем в своей мудрости и вскоре искателям стало известно - опять же телепатическим путем - что обнаружить его можно (не стоит удивляться) на Небесах Счастливых богов. Многочисленное собрание архатов тут же растворилось в воздухе, дабы вознестись из своей гималайской обители на Небеса Счастливых богов, где они отыскали нужного им, по имени Махасена, который уверил их, что будет рад восстановить честь их веры, развеяв еретические настроения Милинды. Тогда успокоенные архаты снова вернулись в свою горную обитель, а божество это тем временем приняло рождение на земле в семье брахмана.

Изучив все, что брахманизм мог предложить, Махасена обратился в буддийский орден под именем Нагасены, без труда овладел всеми тонкостями Закона и вскоре достиг положения архата, не уступающего ничем по своей мудрости королю, после чего отправился ему навстречу. Мудрец успешно ответил на все 262 вопроса греческого правителя, после чего вся земля шесть раз содрогнулась от экстаза, засверкали молнии, с небес посыпался дождь из цветов и т.д., а затем все жители города и женщины, пребывающие во дворце правителя, склонились перед Нагасеной, подняли над головой сложенные руки и удалились. Правитель же, чья гордость была усмирена, а сердце преисполнилось радости, в полной мере узрел все величие религии Будды, оставил свои сомнения и блуждания в джунглях ереси и, подобно ядовитой кобре лишенной клыков, стал молить о прощении за свои грехи и об обращении в веру, приверженцем которой он и оставался на протяжении своей жизни.

 

 

КАНИШКА: о. 78-123 (или 120-162?) гг. н.э.

 

Однако блаженное пребывание греков в потоках нирваны было вскоре прервано неким достаточно загадочным племенем кочевников из окрестностей китайской стены, которых китайцы называли юэчжи, индийцы - кушанами, некоторые причисляли к монголам, а другие - к подвиду туркменистанцев, а еще кто-то к некой народности скифского типа. Под руководством группы ханов они снялись со своих стоянок, дабы разорять земли в промежутке между южными оконечностями стены и горным массивом Наньшань. Сорок лет длился процесс их миграции через обширные степи областей Кукунор и Синьцзяня (о.165-125 гг. до н.э.), который сопровождался значительными смещениями местного населения, что, в свою очередь, способствовало давлению на границы Бактрии. Оборона греков пала. Сначала скифы, а затем и кушаны прорвались сквозь образовавшуюся брешь и, перевалив через горы, проникли в Индию, где подчинили себе большую часть долины Ганг вплоть до горного массива Виндхья на юге.

Канишка, чье правление относят иногда к о. 78-123 гг., а иногда к о. 120-162 гг. н.э. принадлежал к числу величайших правителей династии Кушан. Во время раскопок в Матхуре была обнаружена статуя 5 футов 4 дюймов в высоту (к сожалению, без головы) выполненная из красного песчаника, облачение которой, в виде удлиненной туники и тяжелых ботинок для езды, а также сама поза, выражающая готовность к действию с руками, плотно сжимающими рукоятки двух огромных мечей в ножнах, живописно иллюстрируют нам характер этого центрально-азиатского племени, вступившего во владение Индей.

Подобно Ашоке и Менандру, Канишка обратился в буддийскую веру и потому был щедрым покровителем как монашеского ордена, так и буддийского искусства, творимого мирянами. Известной фигурой при его дворе выступал Ашвагхоша, который, возможно, сыграл не последнюю роль в его обращении в веру. Существует легенда - неподтвержденная, однако общепринятая - согласно которой буддийское направление Махаяна было установлено советом именно во главе с ним. По всей видимости начало развитию санскрита в качестве элитарного литературного языка, а также развитию классического стиля кавья ("поэтический") было положено именно при кушанском дворе. Кроме того, ряд значительных изменений был совершен также и в сфере буддийского искусства, причем таких, которые смело можно отнести к числу самых значимых в истории Востока.

В его дни было возведено множество внушительных священных курганов; те, что остались со времен Ашоки, были восстановлены и расширены; кроме того, они были окружены роскошными ограждениями и воротами, украшенными прекрасными образами, представляющими все формы растительности и жизни вообще, что своей бурной деятельностью выражают почтение великим безмолвным насыпям, символизирующим нирвану.  Все это, вместо того, чтобы напоминать о горестях и бессмысленной пустоте нашего мира, возвещенных Учителем и его монахами, служило скорее напоминанием о его бесхитростном очаровании. Любому паломнику все эти очаровательные сцены и образы казалось бы говорили: "Воистину тебе, кто пришел сюда отягченный самостью, все кажется исполненным страданий; однако нам, ведающим, что и мы и все сущее лишено самости, блаженство нирваны доступно и на земле и видим мы его в каждой из бесчисленных жизней и во всем разнообразии существования ее."

Пузатые гномы держат на своих плечах величественные архитравы, на которых можно обнаружить многочисленных животных, богов, природных духов и людей, что в благоговении склоняются перед символами Будд - тех, что были и тех, кому суждено прийти. Крылатые львы сидят подобно сторожевым псам. Земные духи, вооруженные тяжелыми булавами, стоят на страже солнечного Колеса Закона. Все пространство занято многочисленными лозами и лианами, которые струятся из уст и пупков мифологических существ. Кроме того, многочисленные лианы, лотосы и прочие благоприятные растения произрастают из многочисленных раковин, масок и ваз, а из них, в свою очередь, выпрыгивают животные, либо выглядывают птички или же меж их ветвями озорничают духи земли. Ухватившись руками за ветви, изящно изгибаются прекрасные дриады. Среди всего этого многообразия мы видим сцены из жизни Будды, а также из прошлых его жизней; мы видим его будучи черепахой, обезьяной, слоном и зайцем, а также торговцем или же правителем мира;  мы видим его, возвращающегося в Капилавасту, дабы поведать отцу таинства, что были им открыты и мы также видим его на небесах навещающим свою мать, которая погибла спустя семь дней после его рождения; видим мы также его идущим по воде.

Важно отметить, что в памятниках этого типа, которые были возведены до Канишки (принадлежащих к так называемому раннему классическому стилю о. 185 г. до н.э. - о. 50 г. н.э.) Будда никогда не изображался в человеческом обличии. Так, в сцене, изображающей его выезд из дворца, мы видим лишь колесничего, который держит над принцем зонтик, что полностью скрывает его от наших глаз. В сцене возвращения Будды в Капилавасту мы видим отца и весь двор, собравшихся для встречи принца, а также богов, что бросают с небес цветы, но на том месте, где должен быть сам Будда, изображено лишь дерево бодхи, символизирующее его присутствие.  В подобного рода сценах всегда находится что-либо, замещающее непосредственное присутствие Будды: Колесо Закона, древо бодхи, пустое кресло, отпечатки ног или же ступа, ибо он есть тот, кто достиг освобождения, кто зашел, подобно солнцу и кто "пуст, не имеет бытия." Как написано в цейлонском тексте Палийского канона: "В нашем мире не осталось ничего, что можно было бы сравнить с Буддой."

