Перевод

Глава 2, часть 2. Города Бога

Маски Бога

Джозеф Кэмпбел

Маски Бога

Глава 2 часть 2

Города Бога

  1. Мифическая Идентификация

 

В конце прошлого века в Абидосе, Верхнем Египте был обнаружен, скрытый песками, ряд совершенно поразительных захоронений и, хотя все они подверглись безжалостному разграблению, исследователям все же удалось по крупицам восстановить характер мифологической составляющей, в рамках которой они были организованы.[1] Самые ранние из них принадлежат к пре-династическому периоду о.2900 г. до н.э. и несколько превосходят по размеру захоронение в Гиераконполисе, однако внутри них не обнаружено ни мозаики, ни какой либо иной росписи. Каждая из них была около 20 футов в длину, 10 в ширину и 10 в глубину, а стены были выложены лишь одной кладкой кирпича толщиной в 11 дюймов. Однако следующая по хронологии гробница имеет уже совсем иные, разительно отличающиеся габариты: 26 на 16 футов со стенами толщиной в 5-7 футов. Для поддержания деревянных панелей, которыми была выделана гробница изнутри, служили деревянные колонны - по пять на каждой стороне и по одной в углу, а в отдельной камере этой внушительной гробницы, уходящей примерно на 80 ярдов в северо-восточном направлении было сделано еще одно, несколько пугающее открытие: подземный комплекс из тридцати трех небольших отдельных гробниц, каждая из которых была огорожена барьером из кирпичей с несколько выделяющейся по размеру гробницей в дальнем конце и двумя, разительно выделяющимися - в ближнем, общим количеством тридцать-шесть. Определенно, здесь имело место нечто значительное. И нам точно известно что. Так как мы знаем, что эта гробница с прилегающим к ней некрополем принадлежит правителю Нармеру.[2] Поблизости расположена и вторая гробница аналогичных габаритов, принадлежащая некоему правителю Шма, однако некрополя при ней нет. Однако за ней следует еще одна гробница таких же размеров с двумя крупными вспомогательными захоронениями принадлежащая некоему фараону Аха-Мену, которого некоторые авторитеты отождествляют с Менесом.[3] Таким образом, перед нами встает вопрос о том, кто же из этих трех фараонов был первейшим, объединившим Две земли египетские; но, по крайней мере, нам точно известно, кто находился во вспомогательных захоронениях при этих гробницах.

В 1913 - 1916 годах профессором Джорджем Рейзнером были обнаружены поразительные свидетельства, которые позволили пролить свет на характер ритуалов, которыми сопровождалось захоронение правителя в Древнем царстве Египта
 (о.2850-2190 гг. до н. э.). Это случилось во время раскопок египетского захоронения, которое тянется вдоль Нила на протяжении около двух акров и почти не подверглось разграблению. Расположение его на территории Нубии, которая о. 2000-1700 гг. до н. э. являлась процветающим регионом, через который проходило большинство торговых маршрутов и, в частности, поставки золота на север, говорит нам о многом. Отметим, что согласно датировке, это захоронение приходится на период Среднего царства (2052 - 1610 гг. до н. э.), когда ритуалы подобного рода уже вышли из практики (по крайней мере, насколько нам известно) в основных центрах цивилизации Египта. Однако, по-видимому, в былые дни, также, как и сейчас, народ, проживающий в провинциальных регионах, далеких от развращающего влияния больших городов, стремился оберегать старые добрые традиции и присущие им ритуалы.

Захоронение, о котором идет речь, представляет собой огромный некрополь, который служил по своему прямому назначению на протяжении около трехсот лет и включает в себя как многочисленные маленькие и скромные могилы, так и впечатляющее количество огромных курганов, один из которых доходит до ста ярдов в диаметре. И в каждой из них, без исключения, были обнаружены свидетельства человеческого жертвоприношения, в частности - жертвоприношения женщин: супруги покойного или же, в случае более пышных захоронений - целого гарема со всеми его служащими.

Главное тело (всегда мужское) обычно уложено на правый бок с южной стороны захоронения, в основном - на кровати с деревянным подголовником, головой на восток, лицом на север (в сторону Египта) с ногами, слегка согнутыми в коленях, правой рукой, подложенной под щеку и левой, покоящейся на правой так, что создается впечатление, что человек просто уснул. Вокруг тела обычно уложено оружие и личные предметы, определенные предметы туалета и бронзовые принадлежности, опахало из страусиных перьев и сандалии из сыромятной кожи Тело было полностью укрыто шкурой (обычно бычьей) и ножки кровати также были выполнены в форме копыт быка. Одежды покойного были вытканы из льна и рядом с ним, а также вдоль стен, стояли многочисленные глиняные сосуды.

Здесь особенно следует обратить внимание на тот факт, что ложе покойного возвышалось на бычьих ногах, а он сам был укрыт бычьей шкурой. Сэр Флиндерс Петри в своем отчете о ходе раскопок комплекса разграбленных гробниц, обнаруженного им в Абидосе, отметил, что среди остатков похоронной атрибутики, которые удалось отыскать, были обнаружены многочисленные обломки предметов мебели (табуретов, кроватей, кушеток и т.д.), ножки которых имитировали бычьи;[4] отметим, что ближе к V династии (о. 2350 г. до н.э.) на смену копытам быка пришли львиные лапы. Примерно к этому же периоду практика человеческих жертвоприношений также полностью прекратилась. Теперь гробницы возводили из камня, а не кирпича и святилища, возвышающиеся над ними, были посвящены новому божеству солнца Ре, которому сам фараон воздавал почести как своему отцу, царящему на небесах (далеко от подземных и мрачных могильных чертогов). Начиная с этого периода, фараону возносили почести как "доброму богу", в то время как в периоды с I по IV династии он был известен как "великий бог", который, будучи проявленным верховным вселенским божеством, не преклоняется ни перед кем, кроме себя.[5] Похоже, что эпохальные полвека, которые растянулись между основанием Первой династии в о. 2850 . до н.э. и падением Пятой династии в о. 2350 г. до н.э. сопровождались развитием и трансформацией культа могущественного быка\\фараона, который не был отражен в письменных источниках, но оставил свой след в безмолвных гробницах покойных, но бессмертных фараонов, отправлявшихся в свой последний путь в сопровождении всего двора.

Во всех без исключения захоронениях нубийского некрополя само тело покойного и его атрибутика занимали лишь малую часть строения. Все остальное помещение было занято телами его спутников, количество которых варьировалось от одного до дюжины с небольшим в небольших захоронениях и от пятидесяти до четырех-пяти сотен в более крупных. В громадном кургане размером не менее ста ярдов, который был упомянут нами ранее, имелся длинный тоннель, проходивший с востока на запад через центр сооружения от которого расходились по периферии многочисленные кирпичные стены, буквально забитые скелетами. В могилах были также обнаружены многочисленные останки баранов. Интересно, что в отличие от положения главного тела, которое всегда покоилось в спокойной позе, все остальные были уложены абсолютно хаотично. Несмотря на то, что большинство также было уложено на правый бок и лицом на восток, тела их были скорчены всевозможными образами и редко какие из них отличались полувытянутой позой, характерной для главного тела. Руки их обычно были прижаты к лицу или горлу или просто сильно сцеплены; некоторые держали себя за волосы. "Эти дополнительные тела," пишет профессор Рейзнер, "я называю жертвоприношениями."[6]

 

Как в маленьких, так и в более крупных захоронениях подавляющее большинство жертв составляли женщины, из которых одна, убранная украшениями особенно тщательно, всегда располагалась либо напротив ложа покойного, либо прямо в нем, под шкурой вместе с ним. "Все, кто уложен в одном захоронении," объясняет профессор Рейзнер, посвятивший раскопкам и изучению этих гробниц множество лет, "представляют собой семейную группу ... состоящую из членов семьи покойного, однако не обязательно всех." Что касается крупных курганов, где количество жертв увеличивалось прямо пропорционально размеру памятника, можно с уверенностью заявить, что даже такие цифры, как четыреста или пятьсот не являются слишком уж чрезмерными для гарема, скажем, египетского чиновника в Судане. Большую часть жертв в таком случае составляют женщины и дети, но за ними следуют также и мужчины служащие и охранники, многие из которых могли быть евнухами, однако проверить этот факт не представляется возможным.

Покойный [напоминает нам профессор Рейзнер] управлял областью, через которую проходили главные маршруты поставок золота в Египет, а с учетом удаленности региона от Фив и Мемфиса, являлся практически единоличным правителем и независимым наместником фараона, до тех пор, пока выплачивал дань ему. При таком раскладе, учитывая то, что мы имеем дело с Востоком, размер гарема, включающий, помимо самих женщин, еще слуг и многочисленное потомство, мог вполне доходить до пятисот человек, если не больше. Таким образом, назначение дополнительных тел, как в небольших гробницах, так и в крупных захоронениях, идентично. И те и другие представляют собой массовые семейные захоронения, заложенные в один день, различающиеся лишь по масштабу, соответствующему роли и значимости главного покойника.

В итоге мы получаем захоронения, включающие в себя, помимо тела главного покойника, также членов его семьи в лице женщин и детей, а также их прислужников; нам известно, что все они захоранивались в один день и в одной и той же могиле; что случай это не единичный, но закономерно воспроизведенный в каждой из обнаруженных гробниц, которых в одном только Египте насчитывается около четырехсот; а также что практика эта, по всей видимости, существовала на протяжении нескольких сотен лет: в таком случае уместным будет задуматься о том, какого рода опыт мог сподвигнуть зарождение обычая в первую очередь. Можно сразу же откинуть теорию о том, что это могло явиться следствием военных действий; также сложно серьезно воспринимать идею о том, что причиной могло явиться последовательное истребление семей, одной за одной, по политическим причинам или вследствие нарушения ими закона; да и заболевания, которое могли бы столь тщательно и планомерно выкашивать семью за семьей на протяжении многих поколений, современной науке не известно. На данный момент нам известно о существовании лишь одного обычая, просуществовавшего до наших дней, в рамках которого вся семья (или ее часть) отправляется в иной мир наряду с покойным. Обычай этот, в рамках которого жена покойного добровольно всходит (либо насильно отправляется) на погребальный костер супруга, имеет широкое распространение, однако наиболее популярен в Индии, где носит название сати.  Размышляя над этим вопросом на протяжении нескольких лет, я пришел к выводу, что на данный момент не существует никакого другого обычая, кроме этого, который мог бы столь же полно осветить все моменты, касающиеся захоронений в Керме.[7]

 

Так перед нами предстает загадочная закономерность, которая должна заинтересовать каждого, кто всерьез занимается сопоставлением древних обычаев Египта, с теми в Индии и на Дальнем Востоке; а именно, факт существования многочисленных аналогов, которые снова и снова предстают нашему вниманию.

Так, например, ключевое положение коровы в Палетке Нармера очевидно. Индийские письменные источники полнятся многочисленными религиозными и любовными воззваниями к корове и всегда она предстает перед нами в образе нежной и возлюбленной матери, "поэмы жалости", выражаясь словами Ганди.[8] Уже в Риг Веде (о. 1500-1000 гг. до н.э.) богиня Адити, мать полубогов, предстает в форме коровы.[9] Во время проведения ритуалов корове церемониально присваивалось имя этой богини.[10] Ее почитали как "всеподдерживающую",[11] "распространенную всюду,"[12] мать бога солнца Митры и повелителя правды и вселенского порядка Варуны;[13] также она является и матерью Индры, правителя полубогов, к которому часто применимо обращение "бык"[14] и который является в Индии архетипом вселенского правителя.  Индуизм в более поздний период, с его тантрическими и пураническими традициями (о. 500-1500 гг. н.э.) характеризуется бурным развитием ритуалов и мифологий, посвященных Вишну и Шиве, в рамках которых Шива идентифицируется с быком, а Вишну - со львом. Ездовым животным Шивы является белый бык Нанди, статуи которого неизменно присутствуют во всех храмах, посвященных ему; особенно выделяется храм в Махабалипурам, неподалеку от Мадраса (Береговой храм, о. 700-720 н.э.),[15] где их огромное множество, выступающих в качестве своеобразного ограждения храма. Супруга же Шивы, богиня Сати (произносится как Сути), принесшая себя в жертву, руководствуясь любовью и верностью к мужу, выступает в качестве образчика идеальной индийской жены. И, наконец, индуистский мифологический образ идеального вселенского правителя чакравартина), чьи владения ограничены лишь горизонтом, путь которого предваряется  вращающимся (вартати) солнечным диском (чакра), символизирующим его божественный авторитет и открывающим путь ко всем четырем направлениям, наделенного с рождения тридцатью двумя великими признаками и многочисленными вторичными , после смерти которого над его останками должен быть возведен великий курган (ступа),[16] вне всяких сомнений является достойным аналогом египетского фараона в изначальном, более древнем понимании его фигуры.

Подобного рода параллели нельзя считать результатом случайного стечения обстоятельств. Они - проявление тесно взаимосвязанных, культуроформирующих мифологических признаков, складывающихся в ядро, которое подлежит самому тщательному рассмотрению любым, кто всерьез посвятил себя сравнительному изучению культуры, мифологии, религии, искусства или философии.

Сегодня в Индии мы встречаемся с этим бессмысленным, очевидно жестоким ритуалом сати, который процветал в далеком прошлом в Египте и который, как мы увидим позднее, также практиковался в Китае на заре его истории. Основываясь на свидетельствах царского захоронения в Ур мы можем установить его существование в Месопотамии, кроме того, в Европе также были обнаружены характерные признаки. Что же сподвигло человека, переживающего расцвет и процветание величайших цивилизаций, возложить все понятия гуманности и здравого смысла (наряду со своей фундаментальной, биологически обусловленной волей к жизни) на алтарь мечты?