Однако с началом правления Канишки вступило в силу нововведение, в результате которого Будда все чаще стал изображаться, причем в двух противоположных стилях: греко-римском Гандхары, в рамках которого он напоминает некоего одухотворенного греческого философа и всегда наделен внушительными, внушающими  уважение чертами; а также в исконно-местном впечатляющем стиле, разработанном мастерами Матхуры, который, будучи более реалистичным, представляет его нам в жизнерадостном образе архетипичного индийского мудреца. Этот факт объясняется тем, как отметил Генрих Циммер, бывший первым, кто выделил эту мысль, что тогда вступило в силу новое восприятие этой основополагающей доктрины. "И нам известно в точности," заявляет он, "что это была за новая концепция, а именно - Махаяна, первые письменные источники которой относятся как раз к периоду статуй гандхарского типа и представлены в качестве Праджняпарамиты. В них мы читаем, что подобно тому, как никогда не существовало мира, также никогда не существовало в истории мира и Будды, чтобы его спасать. Что Будда, что мир - все есть пустота; шуньята: "отсутствие природы вещей". Для того, кто наблюдает их с трансцендетной позиции освобожденного сознания, оба этих понятия одинаково иллюзорны; трансцендетную эту точку зрения же надлежит считать единственно верной. Так тот несуществующий на самом деле Будда, который чрез древо познания бодхи вошел в нирвану, однако вплоть до достижения паринирваны продолжает существовать для этого мира, может лишь казаться нам действительно пребывавшим здесь."

 

Следует отметить еще одну деталь в искусстве этих красочно отделанных скульптурных врат, ограждающих ступы периода Канишки, которая, учитывая то, что известно нам о классической позиции монахов, может показаться прямым вызовом всему их мировоззрению.

Ананда произнес: "О Господь, каково должно быть наше отношение к женщинам?"

Учитель: "Не замечать их."

Ананда: "Но, если случится все же заметить их?"

Учитель: "Не говорить с ними."

Ананда: "Но, если все же случится заговорить?"

Учитель: "Держать свои мысли в узде."


Однако наиболее выделяющейся фигурой в обрамлении буддийских памятников этого периода, которая изображается почти столь же часто, как Будда и нирвана, является лотосоокая богиня Шри Лакшми, которая играет важную роль в индийском пантеоне. Эта широкобедрая богиня по разному изображается в качестве стоящей либо сидящей на лотосе, держащей лотосы в двух из четырех рук и за спиной у нее иногда изображают слонов, которые омывают ее водой из своих хоботов, либо из горшков, которые они в них держат. Более того, если на вратах раннего типа (например на вратах Ступы №2 в Санчи о. 110 г. до н.э.),  нижняя часть ее тела скромно прикрыта, как и бедра всех прочих девушек, которые появляются на памятниках того периода, на вратах позднего типа (Ступа Санчи №1: первый век нашей эры) она не только полностью обнажена, но и изображена в позе с широко разведенной ногой, демонстрирующей лотос своего пола; все прочие женщины, будь то девушки, что толпились на крышах и балконах, жаждая увидеть принца Гаутаму во время его выезда из дворца или же соблазнительно свисающие с ветвей дриады имеют в качестве облачения лишь пояс из колокольчиков, который нисколько не скрывает, но лишь подчеркивает и акцентирует внимание на их половой принадлежности. В жизнеописании Будды Ашвагхоши приведенные ранее сцены с девушками, толпящимися на крышах, ожидающими Гаутаму в рощах и дворцовых покоях переданы с эротическим подтекстом и выделением разнообразных деталей, которые в большом количестве проскальзывают между строк. В ходе последующих веков будь то в буддийской, индуистской или же джайнистской литературе акцент на женских и, в особенности, эротических женских образах все возрастает пока, к концу двенадцатого-тринадцатого веков ситуация не доходит до того, что в индийском мистицизме практически невозможно найти уже ничего другого.

Так произошло стремительное возвращение богини из долины Инд, дарующей жизнь растительности (Изображения 16 и 17); и, по-видимому, здесь нас призывают видеть ее в лице каждой женщины этого мира. Она - богиня древа Бодхи, что в легенде об Адаме зовется Евой. Однако в Эдемском саду змей - ее возлюбленный, проклинается, в то время как у древа Бодхи змей поднимается из земли, чтобы защитить от дождя самого Спасителя. Мы также помним, что, когда Паршванатха совершал свою аскезу, из земли также появился змей со своей супругой, чтобы защитить йога от нападок демона. В данном случае супругой, несомненно, была сама лотосоокая богиня, Шри Лакшми, повелительница жизненной силы.

В этом образе пред нами открывается великий мифологический образ, простирающийся как на запад, так и на восток, подобно двум ветвям одного древа: одна из его ветвей олицетворяет познание добра и зла, вторая же - бессмертие. Однако, прежде чем полностью отдаться восхищению этим образом монаха, медитирующего под древом бодхи, что принадлежит богине и олицетворяет центр вселенной, нам следует дождаться еще одной вести. Ведь грядет еще нечто совершенно новое.

 "Это так, Благодатный, что Бодхисаттва Махасатва вооружается великими доспехами и становится тем, кто отправился на большой колеснице", читаем мы в религиозном тексте этого периода, "но ему неоткуда отправляться. Из самой вселенной начинает он свой путь; однако из ниоткуда начинает он свой путь. Колесница его преисполнена всех совершенств; и нет на его колеснице ничего - пуста она. Она не будет нигде находиться, но она будет находиться во всезнании, не получая нигде своего нахождения. И наконец, посредством этой большой колесницы никто не выходит, никто не вышел, никто не выйдет. Что тому причиной? Потому что нет ни того, кому следует отправиться, ни того, ради чего ему следует отправиться, а потому как может кто-то отправиться и куда он должен отправиться?" 

Бодхисаттва Субхути произнес: "О Благодатный, о Почтенный, каково совершенное трансцендентное знание?"

И Благодатный ответил: "Подобно бездне бездонно оно и безгранично подобно космическому пространству, О Субхути, это трансцендентное знание."

Субхути произнес тогда: "Тяжело же, о Благодатный, постичь это знание чрез Просветление."

На что Благодатный ответил: "Именно потому, о Субхути, никто не постигает его чрез Просветление."

 

IX. Путь созерцания

 

В свое время император Хань Мин-ди грезил о том, что некогда желтый народ воцарится на Западе; по крайней мере, так нам говорят. И несмотря на то, что ему прекрасно было известно, что за пределами его божественной империи  (порядок в которой, наряду со всем мировым устоем, он поддерживал, неподвижно восседая на своем обращенном на юг вселенском престоле) не может быть никого, кроме демонов и варваров, он, тем не менее, отправил в те края свое посольство. Так, в о. 100 г. до н.э., посольство это пустилось в путь по исполненному опасностей Шелковому пути, который в те времена пролегал между Римом и Дальним Востоком. И вот, однажды, на встречу им попались два буддийских монаха которые, в сопровождении белой лошади с поклажей из Махаянских текстов и установленного на ней образа Будды, шествовали чрез пустыню в восточном направлении. Возведенный для них монастырь в Лояне был назван в честь животного, которое принесло на себе столько благодатную ношу; именно здесь, в Храме Белой лошади о. 65 г. н.э. начался кропотливый труд по переводу с санскрита на китайский язык.

Само изображение, исходя из датировки, должно было принадлежать к греко-римской школе Гандхары - оно могло быть выполнено из золота и изображать проповедующего Будду. Однако большинство дальневосточных образов Будды нисколько не походят на индийского Гаутаму Будду. Это просто "медитирующие Будды" с характерными внешними признаками, которые, однако, не имеют никакой исторической отсылки вовсе. В их числе наиболее известным и важным можно считать Амитабху - Будду "неизмеримого (а-мита) света (абха)", который известен также как Амитаюс - Будда "беспредельной (а-мита) продолжительности жизни (аюс)", который, будучи, несомненно, творением чисто буддийской мысли имеет, тем не менее, черты, указывающие на изначальное иранское происхождение. 

Амида, как называли этого величественного солярного Будду на Дальнем Востоке, был известен в Китае уже к середине второго века н.э., а в Японии он и по сей день является основным божеством нового религиозного течения Йодо Шиншу. При поклонении этому Будде выбирают путь не "опоры в себе" (японск. джирики: "собственная сила"), но "опоры на милость" (тарики: "внешняя сила, сила другого") Амиды, однако два этих пути не столько отличны, как может предположить себе западный человек, поскольку Будда вовне символически идентичен достижению состояния Будды изнутри.

В махаянском жизнеописании Будды, составленном индуистским поэтом-монахом Ашвагхошей, с которым мы недавно ознакомились, присутствует ряд сцен, которых мы не встречаем в хинаянском Палийском каноне; одна из важнейших имеет место на четвертой неделе празднования Великого Пробуждения, когда, согласно этой версии, пред Благословенным снова предстал его противник Мара. "Ты, о Благословенный," произнес он, "изволишь ли Ты ныне удалиться в нирвану?" Однако Будда Гаутама ответил: "Прежде установлю Я бесчисленное количество обителей Будды." Услышав это, искуситель в ужасе возопил и исчез.

Для любого, кто изучает сравнительную мифологию, махаянское понятие "Буддийской обители" представляет значительный интерес; с одной стороны, понятие это имеет много схожего с западным представлением о рае, с другой же, она не почитается в качестве конечной цели духовной жизни, но является только предпоследней ступенью к достижению истинной цели. Она являет собой нечто наподобие отправной точки к нирване. Подобно тому, как на берегу океана находится огромное количество портов, так и на границе океана пустоты расположены многочисленные Обители Будды. Мы знаем о таких из них, как Обитель Майтреи, Вайрочаны и Гаутамы; там же находится обитель Амиды и, по крайней мере в теории, рай Христа может быть также приравнен к Обители Будды. На самом деле понятие Обители Будды является связующим звеном, которое позволяет члену движения Махаяны объединить любую мифологию, включающую представление о рае, с буддийской, не разрушая, но лишь дополняя и развивая любые локальные формы.

Согласно преданию, Обитель Будды Амитабхи проявилась благодаря благодетельной силе обета, который был принят этим Спасителем, когда он все еще был в положении Бодхисаттвы; обет этот заключался в том, что он отказался от достижения просветления до тех пор, пока не поможет достичь нирваны всем, кто воззовет о его помощи, для чего достаточно произнести его имя всего лишь десять раз. Могущество его было столь велико, что в этот же момент на Западе проявилась его нетленная обитель, "Земля высшего блаженства" (сукхавати), в которой он воцарился вовеки, подобно заходящему солнцу, которому, однако, не суждено зайти - вечно пребывающий  (амитаюс), излучающий неизмеримое сияние (амитабха) на берегу величественного озера лотосов. Любой, кто молит его о помощи, примет рождение среди лотосов этого озера, как цветущих полным цветом, так и скрытых в бутоне, в зависимости от своего уровня духовного развития; ибо в момент смерти не каждый достигает уровня достаточного, чтобы в полной мере воспринять спасительное величие ослепительного сияния.

Когда погибает некто, достигший высочайшего уровня развития, который на протяжение всей жизни придерживался принципа сострадания (каруны), никому не вредил и в должной мере исполнял все религиозные предписания, пред ним, окруженный ослепительным сиянием, предстает сам Амитабха в сопровождении еще двух великих Бодхисаттв: Авалокитешвары по левую руку и Махастхамы по правую. За ними следует бесчисленное количество блистательных Будд, окруженных своими монахами, последователями и бесчисленными богами; за ними можно рассмотреть огромное множество величественных украшенных драгоценностями обителей. Два великих Бодхисаттвы предлагают почившему украшенное алмазами сидение; все поднимают руки вверх в качестве жеста приветствия; Будда Амитабха пропускает через свое тело лучи света; став свидетелем этого величественного зрелища, исполненный великого блаженства, почивший, усаженный на алмазное сидение, в сопровождении величественной процессии отправляется в Обитель высшего блаженства. Повсюду слышатся гимны Учения; все вокруг, включая деревья, травы и прочее, выполнено из драгоценных камней. Пребывая в присутствии всех этих Будд, Бодхисаттв, богов и прочих сиятельных существ, постоянно купаясь в лучах Амитабхи и в полной мере познавая дух смирения, душа получает в свое распоряжение бесчисленное множество медитативных мантр  - так выглядит экспресс курс по достижению нирваны.

На противоположной стороне медали мы находим человека, который на протяжении жизни не достиг совершенно ничего - подлый, лишенный ума, виновный во множестве преступлений, перед смертью он услышал такое наставление: "Если не можешь представить себе Будду, по крайней мере пробормочи Его имя", последовал ему и, произнеся десять раз "Поклонение тебе, о Будда Амитаюс", расстался с телом, узрев в момент смерти золотой лотос, сияющий подобно солнечному светилу, в бутоне которого ему и суждено будет пребывать отныне. "   В таком виде будет пребывать он на озере Обители на протяжении двенадцати эр, получая и поглощая разлитую по его поверхности блистательную милость до тех пор, пока однажды, наконец, лепестки его не раскроются, позволив ему узреть все величие окружающей его водной глади. Тогда услышит он исполненные сострадания голоса двух великих Бодхисаттв, которые дадут ему наставления об истинной сущности мироздания и законах искупления грехов. Мгновенно восприняв это знание он, исполненный радости, направит все свои помыслы на достижение состояния Будды, которого в этот самый момент и достигнет.