Были ли те мертвецы, чей сон мы столько грубо потревожили, вломившись в их обители, добровольными жертвами или же их вынуждали принять на себя эту роль.

"В том случае, если бы жертвы были убиты до помещения их в захоронение," пишет профессор Рейзнер, "их наверняка аккуратно уложили бы в одинаковых позициях, на правый бок, головой на восток, с правой рукой, подпирающей голову и левой, покоящейся на локте первой." Однако лишь совсем немногие были обнаружены в подобном положении, подавляющее же большинство расположено в совершенно хаотичных позициях, которые, цитируя профессора, "свидетельствуют о том, что жертвы испытывали страх, болезненные судороги, лежали в ожидании смерти или же испытывали иной спектр чувств, естественный для любого здорового человека, переживающего, будучи в сознании, смерть от удушья."

Наиболее часто встречаются положения, когда человек прячет лицо в ладонях или же, одна рука закрывает лицо, а вторая зажата между ногами. В трех случаях люди держались за шею с задней стороны, рука при этом проходила через грудь. Другая уткнулась головой в сгиб локтя, "поза,"отмечает профессор Рейзнер, "наиболее явно характеризующая ее душевное состояние в момент захоронения." Еще один, хоть и был уложен на правом боку, клонился правым плечом к спине, а в правой руке его, прижатой к груди, было зажато опахало из страусиных перьев, которым он накрывал лицо, в то время, как левой рукой он сжимал правое предплечье. Было обнаружено два тела, прислоненных друг к другу лбами, так, будто они пытались утешить друг друга. Один сжимал в кулаке правой руки нити головного убора из бусин; такое положение встречается довольно часто. В одном из захоронений жертвенная дева, обнаруженная на кровати под шкурой быка, лежала на спине; ноги ее были широко разведены, левая рука судорожно схватилась за грудь, а вторая сжимала правую тазовую кость, голова же ее склонилась к левому плечу. В другом захоронении бедняжка забилась под кровать, где мучительно долго переживала муки удушения. Исходя из положения ее ног, удалось выяснить, что изначально она постаралась лечь как положено, на правый бок, головой на восток, однако затем повернулась на живот, при этом голова ее, вместо севера, развернулась лицом на юг. Левой рукой она сжимала ягодицы, а правой, по всей видимости, схватилась за левую ногу. Кровать была совсем невысокая, поэтому, она не могла повернуться, не выпрямив при этом ног, а это, в свою очередь, было невозможно, так как для этого пришлось бы вытянуть их за пределы кровати, сразу за которой шла каменная кладка. Еще захоронение - и снова мы видим женщину, укрытую шкурой быка (единственную в своей камере), покоящуюся у изножья кровати; она повернулась на спину, правая ее рука сжимает правую ногу, а левая судорожно вцепилась в грудь.[17]

Однако, несмотря на столь явные свидетельства страданий и даже панических припадков, переживаемых жертвами в моменты агонии от удушения, не следует полагать, что их общее моральное состояние было схоже с тем, какое мы можем представить, поставив себя на их место. Отношение к принесенным в жертву не было личностным; то есть, их не выделяли по некоему классовому, либо групповому признаку, по их добродетелям или индивидуальным достижениям, полученными в ходе их жизни. Они - частицы большего целого; и лишь безоговорочное покорение этому неизменному высшему принципу придавало и жизни хоть какую-то значимость.

Существует индийский термин, который способен в полной мере описать это абсолютное, добровольное принятие своей доли. Корень этого слова - санскритский глагол сат, который, преобразуясь в существительное сатья, означает "истина; сущая, подлинная и откровенная, категорический императив, гарантирующий раскрытие сути (паруса), самости ума и его отождествления с "бытием"; верность, благородство, чистота и благость", а также "реализованность, достижение", в то время, как антоним этого слова асат имеет значения "иллюзорный, ложный", а также коннотации "неверный, злотворный, порочный", и, при употреблении в женском роде, асати - "неверная, нечестивая жена." Таким образом, сати, то есть женское выражение принципа сат - женщина, которая есть на самом деле, должным образом отыгрывающая свою женскую роль: она не только доброчестива и верна в этическом плане, но истинна и реальна в онтологическом. Ее благородная смерть - последний шаг к достижению своей истинной сущности.

Мы можем заглянуть в тихий омут архаической души востока, пронизанный этим чувством трансцендентного переживания своей самости, ознакомившись с несколько ужасающим, однако весьма познавательным рассказом об обряде сати, имевшем место в Индии в недавнем прошлом, 18 марта 1813 года. Рассказ об этом событии содержится в докладе некоего британского капитана Кемпа, лично присутствовавшего при проведении жертвоприношения одному из первых миссионеров в Индии, преподобному Уильяму Уорду. Случилось, что один из самых молодых и лучших работников капитана по имени Вишванатха заболел. Спустя совсем недолгий промежуток времени астролог заявил, что он находится на пороге смерти и его отнесли на берег Ганги умирать. Его полностью погрузили в грязные воды Ганги, однако это его не добило, а потому его вернули на берег и оставили там под испепеляющими солнечными лучами. Затем его снова погрузили в реку, а потом снова вернули на берег; спустя тридцать шесть часов подобных махинаций он, наконец, отдал душу Богу; его жена, юная цветущая девушка шестнадцати лет, услышав о его кончине"пришла в отчаянную решимость", пишет капитан, "быть сожженной заживо вместе с трупом." Британский офицер отчаянно пытался донести до нее, а затем, до ее матери, что подобного рода решение - чистой воды безумие, однако не встретил и намека на сомнение или сожаление с их стороны. Итак, некоторое время спустя, молодая вдова в обществе близких друзей отправилась на берег реки, где лежало тело и там ей вручили веточку мангового дерева, приняв которую она полностью отрезала для себя все пути отступления.

 

К восьми вечера, [продолжает капитан] труп, в сопровождении самоотверженной жертвы, был перенесен на земли, находящиеся за пределами моих владений, куда направился и я, чтобы стать свидетелем преступного деяния, в реальность которого я все никак не мог поверить. Тело уложили у реки и, тем временем, подготовили круглое углубление в земле около пятнадцати футов в окружности и пяти-шести глубиной, куда затем (после прочтения некоторых мантр) его и поместили в сидячем положении, лицом на север, а ближайший родственник поднес зажженный пучок соломы к его голове. Затем молодая вдова выступила вперед и, обойдя могилу семь раз с восклицаниями "Хари Бол! Хари Бол!" (в этом ей вторила окружающая толпа)  спустилась в нее. Я подошел на расстояние около фута к могиле, чтобы посмотреть, не отразилось ли на ее лице или в ее поведении следов сопротивления или горя. Она уселась рядом с мужем, лицом к его спине, обнимая труп левой рукой и уложив голову ему на плечо; вторую руку она положила на голову себе, при этом указательный палец был вытянут и совершал круговые движения. После этого их начали засыпать землей, а двое мужчин спустились в могилу, чтобы тщательно утрамбовывать ее ногами вокруг находящихся внутри, что они делали очень тщательно, подобно тому, как садовник, пересаживая свое любимое растение на новую почву; так продолжалось до тех пор, пока земля полностью не засыпала могилу (пожалуй, над ней даже образовался холмик двух или трех футов в высоту). Перед тем, как ее голова скрылась под землей, у меня была возможность снова проверить наличие хоть каких либо намеков на сожаление; однако указательный палец  все также совершал круговые движения без всяких изменений вплоть до того, как скрылся под земляной насыпью. Присутствующие родственники не проронили и слезы вплоть до самого конца церемонии, когда все начали расходиться под аккомпанемент стонов и завываний, выполняемых, однако, чисто механически, а не являющихся следствием реально испытываемых переживаний.[18]

 

Можем сравнить этот рассказ с реконструкцией похоронного обряда важного местного чиновника принца Хепзефа, составленной профессором Рейзнером, чье захоронение является одним из крупнейших в нубийском некрополе в Керме, и, согласно расчетам, было заложено между 1940 и 1880 гг. до н.э.[19] Процессия начинала свой ход от крупного прямоугольного строения, руины которого были обнаружены в трицати пяти ярдах от громадного кургана.

 

Полагаю процессия, покинув святилище, [пишет он] сразу направлялась к западному входу в захоронение, который вел к длинному корридору, пересекающему его насквозь; сам Хепзефа, должно быть к этому времени уже покоился на  своем квадратном ложе, облаченный в льнянные одеяния, с мечом между бедрами, подушкой, опахалом, сандалиями и всеми прочими аттрибутами, уложенными по местам; множество слуг несли на своих плечах алебастровые сосуды с притираниями, емкости с туалетными принадлежностями и уборами, величественные фаянсовые лодки с изящно вырезанными на них людьми, прекрасные фаянсовые сосуды и другие аттрибуты, которые могут пригодиться принцу в повседневной жизни; возможно за ними также следовали носильщики, тянущие на волокушках огромные статуи, установленные внутри (хотя, они могли быть установлены в гробнице и заранее); за ними следовали носильщики с более легкой ношей из многочисленных статуэток, а за ними, наконец, многочисленные женщины и прислужники гарема, облаченные в свои лучшие уборы и имеющие при себе какие-либо личные предметы, либо сосуды. Шествие их проходило не в том церемониальном молчании, которое царит на наших похоронах, но сопровождалось завываниями и воплями жителей Нила. В главной камере находится кровать с телом покойного, а также самые изящные из даров (часть из них также находится в прихожей); в корридоре - глинянные изделия, разложенные среди статуй и статуэток. Двери покоев закрыты и запечатаны. Жрецы и чиновники удаляются. Женщины и прислужники занимают свои места, теснясь в узком корридоре; быть может процесс этот сопровождается легкими вскриками или же переговорами, однако только касающимися выбора места (никак не праздными). Наконец вскрики и любые движения прекращаются. Подается знак. Толпы прислужников, ожидавших своего часа, наконец приходят в движение и начинают закидывать землей неподвижные, однако все еще живые жертвы, а затем поспешно бегут за новой порцией. Легко представить себе лихорадочную спешку исполнителей. Сложнее дело обстоит с эмоциями жертв, которые мы, со своего положения, скорее склонны будем исказить; их моральный дух поддерживался и питался их религиозными верованиями, а потому они, вне всякого сомнения, добровольно приняли свою участь, пусть нам и известно, что в момент приближающейся смерти многие из них испытывали страх, а некоторые - спазмы физической агонии.

Проход быстро заполнялся землей. При условии бесперебойной поставки материала сто человек могли выполнить эту работу в течение четверти часа; при участии же нескольких тысяч, все могло завершиться за несколько минут. Затем всех собравшихся гостей наверняка ожидал огромный пир. Быков церемониально забивали, чтобы их души сопровождали дух принца в загробный мир. А мясо их, как и всегда в подобных случаях, должно было быть съедено. Если моя интерпретация многочисленных очагов (сохранивших в себе остатки пепла и красной обожженной земли), раскиданных по всей долине к западу и югу от захоронения верна,  то вероятно полагать, что многочисленные гости получали по порции мяса, а затем члены семьи, либо деревни расходились группами по местности, чтобы приготовить и съесть его. Вне всяких сомнений траурное пиршество длилось на протяжении многих дней и сопровождалось играми и танцами. День за днем дымище костров поднималось в небеса и уносилось на юг. ... [20]

 

Несомненно, два этих ритуала, хоть и разнящиеся по своему исполнению, вдохновлены одной и той же религиозной идеей. Мифологическая нагрузка ритуала сати, который столь поразил первых западных гостей Индии, пробудив  в них благородное негодование, гораздо древнее, чем та ее часть, которая реализуется в индуистской брахманической традиции к которой его обычно относят и в рамках которой он поддерживался вплоть до 1829 года, пока не был изжит. В первой части данного труда, посвященной мифологии первобытных народов, мы рассматривали историю развития ритуала любви-смерти в среде первобытных земледельческих поселений тропического экваториального круга (начиная от Судана, двигаясь на восток,  к Индонезии вплоть до Нового Света на другом краю Тихого океана) с его зарождения и вплоть до наших дней; затем мы проследили его возрождение (в значительно более развитой форме) в царственных обрядах ранних иератических городов-государств Ближнего Востока, в то время, как поразительных обряд периодического ритуального цареубийства посредством диффузии распространился на Египет, достиг сердца Африки и Индии, а также подошел к границам Европы и Китая.[21] Мы не будем снова приводить здесь всю цепочку рассуждений, но лишь снова обратим ваше внимание на то, что царское захоронение в Уре, обнаруженное сэром Леонардом Вулли, открыло нам существовавшую в шумерском обществе традицию, согласно которой, погибшего своей смертью правителя (или же ритуально убитого) сопровождали в его последний путь все члены его двора (или, по крайней мере, все женщины и личные прислужники), которые отправлялись в захоронение вслед за покойными и, облаченные в свои лучшие убранства, были захоронены заживо.[22] Кроме того, в захоронении Ура также были обнаружены две лодки, одна из серебра и другая - из меди, с высокими бортами и каплевидными веслами. Таким образом, модели лодок в кермском кургане, выполненные из голубого фаянса - не простые декорации, но элементы символизма потустороннего мира: лодки перевозчика душ, смерти. На скалах, расположенных в Нубийской пустыне к югу от Кермы вырезано изображение подобной лодки со всеми парусами и лодочником, которая расположена на спине бегущего быка таким образом, что они будто бы сливаются в одно целое. (Изображение 9). В Британском музее также выставлен саркофаг, на котором изображен Осирис в обличии бегущего быка с загнутыми полумесяцем рогами, уносящий мертвых в подземное царство.[23] Вспомним теперь те многочисленные примеры, когда ложе покойного стояло на ножках, выполненных в виде копыт быка, а сам он был укрыт бычьей шкурой. Ранее мы рассматривали цилиндрическую печать из Месопотамии, на которой изображена пара, возлежащая на кушетке с ножками, напоминающими копыта быка.[24] А на Бали, в самом удаленном уголке Индонезии, практически не затронутом влиянием индийского культурного комплекса, тела состоятельных покойников перед

сожжением помещали в саркофаги, выполненные в форме быков.