Мы видим, что этот образ весьма гуманного чистилища заменяет здесь классическое индийское представление о духовном прогрессе, включающее в себя идею реинкарнации; если бы это учение не датировалось столь ранними числами, можно было бы предположить, что на него некоторое влияние оказало христианство. Однако, исходя из имеющихся данных, мы можем заключить, что влияние это происходит из иранского учения Зороастра, которое, как мы отметили ранее, сказалось также и на видении Данте. "Не следует забывать," говорится в превосходной монографии, изданной не так давно на эту тему,

 

"что первым апостолом, принесшим поклонение Амиде в Китай, был парфянский принц Ань Шигао, и что империя Кушана, где впервые возникло поклонение Амиде, была столь же иранской, сколько и индийской, столь же маздаенской, сколь буддийской." Ань Шигао принадлежал к династии Аршакидов и жил на территории Китая с 148 по 170 гг. н.э. ... Кроме того, важно отметить, что труды по переводу священных текстов и сотворению сакральных образов во втором и третьем веках нашей эры исполнялись в основном в бактрийском и согдийском регионах, заселенных народностью Юэчжи. ... Однако причин стремительного возвышения Амиды следует искать не в Индии, но в промежуточном китайско-индийском регионе, где доминирующее влияние приходилось на иранскую культуру. ... Это вполне объясняет тот факт, что поклонении Амиде, столь распространенное в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, почти не существует в Индии.

 

Доктор Мария-Терезия Маллманн, автор этого важного труда, продемонстрировала в нем, что имена Амитабха и Амитаюс совпадают с традиционным обращением к персидскому богу-творцу Ахура Мазде, который одновременно является богом света и безграничного времени; далее следует отметить, что на всем протяжении обширной области, находящейся под доминирующим персидским влиянием (которое, как нам известно, достигало вплоть до римской армии в Галлии и Британии) мы находим образ божественной триады, напоминающий тот Амитабхи, восседающего в окружении двух стоящих Бодхисаттв. 

Так, например, в Реймсе был обнаружен галло-римский алтарь (Изображение 20), на передней части которого, выполненной в качестве барельефа, изображено рогатое божество, восседающее на заниженном сидении и держащее на своем левом плече мешок, напоминающий рог изобилия, из которого сыпется зерно; перед его сидением, лицом друг к другу, подобно газелям божества долины Инд из Изображения 18, расположены бык и олень, поедающие это зерно. На возвышающимся над ним фронтоне красуется крупная крыса, которая в Индии почитается в качестве ездового животного бога Ганеши, бога(иша) сонмов духов (гана) его отца Шивы.  По каждую руку, правую и левую, этого кельтского божества Кернунна (который в некоторый местах изображается с тремя головами подобно Шиве) расположены боги - Апполон и Гермес-Меркурий, подобно великим Бохисаттвам по сторонам от Амиды.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                         Изображение 20. Повелитель жизни: Франция, о. 50 г. н.э.

 

 

Схожесть этой символической композиции с буддийской триадой, а также многочисленные отсылки к контексту Шива-Будда слишком точно бьют в цель, чтобы считать их случайными совпадениями. Если же теперь вспомнить, что персидский пророк Мани (267-276? гг. н.э.), основатель манихеизма стремился совместить учения Будды, Заратуштры и Христа и что к пятому веку нашей эры манихейские сообщества были распространены на территории от Северной Африки (где его проповедовал сам Святой Августин с 373 по 382 гг. н.э.) до Китая, станет очевидным то факт, что возвышение Амиды не является сколько либо исключительным и выдающимся примером межкультурного синкретизма в этот период возвышения и падения великих воинствующих империй Рима, Персии, Индии и китайской династии Хань. 

Однако культ Амиды по духу своему совершенно отличен от Западного дуализма как персидского, так и христианского откровения. Если рассматривать эти течения поверхностно, то можно обнаружить некоторую общность не только в традиционном плане, но также в образах и основных духовных ориентирах этих верований.  Так, если сравнить христианское представление о цели человеческой жизни с индуистско-буддийским можно обнаружить, что основополагающей идеей наивысшего значения в них выступает приготовление к переходу из своего временного бытия в вечное summum bonum. Те, кто к моменту смерти оказываются неподготовлены к этому, вынуждены будут после смерти пройти нечто вроде "аспирантуры", которая в христианском комплексе представлена чистилищем, а в индуистско-буддийском реинкарнацией. Таким образом, реинкарнация и чистилище гомологичны. Аналогичным образом, в обоих системах мировоззрения те, кто столь погрязли в пороке, что не поддаются никакому очистительному божественному влиянию, остаются в своем нынешнем положении, лишенные возможности достижения высочайшего блага либо испытывая вечные адские муки (христианское видение), либо бесконечно вращаясь в кругу перерождений.

Однако при более близком рассмотрении обеих религиозных систем мы сталкиваемся со значительными различиями. Рассматривая христианскую картину мира в совокупности мы видим, что на нижних ее границах не отводится никакой роли животным, растительным и неподвижным формам жизни, а верхний предел ее заканчивается представлением о Боге. Можно сказать, что Западный образ включает в себя лишь туловище Вселенского существа, которое обсуждалось нами ранее, не выходя за пределы "человека, созданного по образу и подобию Бога" с одной стороны и "Бога, от чьего образа исходит человек" с другой: как бы расплывчато и возвышенно не изображался здесь Бог, в конечном итоге мы всегда наталкиваемся на человекоподобный образ будь то в грубой форме, как это делается в Библии, или же в более тонкой, в качестве некой абстрактной сущности, обладающей в высшей мере такими человеческими качествами, как доброта, милосердие, справедливость, мудрость, гнев и могущество.

Резюмируя, можно сказать, что, если в Западной системе связка Человек/Бог выливается в восприятие вселенной в понятиях практически Эдипова комплекса (добрый отец создает плохого сына, который согрешил и ныне должен обрести искупление), на Востоке антропоморфная символика лишь предваряет более обширную систему образов. И в то время как в рамках антропоморфной символики образ вселенной рассматривается с чисто этической стороны, где она предстает площадкой для наказаний (где болезни, поражения, погодные условия и смерть представлены в качестве божьей кары и испытания, за упущением страданий животных, которые остаются необъяснимыми), для Востока подобная этическая система ценностей отражает уровень детского сада, где только начинается подготовка к поступлению в духовную школу. Кроме того, если в Западном видении чистилище служит достижению конечной цели, summum bonum лицезрения блаженного образа Обители вечного блаженства, то в символике Амиды махаянских буддистов это лицезрение блаженного образа есть не конечная цель, но конечная ступень к тому, чтобы постичь нечто, что находится за пределами всего. Это та ступень, которая позволит выйти за пределы концепций "Человек по подобию Бога - Бог, чье подобие человек" и вселенной, познаваемой разумом. Сам разум здесь должен быть сломлен и растворен в испепеляющем сиянии, что сверху и внизу, вовне и изнутри всего, что он ранее познавал: переживание невыразимого, невообразимого небытия, которое является загадкой всего сущего и в то же время нисколько не загадочно, ибо оно есть мы сами и все то, с чем мы соприкасаемся каждое мгновение нашей жизни.