 

Изображение 9. Петроглиф:
Судно смерти: Нубия о. 500-50 до н.э.

 

Теперь, вооруженные всеми этими данными, мы можем снова обратиться к древнему Абидосу, что на протяжении веков был скрыт в песках. Вспомним, что маленькая расписанная гробница в Гиераконполисе была разделена на две части низкой стеной. А затем обратимся к некрополю правителя Нармера, объединившего две земли египетские, могущественного быка своей матери, за один день повергнувшего шесть тысяч противников. Теперь мы спросим себя, кто же покоился в этих двух захоронениях или же в тех вспомогательных захоронениях, что возвышаются неподалеку от гробницы другого претендента на звание первого фараона - Аха-Мена. А затем обратимся к следующему захоронению, принадлежащему Зеру, правление которого следует сразу за Аха-Меном и который, по всей видимости, является его сыном. Более внушительного некрополя в мире никогда не существовало. Главная гробница уходила под землю на расстояние около 20 футов и простиралась на 43 фута в длину, 38 - в ширину и 9 в глубину; она состояла из крупной деревянной камеры, разделенной на комнаты. Сразу за стенами первой камеры толщиной в 8 футов был расположен ряд смежных помещений, огороженных более тонкими стенами из кирпича, а за пределами этого многокамерного царственного захоронения простирался (наподобие подземного Версаля) пространный двор из 318 вспомогательных могил, расположенных в пристройках, проходах и многочисленных ответвлениях.

Профессор Рейзнер предположил следующий вариант расположения покойных. В самой изящной из пристроек, включающей в себя семнадцать вспомогательных камер помещались шесть главных жен и одиннадцать наложниц второго класса. В маленьких смежных камерах, следующих сразу за этими - сорок четыре девушки, представляющие собой свиту главных жен, два смотрителя и два прислужника смотрителей гарема. В отдельном крупном общем зале - около тридцати восьми мужчин (возможно евнухов) прислужников, а также охранники, носильщики и т. д. в количестве двадцати одного. Во втором крыле или же пристройке - двадцать представителей некоего второго, отдельного гарема. В отдельном пространном служебном крыле - многочисленные слуги различных направлений общим количеством в сто семьдесят четыре души.  А среди обломков главной камеры, которая за почти пять тысяч лет своего существования была разграблена практически подчистую, была обнаружена часть оторванной руки мумии, завернутая в льняные бинты с четырьмя изящными золотыми браслетами, указывающими на то, что она принадлежала фаворитке или же главной королеве.[25]

Приведем статистические данные, которые позволят нам в хронологическом порядке отследить свидетельства ритуалов типа сати в рамках обнаруженных захоронений Абидоса, принадлежащих к Первой династии.

Правитель Зет: захоронение, помимо главной камеры и ее составляющих, включает в себя 174 вспомогательные гробницы.

Правительница Мернейт (супруга Зета?): захоронение, помимо главной камеры включает в себя 41 вспомогательную гробницу.

Правитель Ден-Сетуй: обладатель исключительно элегантного захоронения с широкой лестницей, ведущей в подземный дворец (нововведение, которое было воспроизведено во всех последующих гробницах и позволяло правителю самому посещать подземные палаты, обставлять и декорировать их); главная камера обделана крупными, розовыми ровными гранитными блоками и арками из известняка - ранние свидетельства мастерства каменщиков, которые в скором времени будут выражены в полном масштабе; вокруг главного захоронения расположено 136 вспомогательных гробниц, одна из которых, выделяющаяся по размерам и снабженная лестницей, могла принадлежать королеве.

Правитель Азаб-Мерпаба: размеры главной камеры не превышают 22 на 14 футов, вспомогательных гробниц всего 64. ("Из этого можно заключить," отмечает Рейзнер, "что либо его средства были истощены, либо его правление было совсем недолгим.")[26]

Правитель Мерсекха-Семемпсес (Семерхет): ответвлений и пристроек совсем немного, однако в пределах главного строения находится множество комнат и 63 вспомогательных ячеек, таким образом оно представляет собой довольно массивное сооружение.

Правитель Каа: еще одно захоронение, выполненное в этой новой манере с 26 вспомогательными ячейками, расположенными в рамках главного строения; однако сооружение было возведено в спешке и зарыто до того, как кирпичи успели высохнуть, а потому, когда сооружение было засыпано, большинство камер обвалилось под весом песка, что, как отмечает Петри, подтверждает тот факт, что все, кто находился внутри, были захоронены одновременно с правителем и, возможно, в большой спешке; вероятно причиной тому выступает тот факт, что захоронение было возведено в период падения династии Менеса и возвышения Второй династии.[27]

И еще один момент: В недавнем времени, гораздо ниже по течению Нила, в Саккаре, неподалеку от Мемфиса, был обнаружен еще один ряд полностью обставленных захоронений типа сати, возведенных фараонами Первой династии, и, что интересно, именно теми же самыми фараонами, что возвели захоронения в Абидосе. "Захоронения в Саккаре во всех смыслах гораздо крупнее и утонченнее своих двойников в Абидосе," отмечает мистер Вальтер Эмери, руководитель раскопок. "Более того, продолжает он, "раскопки показали, что цивилизация на заре фараонского периода Египта была гораздо более развитой, чем мы предполагали до сих пор."[28]

 

 

 

 

  1. Мифологическая лихорадка

 

"В Верхнем Египте," пишет сэр Джеймс Фрейзер в своей Золотой Ветви, приводя наблюдения одного немецкого путешественника девятнадцатого столетия, "в первый день нового солярного года по коптскому летоисчислению (т.е. десятого сентября), когда Нил находится в точке своего величайшего разлива, местные руководители на три дня снимаются с должности и каждый город может самостоятельно выбрать себе управителя на этот промежуток времени. Этого временного владыку обряжают в некое подобие шутовского колпака с длинной накладной бородой из льна и заворачивают в странное одеяние. Торжественно неся в руках царственный жезл, он, в сопровождении людей, обряженных как писцы, палачи и другие исполнительные лица, направляется к жилищу управителя города. Последний позволяет сместить себя с этого поста; тогда ряженный владыка взбирается на правительственное кресло, вершит суд и выносит приговоры, которым безоговорочно подчиняются "смещенные" управители и чиновники. После трех дней своего разгульного правления подставной король приговаривается к смерти; его одеяние предается огню, пепел которого разбирают в свои жилища феллахи. Обычай этот свидетельствует о существовавшей тут некогда практике жертвоприношения настоящих правителей."[29]

Следует отметить тот факт, что, несмотря на то, что в период великих гробниц Первой династии фараоны, эти могучие быки, покидая этот свет уводили с собой в подземное царство многочисленные стада коров ("поэм жалости"), они сами, тем не менее, не осуществляли в полной мере те обязанности, какие накладывало на них их положение, их идентификация с мифологической ролью могущественного правителя, а именно - их никогда не предавали ритуальному цареубийству. В первые столетия истории древних иератических городов государств (косвенных доказательств существования которых у нас превеликое множество и которые я, схематически и гипотетически отношу к о. 3500-2500 гг. до н.э.)[30] правители, в своей мифологической идентификации были настолько "открыты прошлому" (используя меткое выражение Томаса Манна), что они без всяких сомнений отдавали свое тело на растерзание или же терзали его сами, в пылу праздничной лихорадки (как то делали, например, правители Индии вплоть до шестнадцатого века и Африке - вплоть до двадцатого).[31]  Однако в Египте уже к периоду палетки Нармера (о. 2850 г. до н.э.) от этой "открытости" остается очень мало и священные сцены смерти и воскрешения больше не отыгрываются с былой проникновенностью (по крайней мере теми, кому принадлежит в этом действе главная роль). Правители тех времен - воины, стратеги и политики, создавшие своими руками первое в мировой истории политическое государство, не отдаются покорно, подобно быкам, свиньям, баранам или иному скоту во власть жреческого класса, что в былые дни единолично ведал знаниями об истинном порядке вещей (маат), черпая их из наблюдений за ходом небесных тел.[32] Выходит, где-то, в какой то промежуток времени в один из моментов доисторического прошлого Египта, сейчас скрытый от наших глаз, правитель самолично принял на себя полномочия маат; и так, самые первые из представших перед нами царственных игроков уже представляют нам совершенно новое прочтение знакомого нам персонажа А.

На место древней и мрачной трагедии о смерти правителя, которая всегда без исключений доводилась до развязки приходит солярная символическая пародия праздник Хеб-сед, в рамках которого правитель может поддерживать свое могущество фараона на должном уровне, при этом избегая связанных с этим издержек, наподобие собственной смерти. Некоторые авторитеты полагают, что празднество проводилось в промежуток раз в тридцать лет, вне зависимости от времени правления фараона;[33] другие утверждают, что график устанавливался исключительно правителем и зависел от его воли.[34] Так или иначе, теперь главным участником действа больше не выступает Фараон (заглавная Ф), безграничный и существующий вечно высший принцип, для которого многочисленные фараоны - лишь одеяния из плоти и кости, которые он сменяет сообразно своему желанию; теперь этот бренный фараон, такой-то по имени, вместо того, чтобы отдать себя целому, нашел способ урвать часть целого себе. Далось ему это не сложно - нужно было лишь спустить мифологический образ всего на одну ступеньку вниз. На смену Фараону, меняющему фараонов, пришел фараон, меняющий наряды.

Эта царственная постановка приходилась на то же время года, что обряд коронации, а именно - на первые пять дней первого месяца "Времени проявления", когда холмы и поля снова показывались из-под отступающих вод Нила. Ведь в Египте, как и во всем остальном древнем мире, цикл времен года был одним из ключевых проявлений вечного принципа перерождения, следующего за смертью и здесь хронометром этого цикла выступало ежегодное половодье Нила.  В честь этого события возводились многочисленные праздничные площадки, которые затем празднично украшались и освящались: сидение для правителя, пред которым должны будут склониться боги и жрецы (которые, в былые, более суровые времена, должны были явиться вестниками его смерти); пространства и помосты для выступления актеров, шествия процессий и проведения прочих выступлений; и, наконец, дворец-святилище, в которое божественный правитель мог бы удалиться, чтобы сменить свое одеяние. Пяти дням озарения, периоду, который назывался "Возжигание Пламени" (кульминацией которого, при старом прочтении этой мистерии, должно было явиться тушение огней в ночь новолуния, следующие за ритуальным убийством правителя),[35] предшествовали пять праздничных дней, на исходе которых и совершалось торжественное действо (ad majorem dei gloriam). (Примечание: Ad maiorem Dei gloriam  — геральдический девиз ордена иезуитов. Это краткое изложение идеи о том, что любое действие, не направленное на зло, даже то, которое обычно считается несущественным для духовной жизни, может быть духовно достойной, если оно выполняется для того, чтобы прославлять Бога.)

Вступительные ритуалы находились в сфере влияния Хатор. Правитель, облаченный в ремень, украшенный четырьмя ее ликами и бычьим хвостом - атрибутом ее могущественного супруга, предваряемый четырьмя штандартами, следовал от одного храма к другому, предлагая знаки своей благосклонности (не подношения) богам. Затем процессия жрецов, каждый из которых держал в руках символ своего божества, почтительно приближалась к его трону.  За этой процессией следовали многие другие и правитель ходил между ними, подобно (как отмечает в своем наблюдении профессор Франкфорт) "челноку в великом ткацком станке", обновляя полотно своих владений, в которое должны были в равной мере быть вплетены как космические силы, олицетворенные богами, так и его поданные, населяющие земли его царства.[36]

Однако все эти торжественные хождения служили лишь прелюдией к ключевому событию; поскольку кульминацией этого празднества (как и всех других традиционных празднеств подобного рода) должен был явиться акт консуммации (в былые времена его заменяло убийство правителя), после которого воспевались заключительные молитвы, раздавались некоторые дары и праздник завершался. Обычно празднества такого рода включают в себя пять этапов:

 

  1. Установление торжественных площадок, их украшение и освящение, а также облачение главных действующих лиц

 

  1. Предварительные процессии

 

  1. Обряды, предшествующие консуммации (подводящие к ней)

 

  1. Сам обряд консуммации (или нечто схожее с ним)

 

  1. Воздаяние благ

 

  1. Выражение благодарности, почтения, заключительные благословения, окончание празднества

 

В кратком описании празднества Хеб-сед, которое мы приводим в данный момент, мы уже приблизились к четвертому этапу.

Правитель, облаченный теперь в короткое и жесткое древнее одеяние, величественный и сосредоточенный, направляется в святилище бога-волка Упваута, "Предваряющего Путь"; у входа он берет в руки сакральный штандарт и, вытянув его перед собой, скрывается в дворце-святилище, где некоторое время пребывает в одиночестве, недоступный взорам собравшейся толпы.

Так, на протяжении некоторого времени, фараон остается непроявленным.

Когда он появляется вновь, облачение его уже такое, как на Палетке Нармера - юбка с поясом Хатор и бычьим хвостом. В правой руке он держит цепь, а в левой, вместо стандартного крюка - символа правителя-пастуха, некий предмет, напоминающий маленький свиток, который назывался Воля, Дарственная, Таинство двух заключивших союз, который он триумфально поднимает над головой, громогласно возвещая, что он был вручен ему его мертвым отцом Осирисом в присутствии бога-земли Геба.