Таким образом, пребывание человека на земле не воспринимается на Востоке как наказания, а его уход с этой земли не имеет ничего общего с искуплением. Спасительная силы Амиды не имеет ничего общего с искуплением. Назначение ее чисто воспитательное, а не карающее. Цель жизни заключается не в удовлетворении сверхъестественного отца, но в пробуждении естества человека к истине. Для этой цели видение Будды и его Обители вечного блаженства выступают лишь в качестве вспомогательного средства, более эффективного и быстрого, и доступного, несомненно, большему количеству людей.

Так, к примеру, в "Книге наставлений о медитации на Амиду", выдержки из которой уже были приведены мною ранее, способ постепенного построения в уме спасительного образа Будды, его спутников Бодхисаттв и самой Обители вечного блаженства представлен очень подробно и завершается заверением о том, что видение это не есть нечто в действительности существующее где-то на Западе, но нечто отражающее сущность и природу самости медитирующего, а также всего мира, всего сущего в нем и всего того, что находится за его пределами. Более того, по мере дальнейшего чтения этого текста (отрывок, из которого я посчитал необходимым привести ниже) нельзя не заметить, что образность буддийского храма черпает свое вдохновение в символике Дальнего Востока, которое часто неверно понимается на Западе. Образы эти ни в коей мере не идолы - они лишь служат цели поддержки ума медитирующего. И сам медитирующий Будда не есть некое высшее существо, обитающее негде в райской обители или реально существующей Обители вечного блаженства, но лишь образ, маска, представление ума о всепронизывающей загадке всего сущего вообще будь то в миру, в храме, в символике или же в самом верующем.

Урок этот представлен в этом тексте в форме наставления, которое Будда Гаутама дал супруге того великодушного правителя Бимбисары, который предложил Ему часть своей обители, когда Тот в начале своего пути прошествовал в качестве монаха-просителя через его город, и остановился в прилегающей к нему горной обители, чтобы передохнуть*. Правитель этот, будучи уже в преклонном возрасте, столкнулся с тяжелыми временами, ибо его сын, коварный Аджаташатру, заключил в темнице с семью стенами вместе с его женой Вайдехи. Она молила об утешении и тогда Спаситель, Будда, Гаутама Шакьямуни явился ей в видении, восседая на лотосе, выполненном из множества драгоценных камней в окружении двух учеников и целого сонма богов, которые парили над ним, осыпая цветами. Из межбровья Будды блеснул луч, который пронесся по всем мирам всех десяти направлений и, свершив свой путь, замер над головой Будды в качестве золотого столпа размером с гору богов, в котором можно было разглядеть все Обители Будды десяти направлений одновременно. Узрев их, она выбрала Обитель Будды Амитабхи-Амитаюса.

Гаутама произнес: "Те, кто жажду родиться там, должны быть покорны, сострадательны и следовать следующим десяти предписаниям: 1. не убивать, 2. не воровать, 3. не лгать, 4. не терять благочестия, 5. не принимать одурманивающих средств*. Таковы пять предписаний, которым должен следовать каждый, далее же следует пять, которые являются вспомогательными и предназначены для монахов: 6. не принимать пищу в неположенное время, 7. не танцевать, не петь и не посещать театральных представлений, 8. не пользовать ароматическими притираниями, не носить гирлянд и прочих украшений, 9. не спать на высоких или широких кроватях, 10. не принимать денег."

"Далее," произнес Будда, "те, кто желают вступить в эту Обитель должны искать прибежище у Будды, закона и порядка, исполнять все религиозные обряды и полностью сосредоточиться на достижении просветления имея глубокую веру в учение о причинной цепи о двенадцати звеньях, кроме того, они должны изучать и читать сутры и направлять других по этому пути."

Перечислив эти основные понятия, Будда милостиво обратился к королеве: "Ты обычный человек и ум твой ограничен и слаб. Ты еще не достигла божественного видения, а потому можешь видеть лишь то, что расположено перед тобой непосредственно. А потому ты спросишь меня, как можно составить себе представление об Обители Будды. Я объясню тебе это." И тогда он поведал добродетельной и благочестивой королеве о том, как сотворить в уме образ Амитаюса.

На закате солнца надлежало ей сесть лицом в западном направлении, сконцентрировать свой ум на заходящем солнце и удерживать этот образ в памяти. Таково восприятие образа солнца: Первое Созерцание.

Затем ей следовало сформировать в уме образ чистой воды и удерживать его в памяти; после того, как вода была визуализирована, надлежало представить на ней лед, блистательный и прозрачный, а за этим ляпис-лазурь. Из ляписа-лазури в умственном образе ее должна была состоять земля, прозрачная и сияющая как внутри, так и вовне, поддерживаемая золотой колонной, украшенной семью драгоценностями, которая простирается во все восемь направлений земли; на границе каждого из этих направлений сияет сотня драгоценных камней, каждый из которых излучает тысячу лучей, каждый из которых отливает восьмьюдесятью четырьмя тысячами оттенков, которые, отражаясь в ляпис-лазурной поверхности земли, излучают сияние миллиона солнц. Над поверхностью почвы из ляпис-лазури протянуты наискосок золотые верёвки, усеянные драгоценностями семи видов, прямые и светлые. В каждой драгоценности горят пятьсот цветных огней, каждый из которых представляет цветок или луну и звёзды в различных точках пространства.   Поднимаясь высоко в небо, эти огни образуют башню света. В этой башне сто тысяч этажей и каждый этаж построен из сотен драгоценностей. Стороны башни украшены миллиардами цветочных флагов и бесчисленными музыкальными инструментами. Восемь видов прохладного ветра исходят от бриллиантовых огней и заставляют звучать музыкальные инструменты, говорящие о страдании, пустоте, непостоянстве и отсутствии «Я». Таково восприятие образа воды, и оно называется Вторым Созерцанием.

Когда такое восприятие будет сформировано, нужно созерцать его составляющие, один за другим, и сделать их образы ясными и чистыми, так чтобы они никогда не терялись или рассеивались, будут ли  глаза открытыми или закрытыми. За исключением только времени сна, вы должно всегда держать эти образы в сознании. О том, кто достигнет такой степени восприятия, можно сказать, что он смутно видит Обитель вечного блаженства. Таково Третье Созерцание: восприятие образа земли.

Четвёртое Созерцание посвящено драгоценным деревьям Обители Будды: там есть семь рядов деревьев; каждое дерево в восемьсот йоджан высотой. Драгоценные листья и цветы этих деревьев не имеют изъянов. Все цветы и листья состоят из семи типов драгоценностей.  Ляпис-лазурь испускает золотой свет, кристалл - шафрановый, агат - алмазный, бриллианты - свет голубого жемчуга.  Кораллы, янтарь и мириады других драгоценных камней служат для украшения; Верхушка каждого дерева покрыта семью слоями таких сетей. В промежутках между сетями находятся пятьсот миллиардов цветов и дворцовых залов, подобных дворцу Брахмы.  

- В каждом дворце обитают сыновья богов. Каждый небесный ребёнок носит ожерелье из пяти миллиардов камней чинтамани, исполняющих желания. Свет от этих камней распространяется на сотни йоджан, как если бы сотни миллионов солнц и лун были собраны вместе. "Всё это", признается сам Будда,  "невозможно объяснить в деталях."

А ведь мы дошли здесь лишь до Четвертого Созерцания!

Сознание буквально распадается на части, как и должно быть, если вашей целью является Нирвана и вы искренне стремитесь к её достижению.

Однако, поскольку целью данной конкретной работы является не достижение Нирваны, но межкультурный анализ символики, посредством которой народы мира стремились, во времени и пространстве выразить свои интуитивные ощущения того, что невозможно выразить словами и что на Западе выражается в качестве персонифицированного Бога, а на Востоке в качестве безличной Самости или же безличного Небытия я испрошу у любезного читателя, желающего продолжить свой путь с Буддой, разрешения обратиться к Нему, все же, со словами его главного Антагониста (который, как нам известно, и сам есть часть от Будды): "Ты, о Благословенный, изволишь ли Ты ныне удалиться в нирвану?"

Поскольку сейчас мы вынуждены остановиться, чтобы классифицировать все то, что узнали. В нашем труде мы достигли точки, когда весь наш материал рассыпался, подобно Обители Будды, на пятьсот миллионов разноцветных лучей и, несомненно, сложно разобрать каждый из них в подробностях.

 

 

 

 

X. Мир, вновь обретенный, как сон.

 

На Востоке способ визуализации, способствующий проведению ума и чувств за пределы самости, чрез все пороги к новым границам самореализации, с момента написания "Книги наставлений о медитации на Амиду" стремительно развился в некое подобие чрезвычайно гибкой воспитательной техники; теперь этой цели служат не только книги наставлений, но и всевозможные произведения искусства. В нашем систематическом исследовании мы еще не дошли до описания периода, когда эта образная мифология достигла ступени своего высочайшего развития. Однако уже сейчас мы можем составить себе ясное представление о принципах, которые легли в ее основу. И поскольку она переставляет собой не только способ восприятия восточным сознанием вопросов души, но также и наиболее глубокую, обширную, тщательно выверенную и вполне убедительную теорию об устройстве мироздания и практическом применении мифа из всех, что когда либо были произведены в этом направлении, я считаю необходимым, перед тем как продолжить, остановиться на некоторое время, чтобы провести краткий анализ постулатов, послуживших для нее основой. 

Первым значительным из них, который мы уже имели возможность рассмотреть ранее при описании системы мировоззрения джайнов, является отрыв от реальности. Будь то добровольное удаление в лес в качестве монаха, или же некий принудительный force majeure, как, например, заключение в тюрьму, индивидуум должен психологически дистанцироваться от естественного течения жизни, присущего его положению в миру. Так отсекаются все внешние раздражители.

Далее: по мере того, как естественные раздражители уходят на второй план (реальность отсекается), начинается формирование сверхъестественного восприятия (мифической системы образов), на которую направляются все мысли и чувства.

На этом этапе выделяются два направления: I) Отрицательный метод джайнов, последователей философии санкхьи и направления хинаяны в буддизме, требующий, в конечном итоге, полного угасания либо части созданной мифологической системы образов, либо всей ее целиком, которое сопровождается экстатическим вознесением за пределы этого мира с сохранением чувства собственной индивидуальности или же без него. II) Утвердительный метод Обителей Будды, в рамках которого эта мифологическая система образов не только сохраняется в полной мере, но и развивается одновременно в двух направлениях: 1) пустоты небытия (Обитель Будды лишь проекция ума и не более) и 2. действительности (мир, где мы пребываем и есть Обитель Будды).

Так, когда Будда Шакьямуни давал королеве наставление о первых шести Созерцаниях, пред ней, будто бы из ниоткуда, материализовался зрительный образ Амитаюса. Сначала Будда научил ее создавать в своем уме образ солнца; затем воды; потом земли; и, наконец, драгоценных деревьев. "Далее", произнес Будда, "нужно созерцать покрытые лотосами воды той Обители Будды: вода каждого из восьми озер состоит из семи жидких и текучих драгоценностей. Имея своим источником драгоценность Чинтамани, исполняющую желания, эта вода разделяется на четырнадцать потоков, каждый поток состоит из драгоценностей семи видов; стены каналов сделаны из золота, дно устелено песком из разноцветных бриллиантов. - В каждом озере цветут шестьдесят миллионов цветов лотоса, состоящих из драгоценностей семи видов; все цветы имеют в окружности 12 йоджан и точно равны друг другу. Драгоценная вода струится между цветов, поднимается и спадает по стеблям лотосов; звуки текущей воды мелодичны и приятны, они проповедуют истины страдания, не-существования, непостоянства, отсутствия «Я» и совершенную мудрость; проявлены в них также тридцать-два основных и восемьдесят четыре вспомогательных символа совершенства. Далее, золотые лучи, исходящие от камня Чинтамани, превращаются в птиц, отливающих цветом тысячи драгоценностей, которые сладостно поют о Будде, Законе и Порядке. Таков образ воды восьми восхитительных качеств, и он называется Пятым Созерцанием." Далее следует Шестое Созерцание - последнее из них, предваряющее появление Будды Амитаюса. "В каждой части Страны Крайней Радости находятся пять миллиардов драгоценных дворцов. В каждом дворце бесчисленные боги исполняют музыку на небесных музыкальных инструментах.  Там есть также музыкальные инструменты, висящие в открытом пространстве, подобно драгоценным знамёнам в небе; они сами по себе издают музыкальные звуки, миллиардами голосов напоминающие о Будде, Дхарме и Сангхе. Когда такое восприятие будет завершено, его можно будет назвать грубым видением драгоценных деревьев, драгоценной почвы и драгоценных озёр Обители высшего блаженства. "Тот, кто увидит эти образы," произнес Будда,  "освободится от последствий неблагих деяний, совершённых на протяжении бесчисленных перерождений и после смерти он наверняка возродится в этой чистой Обители."

Теперь ум полностью очищен от материальных образов деревьев, земли, озер, воздуха, птиц, колонн и драгоценностей, которые окружали его в земной жизни и они заменены духовными образами; так подготовлена в уме площадка для появления Амиды и вот - узрите его явление!