"Я мчался," восклицает он, "прижимая к груди Таинство двух, заключивших союз, Волю, врученную мне моим отцом в присутствии Геба. Я промчался повсюду и достиг четырех сторон света, ибо могу отправляться, куда желаю."[37]

На куске эбонита из гробницы правителя Ден-Сетуй, пятого правителя Первой Династии (того благочестивого Синего бороды, царственное захоронение которого, выполненное из розового гранита и полное его убитых жен мы рассматривали ранее)* мы видим чрезвычайно древний и интересный рисунок, на котором изображен правитель в момент, следующий сразу за получением им Воли. (Изображение 10). Он спешит прочь, унося ее в руках. Плетку он закинул на плечо, а Волю держит в левой руке. "Здесь мы видим" пишет Петри в своем отчете об этой находке, "... одно из самых ранних проявлений обряда, который предстает перед нами в многочисленных памятниках вплоть до времен Римской империи."[38] И у Осириса и у фараона на голове двойная корона двух земель, которая состоит из тиароподобной высокой белой короны Верхнего Египта и низкой, красной с символическим завитком Нижнего.

 

Изображение 10. Таинство двух, заключивших союз:
Египет, о. 2800 г. До н. э.

 

 

Предполагалось, что в пределах дворцового комплекса, должно быть, было отделено пространство, символизирующее земли Нижнего и Верхнего Египта, которое фараон формально покрывал, исполняя некий торжественный, медленный танец. Более поздние оценки и рисунки свидетельствуют о том, что в действе принимала участие женщина, наиболее вероятно жрица, олицетворяющая богиню Мерт, покровительницу земли, которая выступала перед танцующим фараоном и, хлопая в такт, призывала его: "Иди же! Принеси его!", в то время как спутник, облаченный на древний манер в юбку или же шкуру, поднимал перед ним штандарт волка, "Предваряющего путь".[39]

Приблизительно таким образом выглядел ритуал, который пришел на смену буквальному убийству старого правителя и передаче его могущества новому, превратив это действо в аллегорическое. Уже в самых ранних свидетельствах этого ритуала, которые имеются у нас, мы видим, что правитель погибает символически, а не физически. Сюжет этой сакральной пантомимы стар как мир и, в то же время, вечно нов. Это - Путь Героя, предстающий перед нами в многочисленных вариациях в творениях искусства и литературы по всему миру.[40] Выделяя основные повествовательные мотивы, мы можем резюмировать его следующим способом:

 

Фараон (Герой), узнав, что настало время ему быть убитым, отправляется в путь, чтобы добыть атрибут, подтверждающий его правомочность обладания властью (Зов). Ведомый "Предваряющим путь" (Наставником; Магическим помощником), он вступает во дворец подземного царства (Пересечение порога; Лабиринт; Обитель Мертвых), где достигает четырех сторон земли египетской (Испытание; Тяжелая задача; Пересечение микро и макрокосма) и, при поддержке богини земли (Магический помощник; Мотив Ариадны; Сверхъестественная невеста), признается его мертвым отцом Осирисом (Сиюминутный Отец). Он получает Волю (Божественное предназначение; Атрибут; Эликсир) и, в своем новом облачении (Апофеоз), появляется перед своим народом (Возрождение; Вовращение), чтобы вновь вступить в права владения троном (цель пути достигнута).

 

Так, незаметно и тонко осуществило Искусство эту подмену, благодаря которой, в течение последующих суровых эпох постепенно ослабевало то древнее запечатление, которое находило свой выход в буквальных и жестоких ритуалах и так, оно освободило общество от бесчеловечности, в то же время открыв ему путь к новым вдохновенным граням понимания человечества, как такового.

Пятый этап празднества Хеб-сед, а именно, этап Воздаяния благ, заключался в возведении фараона на его двойной престол, право обладания которым он подтвердил. Представая сначала в образе правителя Нижнего Египта, он, квадратном паланкине, который несли Великие люди обители, отправлялся в святилище Гора с воздетой дланью в Ливии в; там высочайший жрец подносил ему пастуший крюк, плетку и скипетр "благоденствия", а священнослужители из священного города Буто в дельте реки Нил четыре раза возносили священный гимн в четырех направлениях; каждый раз началу песнопения предшествовало громогласное повеление "Тишина!". Затем, представая уже в образе правителя Верхнего Египта, он в паланкине корзинообразной формы, отправлялся в святилище Гора в Эдфу и Сета в Омбосе, где высочайший жрец наделял его царственным луком и стрелами. Правитель выпускал стрелу в каждое из четырех направлений и затем был коронован четыре раза, опять же, каждый раз становясь лицом к одному из направлений, после чего следовал шестой, заключительный этап празднества, когда он, в сопровождении процессии, отправлялся в Зал царственных предков, где проводил почтительный ритуал, в котором ключевую роль играли четыре царственных штандарта (которые носят название "боги, следующие за Гором).[41]

Самое раннее из дошедших до наших дней изображение воцарения правителя на двойном троне во время празднества Хеб-сед мы находим на царской печати (Изображение 11), обнаруженной Петри в разграбленном захоронении правителя Джера, второго (согласно подсчету Петри) фараона Первой династии, с чудовищным захоронение типа сати, которого мы уже имели возможность ознакомиться. * 

 

Изображение 11.
Двойное воцарение:
Египет, о. 2800 г. до н. э.

 

 

 

И именно эта печатка и подводит нас к нашему главному наблюдению. Мы видим, что несмотря на то, что эти фараоны, очевидно, перенесли функции маат на себя, отобрав их у звезд, богов и жрецов и избежав, таким образом, сакрального ритуала умерщвления, подменив его куда более необременительным вариантом ритуального танца (таким образом, лишая себя перспективы стать благочестивой и добровольной жертвой завораживающего иератического порядка вселенной, установленного небесами, установив, на его месте, рационализированный религиозно и прекрасно костюмированный, однако, по сути своей, политический порядок, подчиненный уже их прихоти) все же, когда приходил их черед покинуть этот свет (уже по требованию закона природы, а не символического порядка) они без стеснения возлагали на своих жен, наложниц, работников гарема, дворцовых стражей и работников нелегкую ношу сопровождения их бездыханного тела на пути в подземный мир.

Мы не можем истолковывать этот феномен (как и феномен ритуального цареубийства) в качестве обыкновенного "удовлетворения эго", вытекающего из роли божественного правителя. Конечно, мы не можем отрицать наличия неких подобных, чисто личных чувств, прекрасно описанных Теннисоном в последней строфе его Эноха Ардена:

 

Так эта славная душа ушла.

Когда его на кладбище несли,

Порт не видал торжественней обряда.

 

 

Однако с исторической точки зрения захоронения типа сати представляют огромный интерес и куда большую психологическую нагрузку. Поскольку они появляются в истории Египта как раз в тот период, когда, выражаясь словами Шпенглера, общество озаряется осознанием близости смерти. Это период, когда, чувство индивидуальности, которое до этого было "открыто прошлому" (как выразился Томас Манн) отгораживается от него и в ужасе замирает перед появившимся перед ним образом смерти. И, также, обращаясь к последним археологическим данным, мы можем сказать, что это был период, когда изобретение обожженного кирпича позволило создавать подземные строения с держащими стенами, которые создавали внутри камеру, свободную от земли, где тело, а вместе с ним - индивидуальная телесная душа (египетская Ба) могли быть сохранены. "Тело мертвеца", как отметил Шпенглер касательно египетского культа мертвых, "было увековечено."[42] А главной целью этого культа служило магическое воссоединение телесной души (Ба) с внешним энергетическим принципом (Ка), который ускользал из тела в момент смерти. Полагалось, что при выполнении этого условия человек обретает бессмертие.

Таким образом мы выделяем вторую стадию мифического запечатления в истории нашего предмета изучения: на смену мифической идентификации, когда эго поглощается и растворяется в Боге, приходит ее противоположность, мифическая инфляция, когда бог поглощается и растворяется в эго. Первое, как я полагаю, свидетельствует о явственной святости приносимых в жертву правителей ранних иератических городов-государств, в то время как второе - об имитируемой добродетельности почитаемых правителей последующих династических государств. Поскольку последние приписывали божественность своей бренной сущности. Но ведь это чистой воды безумие. Более того, это убеждение насаждалось в них, поддерживалось и удобрялось их добродетельными родителями, женами, советниками, народом и всеми прочими, которые также были убеждены, что они являются божествами. Выходит, что этой лихорадкой безумия страдало все общество. И однако, именно из этого безумия родилась та велика структура, которую мы знаем, как египетскую цивилизацию. Под влиянием тех же факторов аналогичные структуры развились в Месопотамии; более того, у нас также имеются явные свидетельства их влияния также в Индии, на Дальнем Востоке и в Европе. Другими словами, большая часть составляющих предмета изучения нашей науки была сформирована в моменты психологического кризиса инфляции, пережитого каждой без исключения великой цивилизацией мира на заре ее зарождения, в момент, когда был сформирован ее уникальный стиль. Таким образом, если моя оценка процессов, имевших место в ранних иератических городах-государствах верна, в развитии каждой культуры мы имеем следующую закономерную последовательность: 1. мифическая идентификация и стадия иератических, пре-династических городов-государств и 2. мифическая инфляция и стадия архаических династических государств.

Фараоны и посвященные им культы больше не ограничивались воспроизведением ритуалов прошлого "во исполнение предписаний, данных в священных писаниях". Теперь они и их жрецы создавали что-то самобытное и направленное на собственную выгоду. Перед нами предстает ряд внушительных, в высшей степени эгоцентричных и неизмеримо раздутых эго. Более того, как мы видим, этим жертвам мегаломании недостаточно было объявить себя одним богом; они представлялись в качестве двух одновременно, а потому, будучи таковыми, имели сразу два захоронения зараз.  На двусторонней Палетке Нармера мы видим сразу две короны - по одной с каждой стороны; короны эти символизируют две земли египетские; и они же представлены символически в виде двух переплетенных змеев. С одной стороны палетки сущность фараона, Гора, выражается в облике птицы сокола, с другой - могущественного быка. И во время торжественного празднества Хеб-сед отмечается сразу две коронации. На печати из захоронения Джера правитель изображен дважды, а на небольшом нацарапанном рисунке в гробнице правителя Ден-Сетуя мы видим его в присутствии его отца (который, суть, единое целое с ним, хотя они и предстают в двух обличиях) и оба они увенчаны двойной короной.

К тому же, церемониальное имя Воли, конечного символического атрибута, уполномочивающего фараона властью - "Таинство двух заключивших союз". Что же из этого выходит?

Ответ мы находим среди песков Абидоса в гробницах фараонов Второй династии, где обряд сати представлен с грандиозным размахом. Имя четвертого фараона этой династии всегда передавалось двумя картушами, то есть, он носил двойное имя; первое из этих имен, Секхем-Аб, всегда было увенчано изображением сокола, стандартным для представителей царского рода, в то время, как над вторым именем, Перабсен, мы находим любопытное животное, напоминающее окапи, которое всегда ассоциировалось с заклятым врагом Гора и Осириса - Сетом. А на печатях седьмого и последнего фараона этой династии, Хасехемуи, эти два антагониста, герой Гор и злодей Сет, уже изображены вместе как равные (Изображение 12), правитель же на ней именуется как "воплотивший в себе две силы, в котором боги нашли примирение."[43]

Изображение 12. Двойная сила:
Египет, о. 2650 г. до н. э.

 

 

Выходит, что название свитка Воли, "Таинство двух заключивших союз" - отсылка к скрытому пониманию истинной природы двух божеств, которые, разыгрывая из себя непримиримых противников, на самом деле, таковыми не являются. И тут мы сталкиваемся с необходимостью пересмотреть или, по крайней мере, несколько скорректировать наше мнение о кажущемся безумии фараонов.  В рамках мифологии Гор и Сет отыгрывают нерушимую диалектику временной природы бытия с неизбежно вытекающей из нее двойственностью, которая и отражается в вечной и непримиримой их вражде; однако в категориях вечности, за пределами завесы времени и пространства, эта двойственность растворяется, Гор и Сет сливаются в единое целое; жизнь и смерть слиты воедино; воцаряется мир. Это трансцендентное единство на самом деле царит во всех сферах жизнедеятельности, включая и войну со всеми ее жестокостями. А потому сцена на палетке Нармера, где фараон, воздев свою длань Гора, поражает вождя северян, а вместе с ним - еще шесть тысяч врагов, которые, здесь, выполняют роль Сета, на самом деле - сцена мира. Воплощенное во плоти божество Фараон же - столп и основа этого мира, неизменно присущего всему, что существует. Он - олицетворенное поле деятельности (сама вселенная), в рамках которой разыгрывается эта игра противоположностей. А потому те, кто следуют за ним в смерти, обретают вечную жизнь, ведь на тех пастбищах, что находятся вне времени и пространства, под покровительством того, в ком два бога слились воедино, держащего в руках крюк, чтобы направлять свою паству, смерти не существует.

Таким образом, вся эта цивилизация построена на тайном знании о том, что в каждом из двойственных процессов, имеющих место на преходящем поле деятельности сокрыта потенция вечного единения и мира. Такова метафизическая подоплека той грандиозной величественности, которой отмечен культ смерти фараонов, который, будучи, по сути своей, безумием, служил, однако, благородной цели метафорического воплощения таинства бытия.

Фараон также имел титул "Два Повелителя":

 

Под "Двумя Повелителями" [пишет профессор Франкфорт], понимались вечные антагонисты Гор и Сет.  Фараон идентифицировался с обоими этими божествами, однако не в том смысле, что они оба были воплощены в нем. В нем они были воплощены уже слитыми воедино - противоположности, уравновешенные на чашах весов. ...