Даже одной лишь беседы об этих высоких вещах, которую Будда Шакьямуни вел с королевой Вайдехи, было достаточно, чтобы призвать на место солярного Будду Амитаюса, который проявился там, в центре колонны, под звуки небесной музыки в окружении двух великих Бохисаттв - Авалокитешвары по левую руку и Махастхамы по правую; от них исходило столь ослепительное сияние, что все окружающие не могли практически ничего разглядеть. Оно было в сто тысяч раз сильнее, чем свет солнца. Тогда королева приблизилась к Будде Шакьямуни и склонилась к его стопам, после чего он поведал ей о том, как в будущем надлежит людям медитировать на Будду Амитаюса.

Образ для созерцания, раскрытый королеве Буддой, читатель может наблюдать выраженным в многочисленных буддийских произведениях искусства будь то в Индии, Тибете, Китае, Корее или Японии. Несложно будет ему и уловить также, что если взгляд ценителя искусства направлен в основном на оценку эстетических форм, то взгляд исполненного веры на этом не останавливается, ибо он видит, или, по крайней мере, стремится узреть на месте каменя, дерева или краски и бронзы землю, выполненную из семи драгоценностей, на которой покоится лотос, сияющий безграничными оттенками, каждый лепесток которого усеян огромным количеством драгоценностей и пронизан восьмьюдесятью четырьмя тысячами жилок, каждая из который испускает из себя восемьдесят четыре тысячи сияющих лучей. На верхушке лотоса находятся четыре изысканных знамени, сами собой возникающие и подобные ста миллиардам вершин Вселенской горы. Сами вершины знамён подобны дворцу бога Смерти, они также украшены пятью миллиардами прекрасных и удивительных жемчужин. Каждая из этих жемчужин испускает восемьдесят четыре тысячи лучей, и каждый из этих лучей переливается восьмьюдесятью четырьмя тысячами оттенков золота. Это золотое свечение наполняет собой драгоценную землю и трансформируется в различные образы. В одних местах оно превращается в бриллиантовые чаши, в других - жемчужные сети, в третьих - разнообразные цветочные облака. Во всех десяти направлениях оно трансформируется в соответствии с желаниями, выполняя работу Будды. Таков образ цветочного трона, и он называется Седьмым Созерцанием. 

И вот он, наконец, кульминационный образ: главная драгоценность среди того огромного множества драгоценностей, что вплетены в эту драгоценную сеть; воистину та единственная жемчужина Азии, целью лицезрения которой и служат все эти многочисленные грани метафорического созерцания. Теперь площадка и сидение подготовлены. Пришло время узреть самого Амитаюса. Касательно природы этого Будды нам поведано следующее: Шакьямуни 

"Каждый Будда Так ушедший [татхагата] - это тело Вселенной (Дхарма-кая). 

- Потому он может войти в сознание и мысли всех живых существ.  Поэтому, когда ваш разум формирует видение Будды, он становится отмеченным тридцатью двумя главными и восьмьюдесятью второстепенными знаками совершенства, пребывающими в Будде. Сознание, что создаёт Будду, это сознание и есть Будда. Воистину, уже сейчас твое сознание подобно Будде. Истинное и всеобъемлющее знание Будды - это океан, из которого возникают сознание, мысли и образы."

В свете сего основополагающего постулата, составленного на санскрите в период Кушана, переведенного в о. 424 г. н.э. на китайский и известного ныне в каждом храме, посвященном солярному Будде Амитабхе будь то в Китае, Корее или Японии читатель сможет понять, почему со времен первых изображений Будды произошел столь стремительных отход от реалистично изображенных Будд-наставников как раннего греко-римского стиля Гандхары, так и местного индуистского стиля Матхуры  - отход, который очень скоро перенес образ Будды с плоскости бодрствования в сферу исполненного посвятительных образов сна. Солярный ореол, изображаемый за головами Будд гандхарского типа, изначально является иранским, зороастрийским мотивом; приблизительно в это же время он был также распространен и на Западе, в виде греко-римского иконографического стиля ранних христиан. Однако если изображение Христа с течением времени приобретало черты все большей реалистичности, то изображение Будды напротив, стремительно развивалось в противоположном направлении. Выразительная драпировка одежд по греческому типу и аполлоновские черты лица в гандхарском стиле постепенно начали отступать, более того, сам силуэт Будды был несколько сдвинут на задний план, как бы призывая созерцательный ум также сдать свои позиции. Как заявил Генрих Циммер: "Внешность превратилась в видимость. В произведениях позднего гандхарского стиля вы не увидите более личности из плоти и крови, но лишь сущность, будто бы вот вот готовую ускользнуть от вашего взора." В этот же период в пятом веке нашей эры, когда классический период Индии достигает своего апогея, видоизменяется также и матхурский стиль: солярный ореол здесь увеличивается до колоссальных размеров, будто бы свидетельствуя об изумительности лотосной Обители. Вслед за этим мы наблюдаем на всей территории Азии бурный прорыв творческой деятельности, равного которому не существует в человеческой истории. На территории Матери Индии это вдохновение буддийскими мотивами по цепной реакции привело к формированию новой вселенной пост буддийского индуизма, которому предстояло вскоре поднять на обсуждение совершенно новый философский вопрос, стать наиболее распространенным на территории Индии и создать свой собственный, исполненный пышной чувственности стиль в искусстве.

 

"Вступив в место, где находятся индийские скульптуры [пишет Циммер], вы тут же будете поражены той умиротворенной неподвижностью, которая от них исходит, даже когда сам сюжет в высшей степени динамичен. От них веет духом умиротворения, который усмиряет страсти в уме созерцающего, вынуждает его замедлиться и одаривает его безмолвием, как внешним, так и внутренним. Эти произведения искусства не служат цели вдохновения или сподвижения к приятной беседе; не претендуют они также и на статус прекрасных. Они пребывают в своем собственном мире; здесь даже сам Будда, поднимающий свою раскрытую ладонь или же держащий ее на коленях скорее случайно предстает нашему взору, чем ожидает нас намеренно, а в жесте его рук заключено его бытие в области его собственной энергии, а не благословение по отношению к созерцающему. В своем невозмутимом бытии он не замечает нашего существования."

 

Так, в произведениях из камня, глины, дерева или бронзы достигается эффект полной отстраненности, которого, казалось бы, можно достичь только в тонкой, излучающей синие драгоценной материи сна. В этих произведениях вы не найдете ничего, что указывало бы на их создателя. Нет в них также и подражания природе и реально существующим явлениям. Он, суть, выражение сознания - "так пришедшие", татхагата из самых его глубин, дабы пробудить нечто столь же глубинное в сознании созерцателя, а не потешить его взор яркими образами. Более того, они даже не поддаются моральной оценке (как нам вскоре предстоит убедиться). Ибо подобного рода произведения исходят из области за пределами рационального горизонта, а потому они не могут быть судимы по социальным, этическим и эстетическим меркам; на самом деле, именно от этой то потребности судить, которая исходит из области нашего повседневного существования, они и намерены освободить нас. Попытки отгородиться от них подобным образом станут лишь преградой на нашем пути к приобщению к их могуществу. Или, другими словами: подобного рода попытки служат защите нас от переживания нуминозного опыта, который безжалостно разрушает все наши самоуспокоительные представления о сути вещей.

 

"Тот, кто хочет созерцать Будду Амитаюса," сказал Будда Шакьямуни короле, чей ум более не был ограничен никакими рамками, "должен сначала сформировать видение его формы. Будут ваши глаза открыты или закрыты, вы должны постоянно видеть этот образ, цветом подобный золотому песку реки Джамбу, сидящий на лотосовом троне, описанном выше. Когда такое видение будет обретено, вы сможете ясно и отчётливо видеть все украшения этой Обители Будды Когда вы пройдёте через этот опыт, далее вы должны сформировать образ другого великого цветка лотоса, который находится с левой стороны от Будды и еще один такой же по правую сторону от Него.  Сформируйте образ Бодхисаттвы Авалокитешвары, сидящего на левом лотосовом троне, золотым цветом в точности подобного Будде.  Сформируйте образ Бодхисаттвы Махастхамы, сидящего на правом лотосовом троне. Когда такое видение будет обретено, практикующий услышит звуки текущей воды и драгоценных деревьев, голоса гусей и уток, проповедующих непревзойдённый Закон.  Будет ли он погружён в сосредоточение или выйдет из него, он постоянно будет слышать этот чудесный Закон."

Более того следует отметить, что помимо двух Великих Бодхисаттв по левую и правую руку от Него, каждый из который достигает ростом в восемьсот тысяч ньют* йоджан, в ореоле Авалокитешвары можно заметить еще пять сотен Будд, каждый из которых окружен таким же количеством Бодхисаттв, которые, в свою очередь, окружены бесчисленным количеством богов, а в его головном уборе пребывает еще один Будда двадцати пяти йоджан ростом. Из завитка волос между Его бровями изливается восемьдесят четыре вида лучей, каждый из которых порождает бесчисленных Будд в сопровождении Бодхисаттв которые, различно видоизменяясь, наполняют мир во всех четырех направлениях. На головном уборе Махастханы сияет пять сотен драгоценных цветков, каждый из которых поддерживает пять сотен драгоценных дворцов, в каждом из которых можно обнаружить все Обители Будд всех десяти направлений света. Когда он ступает по земле все десять направлений света содрогаются, а из мест сотрясения земли проявляются пятьсот миллионов драгоценных цветов. Ладони этих исполненных сострадания Бодхисаттв отливают различными оттенками, кончики их пальцев украшены восьмьюдесятью четырьмя изображениями, каждое из которых выполнено из восьмидесяти четырех цветов, каждый из которых изливает восемьдесят четыре тысячи лучей. Этими драгоценными ладонями они заключают в объятия все сущее.

Таков славный образ пустоты собственного небытия, которое познается здесь как непреходящая слава всего сущего. Толстые застенки тюрьмы материи начинают таять. Вот перед нами уже драгоценные ладони Бодхисаттв и мир, который ранее представлялся бренной юдолью, ныне предстает в образе Обители Будды. "Не должно человеку иметь представления о предмете, как не должно иметь ему не-представления о предмете" читаем мы в одном из самых известных махаянских текстов; и далее следует продолжение:

 

 

Звезды, тьма, светильник, иллюзия, иней, пузырь на воде, 
Видение, вспышка молнии иль облако:   
Так и должно взирать на сей мир.
 

Так, преображенная, возвращается лотосоокая богиня, в чьем бутоне зародился этот мир - та, на чьем цветке, отливающем бесчисленными оттенками, восседает сам Будда; та, в чьих бутонах находят прибежище даже существа не достигшие ничего, лишенные ума, подлые, виновные в многочисленных злодеяниях, они все же удостаиваются права получить знание о собственном величии; та, что проявлена во всех тех женственных сущностях, которые столь отвергаемы джайнами и монахами ордена хинаяны. Впервые она появляется, как мы наблюдали, в произведениях раннего буддийского искусства в качестве наиболее выделяющегося образа в обрамлении сакральных ступ; ибо, как сказано в махаянском тексте:

 

сарвасьям эра майанам
стримайаива вишишьяте 
 

"Из всех иллюзорных образов женщина является наиболее выделяющимся." А посему ее роль заключается в умножении сначала в представляемой, а затем действительной сфере; она - суть путь к освобождению, Обитель Будды par excellence, в чьей иллюзорной природе единственно может быть проявлено в своей сущности сострадание (каруна) нирваны. Как Будда является символом пути отрицания, так она - первейший символ пути утверждения. Будучи олицетворенным проявлением всего поразительного, что есть в нашем мире, она совмещает в себе и цель и средство её достижения.

 

 

Другие главы перевода

23
1. Изначальная мифология. Пролог. К естественной истории Богов и героев

8 января 2017 г.

2. Глава 1. Психология Мифа. Введение. Урок маски

7 марта 2017 г.

3. Глава 1. Загадка врожденного образа

7 мая 2017 г.

4. Глава 2. Отпечатки Опыта

7 августа 2017 г.

5. Глава 3. Культурная область высоких цивилизаций

4 сентября 2017 г.

6. Глава 4. Область обреченных на заклание царей

7 декабря 2017 г.

7. Глава 5. Ритуал Любви-Смерти

8 декабря 2018 г.

8. Глава 6. Шаманизм

8 января 2019 г.

9. Глава 7. Повелитель животных

8 февраля 2019 г.

10. Глава 8. Палеолитические пещеры

8 марта 2019 г.

11. Глава 9. Мифологические этапы палеолита

7 апреля 2019 г.

12. Глава 10. Мифологические этапы неолита

8 июня 2019 г.

13. Заключение. Функционирование мифа

7 июля 2019 г.

14. Том 2. Глава 1. Отпечатки четырех великих Культур

7 августа 2019 г.

15. Том 2. Глава 2. Города Бога

8 сентября 2019 г.

16. Глава 2, часть 2. Города Бога

4 ноября 2019 г.

17. Глава 3. Города людей

8 февраля 2020 г.

18. Глава 4. Древняя Индия

8 февраля 2020 г.

19. Глава 4

8 марта 2020 г.

20. Глава 4 — окончание

8 апреля 2020 г.

21. Глава 5 Джозеф Кемпбелл "Маски бога"

24 июля 2020 г.

22. Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога.

25 июля 2020 г.

23. Глава 6. Наследие Рима

8 сентября 2020 г.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

мифология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"