Понимаемые в рамках мифологии, Гор и Сет антагонисты, поскольку борьба есть неизменный атрибут материальной вселенной; Гор всегда поражает Сета, однако он никогда не бывает уничтожен. И Гор и Сет терпят потери в этой битве, однако по ее завершении они приходят к согласию: так устанавливается нерушимое равновесие во вселенной. Согласие, неизменный порядок вселенной, в котором противоборствующие силы отыгрывают предназначенные им роли - такого картина мира Египта и таково его государственное устройство."[44]

 

Таковы симптомы мифологической лихорадки, охватившей фараона и Египет - и по сей день умы Востока захвачены ею.

 

VII. Имманентный Трансцендентный Бог

 

В 1805 году к экспонатам Британского Музея добавилась сколотая глыба, прибитая к берегам Египта вместе с обломками и прочим мусором. Она была внесена в каталог под названием Стела № 797. Витиеватые письмена, украшавшие ее, значительно истерлись поскольку камень на протяжении достаточно длительного времени служил в качестве жернова. Освещение в галерее было скудным, иероглифы - витиеватыми и запутанными; не мудрено, что египтологи того времени допустили неточности при их прочтении, ведь они тоже люди и имеют право на ошибку. Таким образом получилось, что в первых опубликованных переводах этого текста предложения не только были переведены неверно, но и расположены в обратном порядке. И только некоторое время спустя выдающийся профессор Джеймс Генри Брэстед, с чьими трудами по истории античности мы все знакомы еще со школьных лет, взявшись за тщательное изучение всех экспонатов Британского Музея с целью подготовки к изданию своего Берлинского словаря египетского языка заметил это упущение и был поражен тем, что открылось перед ним. После этого он написал статью: "Философия жреца Мемфиса."[45]

За этим последовала статья профессора Г. Масперо “Sur la toute puissance de la parole.” [46]

Затем профессор Адольф Эрман в своей статье “Ein Denkmal memphitischer Theologie,” [47] привел датировку текста, в которой отнес его к началу Древнего царства; и не так давно она была официально подтверждена.[48] Текст на потрепанном камне оказался копией некоего "изъеденного червями" документа, который по приказу фараона Шабаки был перенес на него в восьмом веке до нашей эры в целях его увековечивания. Причиной всеобщего ажиотажа после расшифровки текста выступил тот факт, что в нем содержалось упоминание о создании мира силой Слова.  Таким образом получилось, что за два тысячелетия до появления Книги Бытия, где Бог повелел "Да будет свет" и свет явился, эта космологическая теория уже была достаточно развита. Более того, в этой древнеегипетской версии того сакрального события (также, как и в индийском ее варианте, где Атман произнес "я" и стал двумя) мы становимся свидетелями внутреннего психологического состояния божества и видим его мотивацию; ситуация, разительно отличная от библейской, где нам представлена лишь лаконичная последовательность повелений, их исполнение, да периодические прибавки: "И увидел Бог, что это хорошо." В мемфисском тексте, посвященном богу-мумии Птаху мы читаем о том, что это сердце Бога призвало к жизни все сущее, а язык его лишь вторил мыслям сердца:

 

"Каждое божественное слово было призвано к жизни помышлением сердца и повелением языка."

 

"Если глаза видят, уши слышат, а нос вдыхает - то причиной этому, лишь повеление сердца. Сердце призывает к жизни все сущее, а язык лишь вторит мыслям сердца. Именно так были сотворены все божества и даже Атум и его Эннеада. "

 

В этом тексте, жрецы великого святилища Птаха в столице, основанной самим первым фараоном, * демонстрируют нам свое видение природы божества (о. 2850 г. до н.э.) - психологическое и, в то же время, метафизическое. Органы человеческого тела сопоставлены здесь с психологическими функциями: сердце - с творческой потенцией; язык - с творческой реализацией. А затем функции эти возводятся в космологическую плоскость. Так выражается взаимосвязь между микро и макрокосмом: в каждом человеке потенциально присутствуют эти вселенские движущие силы. Эти принципы или силы, персонифицируясь, становятся богами, которые, таким образом, выступают в качестве проявленных (представляемых реализаций) различных познанных нами аспектов загадочного бытия. В этом обличии боги принимают участие в нуминозном аспекте реальности. Но, поскольку они были осознаны и обозначены человеком, они отражают, также, степень его проникновения в загадку бытия. Таким образом, хоть они и отражают те аспекты высшей тайны, к которой обращается каждый разум, вступив в святилище созерцания, все же, они ограничены рамками тех жреческих кругов, которые приводят их к жизни и их образ напрямую зависит от глубины осознания этими жрецами предмета их поклонения.

Так, перейдя на новый уровень понимания созидательной природы как таковой, мемфисские жрецы бога-творца Птаха смогли обогатить образ своего божества и заставили его имя звучать новыми аккордами глубины и могущества. Совершив этот философский прорыв, они оставили далеко позади себя все другие жреческие учения, включая то в соседствующем с ними древнем городе Оне (Гелиополе), где концепция сотворения мира была представлена мифологией их местного божества-творца, бога солнца Атума.

У нас имеется два варианта мифа о сотворении мира Атумом. Оба они почерпнуты из Текстов Пирамид (древнейшего источника религиозных писаний из всех известных в мире на данный момент), выбитых на стенах девяти гробниц (о. 2350-2175 гг. до н. э.) в обширном мемфисском некрополе в Саккаре.

 

В соответствии с первой версией:

 

Мир был сотворен Атумом в Гелиополисе в процессе акта мастурбации.

Он взял в руки свой фаллос, чтобы удовлетворить возникшее желание.

И так на свет появились близнецы Шу и Тефнут.[49]

 

В соответствии со второй версией творение произошло из плевка божества, который, в тот момент, стоял на вершине "материнской" насыпи*, предстающей в египетской культуре в виде пирамиды:

 

О Атум-Хепри, когда ты взошел на холм

 

Ты воссиял [в образе] феникса на древнем

пирамидальном камне в храме Феникса в Гелиополе,

 

 

Выплюнул Шу и изрыгнул Тефнут.

 

Ты обнял их своими руками Божественного Ка, дабы твоё Божественное Ка

пребывало в них.[50]

 

 

Таким образом, Атум, подобно Атману индийских упанишад, излил из себя творение на физическом уровне. Однако ни в одном из этих текстов (которые, несомненно, намного древнее тех камней, на которых они дошли до наших дней) не присутствует следов развитой психологической аналогии. В них представлен лишь некий первичный образ физического творения, причем с использованием практически необработанной подсознательной символики.

Близнецы Шу и Тефнут были мужского и женского пола соответственно и именно они породили всех остальных из пантеона богов. Об этом говорится так:

 

Это Шу и Тефнут создавшие богов, породившие богов,

 

установившие богов.[51]

 

Ими были порождены, в частности, богиня небес Нут и ее супруг, бог земли Геб, которые, в свою очередь, породили две божественные пары противопоставленных близнецов: Изиду и Осириса, Нефтиду и ее супруга-брата Сета. Таким образом мы видим, что уже в рамках системы, созданной жрецами из храма солнечного божества в Гелиополе, существовала развитая и далекая от примитивной синкретическая мифология, в которой девять божеств (известных, как гелиопольская Эннеада) были связаны между собой узами иератического порядка, символически представленного в виде генеалогических:

 

О Ты, Великая Эннеада, пребывающая в Гелиополе,

— Атум, Шу, Тефнут, Геб, Нут, Осирис, Исида, Сет и Нефтида!

О вы, чада Атума ... имя ваше — Девять Луков.[52]

 

Теперь давайте для сравнения обратимся к мемфисской теологической системе, которой эта система была вытеснена. Так как текст небольшой, мы приводим его без сокращений.

 

Сердцем и языком своим породил Птах нечто, напоминающее Атума.

 

Мы видим, что соперник-творец соседнего культа предстает здесь низведенным до положения порождения высшей, изначальной духовной силы.

 

Могущественен и велик тот Птах, кто вложил в богов их силу и их ка: вложив их сердцем, преобразил он Гора в Птаха; вложив их языком, преобразил он Тота в Птаха.

 

Тот - древнее божество луны, которому поклонялись в Гермополе и который был включен в синкретическую систему Гелиополя в качестве писца, вестника, искусного в речах и обладающего знанием о воскрешении. В великом зале, где судят мертвых, именно он отмечает вес их сердец. Изображается он в форме ибиса и павиана. В виде ибиса он парит в небесах. В качестве павиана - приветствует восходящее солнце. Будучи символическим проявлением творческого потенциала слова, в мемфисской системе он идентифицируется с могуществом языка Птаха. Подобным же образом, солярная энергия, что приветствуется Тотом на восходе светила и что проявлена в Горе, рожденном от мертвого Осириса и возродившем в себе его творческий потенциал идентифицируется здесь с могуществом сердца Птаха. Таким образом все боги выступают в качестве функционирующих органов могущественного организма, Полного Целого, Птаха, который вечно прибывает в них в качества их жизненной энергии, их ка.

 

Так, язык и сердце стали важнейшими над прочими органами, подобно тому, как он, будучи в телах и ртах всех богов, всех людей, всех животных, всех пресмыкающихся и всего что живет может мыслить и повелевать все, что пожелает.

 

Здесь заявляется ни что иное, как идея об имманентном и, в то же время, трансцендентном Боге, который пребывает во всех богах, всех людях, всех животных, всех пресмыкающихся и всем сущем. Таким образом, индийский образ Атмана, излившегося в творение, предварен на целые две тысячи лет.

 

Его Эннеада пред ним: в его собственных зубах, в его собственных губах.

 

Здесь мы видим корреляцию с семенем и рукой Атума. Однако если Эннеада Атума появляется на свет из его семени, в извержении которого была задействована рука, у Птаха она заключена в зубах и рте, которые, произнося названия вещей, наделяют именем все сущее и из которых вышли Шу и Тефнут.

Зубы и губы, которые помогают языку при произношении, приравниваются здесь к Шу, Тефнут и прочим. Таким образом, весь божественный пантеон, наряду со всем миром, органически вливается во вселенское тело творца.

 

Здесь мы снова возвращаемся к психологической аналогии, цитируемой ранее:

 

Если глаза видят, уши слышат, а нос вдыхает - то причиной этому, лишь повеление сердца. Сердце призывает к жизни все сущее, а язык лишь вторит мыслям сердца. Именно так были сотворены все божества и даже Атум и его Эннеада.

Каждое божественное слово обрело жизнь посредством помышления сердца и повеления языка.

Таким образом (с помощью слова) были созданы ка и
служанки
ка.

 

В качестве "служанок ка" выступает группа из четырнадцати качеств, обозначенных в качестве первичных проявлений и признаков творческой потенции, а именно: могущество, слава, процветание, победа, богатство, полнота, величие, готовность, творческая деятельность, разум, привлекательность, постоянство, повиновение и вкус.[53]

 

Именно они создают все для поддержания жизни, всю пищу; все то, что мы любим и что презираем.

Именно он одарил жизнью мирного; именно он покарал смертью нарушителя.

Именно он создал всякую работу, всякое мастерство; он сделал так, чтобы руки делали, так, чтобы ноги двигались; именно сообщил каждому члену тела его функцию и значимость, произнеся с помощью языка то, что было задумано в сердце.

А потому о Птахе говорят: Именно он сотворил все, благодаря ему появились боги. Он - плодородная почва, из которой вышли боги, поскольку и все остальное вышло из него - все, благодаря чему мы живем и вся пища, подношения богам и все, что есть полезного. Таким образом было установлено и принято, что его могущество превосходит то всех остальных богов. И Птах был удовлетворен, когда сотворил все, что есть и произнес каждое божественное слово.

Он сотворил богов, создал города, разделил свет на номы, установил богов в их святилищах, указал, какие подношения должно приносить им и обустроил их священные обители. Он создал подобия их тел, чтобы удовлетворить их сердца и боги вошли в эти тела, созданные из каждого дерева, камня и глины, какая только растет на его теле и так они обрели форму. Таким образом все боги и их ка составляют одно целое с ним; они согласны и едины с повелителем Двух Земель.[54]

 

"Можно заметить," отмечает Эдуард Мейер комментируя этот текст, "насколько на самом деле древни эти тезисы египетской мудрости". Эти мифы нельзя понимать буквально. В них выражены глубокие мысли египетских жрецов, которые родились у них в процессе попыток осознания духовной целостности мира."[55]

Если в более поздние века подобные космологические рассуждения, по большей части, выражались в словесных формах, для архаичной мысли характерно было выражение их в формах визуальных. Любопытно отметить, что, хотя ни один ученный, честно заработавший свою степень, наверняка не станет в ресторане есть само меню вместо ужина, под предлогом того, что обознался, приняв печатные аналоги за сами блюда, тем не менее, элементарные ошибки подобного рода встречаются тут и там, когда дело доходит до истолкования роли древних богов в их научных трудах. Конечно представители духовенства и миряне всегда (и в наши дни ситуация не изменилась) были склонны к этому недопониманию относительно своих собственных религиозных символов и не вызывает сомнений то факт, что во все времена и всюду существовали и существуют люди, принимающие своих богов за нечто вроде сверхъестественных "знаменитостей», ожидая шанса встретиться как-нибудь с ними лично. Однако, из нашего потертого обломка мудрости -  стелы №797 мы узнаем, что, по крайней мере с точки зрения жрецов его храма, бог Птах был далек от причудливых форм, обычно характерных для божеств такого рода.

Символом птаха выступает мумия с кистью, исходящей из ее воротника и обритой головой посвященного жреца; считалось, что он также воплощается в черном быке, так как такие быки появляются от чудесного оплодотворения коровы лунным лучом. По достижении двадцати пяти лет таких, так называемых, быков Аписов церемониально закалывали, бальзамировали и захоранивали в некрополе Саккары, в выбитой в скале гробнице, известной как серапеум; в это же время появлялась новая инкарнация бога, которую можно было опознать по некоторым признакам, среди прочих - по особенным белым отметинам на шее и крупу, напоминающим крылья сокола, а также узлу на языке, напоминающем скарабея.

Таким образом, необходимый для фараонского культа мотив принесенного в жертву правителя был передан в данном случае посредством символизма быка Аписа т.е. в образе животного, а не человека; а учитывая ту роль, которая уделялась этому ритуалу в столице, основанной основателем Первой династии, не может быть сомнений в том, что этот, выполняющий метафорическую роль, ритуал жертвоприношения быка почитался в качестве достойной замены жертвоприношению правителя. В пре-династические времена, несомненно, ритуальному убийству подвергался лунный правитель, однако в эту более позднюю эпоху на смену ему пришел бык, который, освободив его от этого нуминозного бремени, открыл для него обширные возможности на политической арене.

Птах изображается в качестве мумии; бык Апис также изображается черным, за исключением нескольких отметин в виде крыльев сокола. Как мумия, так и черный окрас быка символизируют новолуние - время, когда старая луна умирает и из нее появляется новая. Видимый глазу цикл убывания и нарастания луны - лишь переданное в рамках времени и пространства отражение более глубинного, находящегося вне времени акта. Подобным же образом, миф о смерти Осириса и рождении Гора не более чем передача в рамках времени одного из аспектов изначального и вечного Птаха.

Аналогичным образом в символике позднего тантризма Индии о. 500-1500 гг. н.э. мы находим ряд чрезвычайно важных образов, связанных с поклонением богине, вселенской матери, где она показана сидящей на Шиве в позе, схожей с той, что была на рассмотренной нами ранее шумерской печатке (Изображение 4), а под Шивой, лежащим на спине, мы видим другой аспект этого божества, связанный с первым, однако лик его отвернут от богини, а глаза закрыты (Изображение 21). В этом, втором, обличии Шива известен как Шава, "труп" - аналогия с мумией здесь очевидна.

Тем больше поводов для проведения этой аналогии мы находим, когда мы узнаем, что ездовым животным Шивы является бык Нанди (также, как у Птаха - бык Апис). Затем мы узнаем, что обе символические системы направлены на передачу образа божества, который является трансцендентным (Атман (Самость) до того, как произнес "я") и имманентным (Атман (Самость) который разделяется надвое, творя вселенную) одновременно. И уже всякий намек на случайное совпадение пропадает, когда мы узнаем, что ездовым животным божественной супруги Шивы является лев, а божественная супруга Птаха предстает в облике ужасающей богини-львицы Сехмет, чье имя означает "Могучая". Ее индийский двойник зовется "силой" (шакти) Шивы и, как мы видели ранее*, славится неутолимой жаждой к нектару крови.

В египетском свитке о. 2000-1800 гг. до н. э. мы находим описание ярости богини-львицы Сехмет, которая, согласно ему, является аспектом богини-коровы Хатор, призванной дабы обрушить кару на людей Сета. Однако, когда ее задача была выполнена, оставлять ее на свете оказалось небезопасным, а потому боги приказали своим рабыням приготовить семь тысяч сосудов с пивом, которое те специально настаивали на мандрагоре, чтобы оно напоминало по вкусу человеческую кровь. "И в лучший час ночи", читаем мы "это снотворное зелье было вылито на поля таким образом, что заполнило их все, растекшись по всем четырем направлениям. Когда же, наутро богиня появилась [подобно пылающему солнечному светилу], она стала свидетельницей этого разлива и лицо ее, отраженное в его водах, было прекрасно. Она отпила и, удовлетворенная, вернулась в свои покои опьяненная. И так человечество было спасено."[56]

Во всех ранних мифологиях быка-луны солнце представлялось в качестве воинственного, пылающего, разрушительного божества; именно таковым и является палящее тропическое солнце, чью чудовищную мощь вполне уместно будет сравнить с львицей или же разящей хищной птицей; в то же время луна, одаряющая по ночам мир росой, благодаря которой обновляется вся растительность, олицетворяет принцип жизни: принцип рождения и смерти, который и есть жизнь. Символически луна (лунный бык) погибает и перерождается, как и все сущее; и, если с одной стороны, смерть для нее наступает естественно присущим ей образом, то с другой, причиной ее также выступает львица или же солярная хищная птица. Таким образом, эта солярная львица или хищная птица выступают лишь в качестве исполнителя принципа смерти, который изначально заложен в самой природе бытия. То есть, в солнце проявлен лишь один из аспектов принципа жизни/смерти, в луне же он представляется в более полном объеме, однако апогея полноты он достигает в образе солярного льва, атакующего лунного быка. Так, Сехмет является проявлением лишь одного из аспектов Хатор. Выходит что Птах, посредством своего творческого, фаллического аспекта, посылает лунный луч, чтобы оплодотворить корову - животное Хатор и таким образом сотворяет лунного быка; однако когда он предстает в образе карателя, фараона, несущего смерть, его супругой выступает Сехмет. Правящий фараон - есть плод союза Птаха и Сехмет и символически представляется в качестве сфинкса с телом льва, который торжественно восседает среди пирамид, где мирно покоятся тела усопших фараонов-Осирисов. И, наконец,  завершая доводы в пользу единства символики Птаха и Шивы отметим, что змей Урей, символ фараонской власти, был порожден из точки меж бровями сфинкса, а место это, в шиваитском символическом комплексе Индии, является точкой третьего глаза, известной как центр "управления" (аджна) и, когда божество впадает в ярость, именно оттуда исходит испепеляющее пламя, которое известно также, как "могущество змея".

 

 

VIII. Жрец, как творец

 

Для того, чтобы в полной мере воспринять всю утонченность системы, в рамках которой функционировала столица Древнего Египта, необходимо учитывать, что разработана она была в кругах жрецов, которые, в то же время, являлись подлинными деятелями искусства. Захоронения Абидоса в Верхнем Египте уходили вглубь вплоть до гравийных слоев; те же, что находились в мемфисской области, на возвышенности Саккары, в виду близости известнякового слоя к поверхности, прорывали почти до скального основания.[57] Уже к концу прединастического периода в обиход вошли более твердые породы камней, из которых выполняли навершия для булав, алевролитовые пластины, а также различные сосуды, которые обрабатывали с помощью ручных буров, либо путем трения. Ко времени палетки Нармера в производство были введены такие орудия, как лучковое сверло и шадуф, в результате чего уже к началу правления фараона Джера  каменные сосуды производились в таких объемах, что практически полностью вытеснили керамические (за исключением редких, наиболее изящных образцов).[58] А в период правления фараона Сехемиба/Перабсена Второй династии мастера мемфисского нома, вооруженные медными долотами, не только добывали и обрабатывали огромные каменные глыбы, но могли даже выбивать полноценные скульптуры прямо в скалах.

Период правления фараона Хасехемуи приходящийся на конец Второй династии (о. 2650 г. до н. э.) отмечен внезапным подъемом всех видов искусств. Появляется гончарное колесо (которое прочно вошло в обиход в Юго-Восточной Азии уже о. 4000 г. до н. э.), в обилии используются медные изделия, представлены новые формы каменных сосудов, а искусство резьбы по камню, как рельефное, так и объемное приближается к своему пику. Эдуард Мейер так пишет об этом периоде в своем великом труде "История античности": "Сейчас мы подходим к эпохе расцвета египетской культуры."[59] И расцвет этот наступает с падением Второй династии. С приходом Третьей династии (о. 2650-2600 гг. до н.э.) политический центр перемещается на север страны, в Мемфис и на смену мрачным захоронениям типа сати в Абидосе приходит великий некрополь в Саккаре где, о. 2630 г. до н.э. появляется легендарная ступенчатая пирамида фараона Джосера.

Этот прекрасный памятник, в отличие от великих захоронений прошлого, был выполнен не из кирпича, а из белого известняка и увенчан отполированным до блеска навершием, которым посетители имели возможность любоваться вплоть до о. 600 г. до н.э. (о чем ясно свидетельствуют их восторженные отзывы, накарябанные на ее стенах). Это великое сооружение в форме ступенчатой пирамиды включает в себя шесть установленных друг на друге мастабов (каждый по размеру меньше предыдущего) общей высотой около 200 футов и имеет 230 футов в длину и  223 в ширину в основании. Погребальная камера была выбита глубоко под землей и обделана крупными блоками твердейших пород гранита, которые были спущены туда специально с этой целью, а сама пирамида (которая возвышалась на уровень современного двадцатиэтажного здания) была окружена огромной стеной, которая простиралась на 30 ярдов с востока на запад, 596 ярдов с севера на юг и была 30 футов высотой. Она была облицована тонкой белой известняковой кладкой в форме маленьких кирпичных блоков, по всей видимости, имитирующих укрепления древних городов, выполненные из глиняных кирпичей. По всей длине стены на равном расстоянии друг от друга возвышались квадратные башни и между двумя самыми крупными из них находился главный, чрезвычайно узкий вход в погребальный комплекс не более 3 футов в ширину. Внутри комплекса можно было увидеть ряды сверкающих храмов, второстепенных захоронений и святилищ, галереи и колоннады из прекрасно отделанного идеально ровного белого известняка: гладкие и рифленые колонны стоящие вместе или возвышающиеся по отдельности; капители прямоугольной и круглой формы с вырезанными на них бутонами папируса и пальмовыми листьями; кариатиды; каменные лестницы; узоры на стенах выложенные из плиток синего фаянса, либо вырезанные в барельефе; также из стен выступали горельефные фигуры, в основном - многочисленные изображения фараона Джосера, облаченного в традиционную юбку и ремень с двумя головами богини-коровы Хатор, отважно шествующего вперед и  держащего в правой руке цеп, а в левой - свиток задействованный в празднестве Хеб-сед - "Таинство двух заключивших союз".

Во время методических раскопок руин этого захоронения, которые активно велись в 20-30-е годы настоящего столетия, было обнаружено огромное количество алебастровых фрагментов; причиной тому - безжалостное разграбление, которому подверглись эти драгоценные памятники прошлого до появления западной науки, поставившей своей целью изучение и сохранение всех доступных крупиц нашего общего прошлого. Среди этих обломков было обнаружено цельное основание трона, украшенное четырнадцатью львиными (не бычьими) головами, обрамляющими его по кругу.105

Эпоха быка ушла в небытие. Эпоха льва вступила в свои права. Отныне (и не только в Египте) мифологический образ лунного быка вытесняется тем солярного льва. Лунное сияние то и дело истощается. Солнечный же свет неизменно ярок. Луна и тьма неразрывно связаны и своим союзом рисуют нам символические картины смерти, что изначально присуща любой жизни; однако тьме нет места на солнце и в своих ежедневных попытках одолеть его она уходит ни с чем, неспособная справиться с могущественным и чистым сиянием. Луна заведует ростом, водами, чревом и таинствами времени; солнце - ясностью сознания, светом истины и извечными, неизменными законами.

Интересно отметить, что развитие мифологии бессмертного божества совпадает с началом использования долговечных материалов в произведениях искусства Мемфиса. Следует также отметить, что жрецы, которые, как теперь известно, были ответственны за развитие искусства и архитектуры в Египте, принадлежали к культу Птаха. В стенах его храмового комплекса огромное множество искусных мастеров творили на протяжении всей эпохи пирамид под руководством высочайшего жреца, который носил титул wr hrpw hmwt - "хозяин над искусными мастерами". Именно там обрели жизнь захватывающие дух памятники славе фараонов и во времена ежегодного разлива, когда все сельскохозяйственные работы приостанавливались, именно туда, в Мемфис, по водам реки Нил свозились многочисленные, прекрасно вырезанные огромные каменные блоки. Каменоломни также находились в распоряжении бога Птаха, а потому выходит, что и материал, и работа поставлялись фараонам исключительно из его храма. А учитывая то, насколько высок был спрос, как на захоронения самих фараонов, так и на захоронения тех, кого он одарял честью покоиться рядом с ним, мы можем смело заявлять, что в исполнении (так сказать, вследствие помысла сердца и повеления языка) усердных и искусных мастеров храма Птаха, родилась величайшая школа искусства древнего мира, превзойти которую способно, пожалуй, лишь искусство Афин в краткий период его расцвета.[60]

Так, бог творец явился еще и покровителем всего творчества. Греки отождествляли его с Гефестом. Он был божеством, сотворившим мир, а потому в его мастерстве были скрыты таинства устройства и функционирования мира. Зная это, разве не логично было бы предположить, что глубинное знание о природе сотворения мира, выраженное в его мифологии, было почерпнуто жрецами в процессе их действительного творческого опыта? Исключительно им обязан мир не только благородными руинами ступенчатых пирамид Третьей династии (о. 2650 г. до н. э.),  [61]но также и всеми творениями египетского искусства начиная с Четвертой и заканчивая Седьмой династиями (о. 2600-2190 гг. до н.э.), а вместе с ними - и древнейшими источниками знаний, точно датируемыми благодаря долговечной основе, на которой они были запечатлены, содержащим в себе основные правила, техники и формулы, на которых и поныне строится искусство архитектуры.

 

 

  1. Покорность мифу

 

На всем протяжении правления египетских династий, начиная от Первой и заканчивая Четвертой (о. 2850-2480 гг. до н.э.) каждая крупица рабочей силы, не задействованная в сельскохозяйственных трудах, бросалась на благое мифологическое дело устроения вечного блаженства фараонов; и, как отметил Эдуард Мейер, весь этот культ мертвых "никогда не основывался на поклонении богу в целях получения от него поддержки и благ, либо утоления его гнева (что естественно присуще всем религиям, которые строятся на поклонении предкам), но напротив, все усилия здесь были направлены на искусственное возвеличивание духа, немощного по природе своей, однако долженствующего стать эквивалентным богу."[62] Для фараонов миф служил источником преодоления этого разрыва и воспринимался с соответствующей серьезностью; таким образом все полнота божественности заключалась в этом компактном воплощении Таинства двух, заключивших союз, в этом, "открытом прошлому" индивидууме - божественном правителе, который и выступал целью всех религиозных ритуалов и оплотом человечества. На примере пирамиды Хеопса (общим весом в шесть с четвертью миллиона тонн: "наиболее масштабное творение из всех, что когда-либо существовали на земле" по выражению Мейера)[63] мы можем видеть, каких масштабов может достигать необузданное эго, питающееся на столь благодатной почве.

Однако, в разгар века пирамид, в поведении фараонов Пятой династии начинают проявляться на удивление человечные, благородные, в некотором роде, родительские качества. "К этому времени проявления деспотичного всемогущества Фараона," отмечает Мейер "включающие в себя безудержное удовлетворение его прихотей, уже являются преданием хотя магические формулы и рисуют ситуацию иначе." Пусть обращаться к нему допускалось не иначе, как к богу, мы видим, что бог этот стал милостив ко своим слугам. Тут и там находим мы в захоронениях записи о том, как правитель милостиво одаривал взглядом своих слуг, любил их, хвалил и наделял щедрыми наградами. А в неожиданно красноречивых захоронениях Четвертой династии мы находим пространные восхваления тех покойных, что никогда не совершали зла, не брали чужих слуг или имущества, не злоупотребляли силой, но вели себя лишь справедливо, более того, мы даже находим упоминания о сыновьем благочестии и супружеской любви."[64] Тогда как в былые времена, в период ужасающих городов мертвых, принесенных в жертву во славу божественного правителя, Повелитель жизни и смерти мог разлучать мужей с женами по своему усмотрению, руководствуясь лишь жаром своей страсти; к нему приближались не иначе, как с трепетом, целуя пыль у его ног и лишь самым привилегированным дозволено было поднять взгляд до его колен; недозволенно было даже произносить его имя - вместо него использовался замещающий термин "Великий дом" (par’o), Фараон.[65]

В свете этого описания, можно предположить, какие чувства испытывали те "воплощенные божества", ради которых еще при жизни возводились многочисленные обнаруженные нами захоронения и каковы могли быть чувства многочисленных женщин, уродцев и евнухов, охранников и управляющих, которые также могли наблюдать за процессом создания этих сооружений и точно знали о назначении всех тех многочисленных камер и коридоров, которым суждено было поглотить их. Поневоле задаешься вопросом, что же должно было произойти такого, что могло бы привести в чувство этих жертв до чудовищности раздутого "я" и как смогли быть низведены до человеческого уровня и обрести человечность.

Мое первое предположение, которое я уже упомянул ранее, заключается в том, что причиной тому - живительная сила искусства. Поскольку мифология порождена воображением, любая жизнь или цивилизация, построенная на попытке буквального ее прочтения в форме мифической идентификации, либо инфляции - imitatio dei неизбежно будет заключать в себе черты кошмара, слишком буквально воспринятого сна или, иначе говоря - безумия; в то время как, если та же мифологическая символика оставляет за собой право быть воспринятой как она есть, в качестве плода сознания, внедренного в жизнь посредством творческого восприятия, а не деятельной имитации (с иронией и изяществом, а не жестким, демоническим принуждением), психологические энергии, которые прежде находились в плену у неодолимых проявленных образов, теперь сами захватывают эти образы в плен и могут задействовать их по своему усмотрению в целях обогащения жизненного опыта. А поскольку сама жизнь "создана из вещества того же, что наши сны", подобный перенос акцента со временем неизбежно привел бы к трансформации жизненных ценностей и их облагораживанию.

Очевидно, что именно такая трансформация и произошла в долине Нила в далеком третьем тысячелетии до нашей эры - оживший миф, или, точнее, миф, воплотившийся в телах людей, преобразил местную неолитическую культуру в одну из наиболее утонченных и долгосрочных среди всех развитых цивилизаций, обладающую достаточным могуществом, чтобы, в буквальном смысле, сворачивать горы, превращая их в пирамиды, отголоски былой красоты которых и по сей день завораживают умы людей. Но хотя люди того времени и обладали поистине титанической мощью, ограниченные рамками этой культуры, они отличались на удивление наивной сентиментальностью. В недавнем времени, в выбитых в стенах, окружающих пирамиду Гизы, углублениях были обнаружены длинные царские лодки; пять точно таких же было обнаружено у пирамиды Хеопса (Хуфу) и еще пять - у пирамиды Хефрена (Хафры).[66]

На заре цивилизации народ трепещет перед ужасающими захоронениями типа сати, а затем вдруг это? Величайший из людей скромно направляется навстречу вечности в своей игрушечной лодочке, подобно ребенку, который, сидя на спинке кресла, воображает себя летящим на самолете.

"Никогда в мире," пишет Эдуард Мейер в своем анализе культа мертвых в эпоху пирамид,

 

не прилагалось столько усилий и настойчивости в попытке достижения невозможного, а именно, перенесения краткого мгновения человеческой жизни со всеми ее радостями в плоскость вечности." Вера в возможность подобного исхода египтян эпохи Древнего царства была горяча и непоколебима, иначе зачем бы они, поколение за поколением, растрачивали на это неимоверные богатства своих городов и всей цивилизации в целом. И все же, вся горячность и масштабность выполняемых грандиозных работ омрачалось чувством того, что все это великолепие - лишь иллюзия; что все грандиозные усилия, приложенные с этой целью, смогут, в лучшем случае, обеспечить лишь туманное существование, похожее на сон и поделать с этим ничего нельзя. Какие магические формулы не читай -тело не оживить; навеки оно лишено движения и возможности вкушения благ. Так, быть может, достаточно будет и статуи, чтобы удовлетворить этот блуждающий и бестелесный дух? Пожалуй, при таком раскладе, рисунки на стенах вполне могут заменить настоящие подношения и живых спутников; да и куклы для этой цели хороши - почему бы не установить рядом с мертвым парочку перемалывающих муку, да пекущих хлеб женщин? Наконец, дошло и до того, что все подношения сводились к чтению магических формул с перечислением всех подношений и начертанию их у входа в захоронение. Однако во времена Четвертой династии до этого еще не дошло; цепочка подобных умозаключений еще не была доведена до своего логического завершения и настоящие подношения продолжали приноситься. Однако уже тогда начали появляться магические формулы и рисунки, 

которым суждено было, в конечном счете, вытеснить жертвоприношения. Именно в этот период пришли к заключению, что изображение на стенах гробницы, либо помещение туда скульптур слуг правителя ( в особенности при начертании на них имен оных) несомненно гарантирует то, что они будут сопровождать его и на том свете. [67]

 

Окончательный прорыв в этой области произошел с падением Четвертой и зарождением Пятой, основанной жрецами, династии (2480-2350 гг. до н.э.). Потому что начиная с этого периода фараон, хоть и сохранивший за собой право называться божеством, должен был считаться с тем фактом, что он есть божество второго ранга. Ведь в этот период зарождается новая мифология, посвященная славному богу солнца Ра, который, в отличие от Гора, является не сыном, а отцом как фараона, так и всех других. Нам неизвестно о том, как проходил путь развития образа этого божества в эпохи, предшествующие этой. Иногда его идентифицируют с Атумом, однако он является божеством совершенно иного плана. Неизвестно ничего также и о прошлом царского рода, представившего его Египту. Однако существует легенда о непорочном рождении первых трех фараонов этой династии, которые представлялись в качестве сыновей бога Ра; и, пусть папирус, дошедший до наших дней, датируется о. 1600 г. до н.э., мы можем почти наверняка быть уверены. что именно этот миф лежит в основе зарождения Пятой династии. События в этой легенды насквозь пропитаны солярными символами и настроениями, совершенно отличными от тех, что характерны для лунной мифологии. В ней, древние, укоренившиеся меланхолические идеи о мрачном уделе судьбы, сулящей лишь смерть, без которой невозможно и рождение вытесняются, уносятся мощным порывом свежего воздуха и рассеиваются ясными лучами возрожденного светила. Теперь доминирует маскулинный дух, быть может, даже несколько мальчишеский в своей непринужденности, однако, благодаря способности к абстрагированию от своего я, способный задействовать силы разума там, где раньше царили лишь тоскливые и глубинные переживания.

В легенде речь идет о некой добронравной Рудитдидит, супруге высочайшего жреца храма бога солнца Ра по имени Раушир, которая понесла от Ра трех сыновей, рожденных тройняшками. Когда пришло время ей облегчиться от бремени, сам бог, будучи на небесах, в срочном порядке призвал к себе Изиду, Нефтиду, Хекату (его среднюю жену с головой лягушки, которая присутствовала при сотворении мира), Месхенет (богиню деторождения) и бога Хнума (который отвечает за сотворение форм). "Эй вы! Поторопитесь! Одарите

благородную Рудитдидит теми, кто находится в ее чреве, кто будет образчиком благородного правления Двух Царств, построит для вас храмы и вознесет подношения на ваши алтари, пищу к вашему столу, многократно расширит ваши владения."

Выслушав указание великого Ра, божества тотчас удалились. Богини обратились в музыкантов, а Хнум - в носильщика; в таком виде предстали они перед жилищем Раушира, где нашли его, раскладывающим простынь. Когда они появились со своими систрами и кастаньетами, он обратился к ним:  "Госпожи! Госпожи! Прошу вас! В этом доме женщина мучается родами." Они ответили ему: "Позволь увидеть ее, ведь мы искусны в повивальном деле." И он ответил им: "Тогда прошу, входите же!" И они вошли. И закрыли они двери за собой и благородной Рудитдидит.

Изида встала перед извивающейся на циновке женщиной; Нефтида стала позади, чтобы удерживать ее во время болей в ее теле; Хекат ускоряла процесс массажем. " О дитя," произнесла богиня Изида, "имя тебе Усир, "Тот, чьи уста могущественны", не удерживайся в ее чреве более!" И ребенок вышел; когда она взяла его на руки, все увидели, что он был размером с локоть, крепко сложен, члены его отливали золотом а волосы - ляпис лазурью. Богини омыли его, перерезали пуповину и уложили его на кровать из кирпичей; после этого к нему приблизилась Месхенет и предсказала следующее: "Вот правитель, что возглавит Два Царства." И Хнум наделил здоровьем его члены.

Изида снова расположилась перед женщиной, Нефтида встала позади, а Хекат принялась за массаж. "О дитя," произнесла Изида, "имя тебе Сахур, "Ра, бороздящий небеса", не броди больше по ее чреву!" И ребенок вышел; и т.д. ... Принимая третьего ребенка, она произнесла: "О дитя, имя тебе Какуи, "Темный", не скрывайся более в ее темном чреве!" И этот маленький фараон тоже вышел к ней; он был такого же роста, как и первый, крепко сложен, члены его сияли золотом, а волосы - ляпис лазурью. Богини обмыли его, перерезали пуповину и уложили на кирпичную кровать, Месхенет произнесла свое пророчество, а Хнум вдохнул здоровье в его члены. Перед уходом, они сказали жрецу: "Возрадуйся Раушир, ибо ты стал отцом троих сыновей." И тогда он сказал им: "О благородные, что я могу сделать для вас?" И снова обращаясь к ним, произнес следующее: "Вот, возьмите эту монету и отдайте своему носильщику в качестве платы за ваши систры." Они приняли его плату и вернулись туда, откуда прибыли.[68]

Следует здесь обратить особое внимание на мотив непорочного зачатия. Времена, когда фараон сам являлся быком своей матери прошли. Высший принцип вечного, чистого света вытесняет дух света былого - переменчивого, то и дело сменяемого тьмой, дух смерти и возрождения также, как солнце прогоняет с небес луну. Солнце никогда не погибает. Когда оно спускается в нижний мир, чтобы вступить в схватку с порождениями ночной пучины, оно подвергается большой опасности, но никогда не погибает.

 

Если смотреть поверхностно [пишет профессор Мейер], то Ра - лишь очередной бог, включенный в и так уже многочисленный пантеон. Фараон подходил к служению этому многочисленному сонму с не меньшим рвением, чем к строительству новых храмов Ра; да, к тому же, в этих новых храмах, помимо самого Ра, поклонялись и его двойнику, богу света "Гору, что пребывает на горизонте" и богине небес Хатор. В этом состоит коренное отличие этого культа от того, что практиковался в более поздние времена при Эхнатоне. Однако уже сама форма, в которой этот культ проявлен, иллюстрирует, насколько Ра отличен от остальных богов. В Египет приходит новое восприятие Бога, характеризующееся духом потусторонности и возвышенности; а с ней - и противовес идее божественного правителя, которая единолично доминировала в период Четвертой династии. Теперь, вступивший на трон фараон должен не только позаботиться о возведении колоссальной гробницы для себя, но и уделить не меньше внимания постройке нового дворца для поклонения богу солнца. ... Все местные божества продолжают получать почет и сохраняют свое положение, однако лишь в качестве различных проявлений могущества Ра, в то время как богини выступают как спутницы и матери солнца. Пересмотрен был и институт власти, как таковой. С одной стороны фараон, будучи сыном небесного правителя, наделен статусом повелителя мира, однако с другой, и он сам подчинен новому, высшему религиозному принципу. Правитель больше не стоит на одной ступени с отцом, будучи Гором, воплощенным среди богов, но выступает в качестве достойного сына, послушного его воле. Именно поэтому во все последующее века к фараону больше не обращаются как к "великому богу", но лишь как к "доброму".[69]

 

На этом я хотел бы закончить наше рассмотрение свитков Нила, в которых представлена следующая градация психологических трансформаций:

  1. от изначальной прединастической стадии мифической идентификации, характеризующейся полным смирением человеческого рассудка перед таинствами понимаемого вселенского порядка, обозначенными жреческим классом и приводимыми в исполнение приносимым в жертву божественным правителем;
  2. через раннюю династическую стадию мифической инфляции (династии от Первой до Четвертой, о. 2850-2480 гг. до н.э.), где глас судьбы озвучивается самим божественным правителем, ставшим воплощением в высшей степени творческой, "даймонической" патологии, что обрекло цивилизацию на существование в плену символических форм;
  3. к кульминационной стадии покорности мифу (начиная с Пятой династии, о. 2480-2350 гг. до н.э. и далее), где правитель, хоть и сохраняет свою мифологическую функцию, теряет однако свое исключительное положение "воплощения mysterium tremendum и сам налагает на себя ограничения человеческого суждения.

 

В результате этих постепенных переходов, напоминающих стадии психоаналитического лечения, цивилизация вместе с ее символическим правителем совершила свой путь от жертвы запечатления вселенским порядком к основанному на принципе разума, сбалансированному обществу. Теперь вселенная не диктовала свои ценности, но склонилась перед ценностями человечности: добротой, щедростью, милосердием и прочими; все они были приписаны вселенскому творцу и так был укрощен сам фараон, который, будучи воплощением высшего божества, должен был придерживаться его новой "позиции". Теперь фараон "Добрый" правитель - он больше не "велик" в старом понимании этого слова; и все же он остается Богом, истинным Богом также, как и Человеком с большой буквы. Будучи божеством, он сохранил свое могущество и свое особое положение среди людей, однако, по воле нового рожденного мифа, вынужден был склониться пред силой, что превосходит пусть не его самого, но его форму, в которой он, подобно быку Апису, проявлен в плоскости времени. Более того, его владения, Египет, считались раем на земле - так сохраняется идея имманентного присутствия божества в мире. Человек не был оторван от Бога. Не было никакого "падения". После смерти, индивидуума ждет суд Осириса, однако дело это касается лично его и больше никого. Ни человечество, ни вселенная не подвергаются онтологическому приговору. Таким образом, мы со всей определенностью относим религиозную картину Египта к Восточной, а не Западной. Мифология здесь вдохновлена восхищением, а не виной.

И вполне уместно будет задаться вопросом, не магической ли силой его чудесного искусства было достигнуто излечение Египта от поразившей его лихорадки запечатления, что позволило ему сгладить все острые углы, не разорвав, при этом, уз восхищения. В Месопотамии узы эти были разорваны; быть может причиной тому то, что искусство там не было развито в той же мере, что и в Египте? Воистину, ни одна культура в мире, вплоть греческой в классический период,  не достигала в сфере искусства размаха, подобного египетскому; от греков эстафета перешла в Индию, где искусство процветало в гуптский период (о. 400 г. н.э.), а оттуда его магические веяния перенеслись вместе с буддизмом Махаяны в Китай и Японию. Нами была отмечена далекая от поверхностной гомология мифологий Птаха и Шивы. Отметим же теперь гомологию и в сфере искусства. Вырезанные в скале храмы Абу-Симбел, возведенные Рамзесом II (1301-1234 гг. до н.э.) не только по выполнению, но также в виде самого замысла и даже основного архитектурного плана, внешнему оформлению  и внутреннему содержанию, на целое тысячелетие предваряют вырубленные в скалах индийские храмы Шивы и Будды в Элуру и прочих городах. Если допустить взаимозависимость стиля искусства и мифа, которым оно вдохновлено, здесь перед нами встает вопрос, представляющий значительный интерес, а именно: как искусство и вдохновляющие его мифологические образы Египта могли быть перенесены в Индию, Тибет, Китай и Японию, расцвет искусства которых приходится на о. 400-1250 гг. н.э.

 

 

[1] Auguste Mariette, Catalogue general des monuments d’Abydos (Париж: Imprimerie Nationale, 1880); Emile Amelineau, Les Nouvelles Eouilles d'A by Париж: Эрнест Леру, том I, 1895–96 [1899], том II, 1896–97 [1902], том III, 1897–98 [1904]); У. Флиндерс Петри, Царские захоронения Первой династии (Лондон: Фонд исследования Египта, часть I, 1900, часть II, 1901).

[2] Петри, цит.соч., Часть II, СС,5-7 и рис. LIX

[3] Там же, С.5 и Мейер, цит.соч., том I, часть 2, С 132; также Шарф и Муртгат, цит.соч, СС 40-41.

[4] Петри, цит.соч., Часть II, С.24

[5] Мейер. Цит.соч., Том I, часть 2, С.208

[6] Джордж А. Рейзнер, Раскопки в Керме, Гарвардские Африканские Исследования, Вып. V (Кембридж, Массачусетс: Музей Пибоди Гарвардского университета, 1923), СС 65-66

[7] Там же, СС. 68-70

[8] Кевал Мотвани, Индия: Синтез культур (Бомбей: Такер и компания, 1947), С 253

[9] Риг Веда, 1.153.3; 8.90.15;10.11.1

[10] А. А. Макдонелл, Ведическая мифология. Grundriss der Indo-Arischen Philologie und Altertumskunde III Band, Heft A, (Страсбург: Карл Дж. Триибнер, 1897), С 122

[11] Риг Веда, 1.136.3

[12] Там же, 5.46.6

[13] Там же, 8.25.3; 10.36.3; 10.132.6

[14] Там же, 4.18.10; 10.111.2

[15] Генрих Циммер (изд. Джозеф Кэмпбелл), Искусство индийской Азии (Нью-Йорк: Книги Пантеона, Серия Боллинген, XXXIX, 1955), том. II, пластины 294-95.

[16] Генрих Циммер (изд. Джозеф Кэмпбелл), «Философия Индии» (Нью-Йорк: «Пантеон букс», серия «Боллинген», XXVI, 1951), С. 133 и примечание.

[17] Рейзнер, Раскопки в Керме, СС 70-71

[18] Преподобный Уильям Уорд, «Взгляд на историю, литературу и религию индийцев» (первое издание «Серампор: Баптистское миссионерское общество», 1815; второе издание, сокращенное и улучшенное, Лондон: Блэк, Парбери и Аллен, продавцы книг для достопочтенных East India Company, тома. I и II, 1817, тома Ill and IV, 1820). Выдержка из т. I (1817), СС IXXI-lIXXIII и примечание

[19] Рейзнер, Раскопки в Керме, СС. 99-102

[20] Там же, СС. 78-79

[21] Маски Бога: Изначальная мифология, главы 4, 5 и 10.

[22] Маски Бога: Изначальная мифология, глава 10, п.2, цит. Сэра Чарльза Леонарда Вулли «Ур Халдеев»

[23] Британский музей № 29, 777; воспроизведено в книге Э. А. Уоллиса Будже, Осирис и тема воскрешения в Египте (Лондон: Филип Ли Уорнер; Нью-Йорк: Сыновья Г. П. Патнэма, 1911), том I, C. 13; также Джозеф Кэмпбелл, тысячеликий герой, серия Боллинген, XVII (Нью-Йорк: Книги Пантеона, 1949), с. 54.

[24] Генри Франкфорт, «Боги и мифы на печатях Саргонидов», Ирак, вып. I, № 1 (1934), с. 8; цит. в Масках Бога: Изначальная Мифология, Глава 10, п.2

[25] Петри, цит.соч., Часть II, СС, 16-17

[26] Рейзнер, Развитие египетских гробниц вплоть до возведения пирамиды Хеопса, С.354

[27] Петри, цит.соч., Часть I, СС. 14-16

[28] Вальтер Б. Эмери, «Царственные захоронения в Саккаре», Археология, вып. 8, № 1 (1955), С. 7.

[29] Фрейзер, цит.соч., С.286

[30] Маски Бога: Изначальная мифология, глава 3, п.3

[31] Там же, а также см. главу 1

[32] Там же

[33] Петри, цит.соч., Часть I, С 22

[34] Франкфорт, О правителях и богах, С.79

[35] Маски Бога: Изначальная мифология, глава 4, ч.1

[36] Франкфорт, О правителях и богах, С.85

[37] Франкфорт, О правителях и богах, С.86

[38] Петри, цит.соч., Часть I, С.22

[39] Франкфорт, О правителях и богах, СС 83-87

[40] Дж. Кэмпбелл, Тысячеликий герой, там же.

[41] Описание празднества представлено в соответствии с его реконструкцией, приведенной Франкфортом в его «Правителях и Богах» СС. 85-88

[42] Шпенглер, цит.соч., том I, С 12

[43] Петри, цит.соч., Часть II, С.31

[44] Франкфорт, О правителях и богах, СС 21-22

[45] Джеймс Генри Брестед, «Философия жреца Мемфиса», Zeitschrift fur agyptische Sprue he and nd Altertumskunde, том XXXIX,  С 39

[46] Г. Масперо, “Sur la toute puissance de la parole,” Лондон, 1891, Труды девятого Международного конгресса востоковедов; Том III

[47] Адольф Эрман, “Ein Denkmal memphitischer Theologie,” Sit- zungsbericht der Koniglichen Preussischen A kademie, 1911, XLIII, СС 916-50.

[48] Мейер, цит.соч., Раздел 272, С 245; Франкфорт, Институт власти, примечания к главе 2, СС 352-53; Джон А. Уилсон, «Египет», в книге Анри Франкфорта и др. Интеллектуальный путь человека (Чикаго: Университет Чикагской прессы, 1946); Издание «Пеликан букс»: «До философии», 1949, С 65.
*Глава 1, п.3 данного труда

[49] Тексты Пирамид 1248
* см. комментарий к Изображению 3

[50] Тексты Пирамид 1652

[51] Тексты Пирамид 447b

[52] Тексты Пирамид 1655

[53] Джеймс Генри Брестед, Развитие религии и мысли в Древнем Египте (Лондон: Ходден и Стоутон, 1912),
 С 45, п. 2.

[54] Мое изложение строится на версиях, приведенных в Развитии Брестеда, СС 44-46; Правителях и Богах Франкфорта, СС 29-30; Мемфисской теологии творения Джона А. Вилсона изд. Джеймса Б. Притчарда и Ближнем Востоке в эпоху древности (Принстон: издательство Принстонского университета, 1958), СС 1-2

[55] Мейер, цит.соч., том I, раздел 272, С. 246

[56] «Уничтожение людей», Э. Навиль, Труды Общества библейской археологии, вып. IV (1876), СС 1-19; Том VIII (1885), СС 412-20. Также, фон Бергманн, Hieroglyphische In- schriften, таблички LXXV- LXXVI1

[57] Рейзнер, Развитие, С 122

[58]  Там же, С 348

[59] Мейер, цит. соч., раздел 280, С 169

[60] Сесил М. Ферт и Дж. Э. Кибелл, Раскопки в Саккаре: Ступенчатая пирамида (Каир: Imprimerie de l’lnstitut Franzuais d'archeology Orientale) Том I

[61] Мейер, цит.соч., том I, разделы 233 и 247, СС. 177 и 200; Рейзнер, Развитие. С 357

[62] Мейер, цит.соч., том I, раздел 236, С 182

[63] Там же, раздел 234, С 178

[64] Там же, раздел 248, С 200

[65] Там же, раздел 219, С 152

[66] Абдель Монейм Абубакр, «Божественные судна Древнего Египта», Археология, том. 8, № 2, 1955, С 97.

[67] Мейер, цит.соч., том I, раздел 238, СС 185-185

 

[68] Сэр Г. Масперо, «Известные сказания Древнего Египта» (Лондон: Х. Гревел и Компания; Нью-Йорк (G. P. Putnam’s Sons 1915), СС 36–39

[69] Мейер, цит.соч., том I, раздел 252, СС 207-208

Другие главы перевода

22
1. Изначальная мифология. Пролог. К естественной истории Богов и героев

8 января 2017 г.

2. Глава 1. Психология Мифа. Введение. Урок маски

7 марта 2017 г.

3. Глава 1. Загадка врожденного образа

7 мая 2017 г.

4. Глава 2. Отпечатки Опыта

7 августа 2017 г.

5. Глава 3. Культурная область высоких цивилизаций

4 сентября 2017 г.

6. Глава 4. Область обреченных на заклание царей

7 декабря 2017 г.

7. Глава 5. Ритуал Любви-Смерти

8 декабря 2018 г.

8. Глава 6. Шаманизм

8 января 2019 г.

9. Глава 7. Повелитель животных

8 февраля 2019 г.

10. Глава 8. Палеолитические пещеры

8 марта 2019 г.

11. Глава 9. Мифологические этапы палеолита

7 апреля 2019 г.

12. Глава 10. Мифологические этапы неолита

8 июня 2019 г.

13. Заключение. Функционирование мифа

7 июля 2019 г.

14. Том 2. Глава 1. Отпечатки четырех великих Культур

7 августа 2019 г.

15. Том 2. Глава 2. Города Бога

8 сентября 2019 г.

16. Глава 2, часть 2. Города Бога

4 ноября 2019 г.

17. Глава 3. Города людей

8 февраля 2020 г.

18. Глава 4. Древняя Индия

8 февраля 2020 г.

19. Глава 4

8 марта 2020 г.

20. Глава 4 — окончание

8 апреля 2020 г.

21. Глава 5 Джозеф Кемпбелл "Маски бога"

24 июля 2020 г.

22. Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога.

25 июля 2020 г.

мифология, юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"