Перевод

Глава 16

Андрогины

Джун Сингер

Андрогины

Глава 16.

Андрогин в Движении: Тайцзы.

И снова я лечу сквозь пространство, на этот раз через ночь.

Я была в длительном путешествии и теперь возвращаюсь домой. С Запада на Восток.

В начале у меня была внешняя причина, вести лекции и семинары в Калифорнии. Я была связана не только в буквальном смысле. Моя задача также лежала в рассмотрении некоторых вопросов, над которыми я работала, которые изучала и обдумывала. Сам полет, движение вперед и прочь от моего географического центра и отправной точки, начинался ранним утром.

Теперь я возвращаюсь домой. Я путешествовала на запад подобно Подсолнуху Блейка, «считающему шаги Солнца».  И тут случилось то, чего я совершенно не ожидала.  Я обнаружила физический и психологический край страны, намек на присутствие андрогинности.

В полете не было времени читать и изучать. Пока я носила «образ» андрогина внутри себя, я видела его отраженным во внешнем мире, везде, где противоположности сходятся вместе. Это случилось во время обсуждения дискуссии, где новые идеи сталкивались со старыми, и только немногие могли увидеть, что новые сохранили в себе семена старых, а старые приносят семена новых. Символическая репрезентация Тайцзи – это не только модель существования вещей как они есть, но также модель, показывающая, как эти вещи изменяются. Возможно, путаницы в терминах можно избежать, если взглянуть на «изменение» как на суть существования вещей вообще.

И ближе к концу моего путешествия я увидела это. Не как всего лишь символ на бумажной странице, не как концепцию или идею: я увидела андрогина – как живое движение. Это не невидимый танец атомов в космосе, хотя я уверена, что то, что я видела – было воплощением этого, ни что-либо другое. Это также не было танцем Шивы, но и не исключало его. Андрогин приходит в жизнь одновременно и как танцор, и как сам танец, с таким изяществом, которое сложно вообразить.

Это случилось на пароме Вальехо, пришвартованном в гавани Саусалито, что сразу за мостом Золотые Ворота. Я ехала по пыльным дорогам вдоль границы города по направлению к берегу. Там я обнаружила старый покосившийся пирс, и решила взойти по трапу на большое деревянное судно неизвестного года выпуска. Прогуливаясь по узкой палубе, я заглянула в большое центральное помещение, где проходило занятие. Там находилось около двадцати мужчин и женщин, скользящих в движениях танца. В центре я увидела мастера Тайцзи по имени Ал Хуан Чунлян.

Учение присутствовало в нем самом, в его танце, в каждом его движении, в его каллиграфии, в его лице и в его жизни. В жизни, подобной изящным, плавным движениям, являющим собой танец без начала и конца. Нельзя сказать, был ли Чунлян молодым или старым. Все его существо выражало суть перманентного движения и трансформации. Он выражал собой принцип жизни как он есть, дыхание жизни, ци, текущую сквозь жизнь и позволяющую жизни идти своим чередом. Когда Чунлян танцевал, сам циклический процесс жизни проявлял себя в этом танце. Каждое движение в Тайцзи перетекает в другое, противоположное ему. Никогда не возникает чувства, что «сначала нужно сделать вот это, а затем вот то». Изменение – это единственная постоянная, от одного движения к другому, от начала и до завершения, до передышки и до начала опять. Энергия никогда не останавливается, не делает пауз, никогда ничем не блокируется. Циркуляция света, цель исканий китайской философии, представала перед моими глазами. Она происходила в теле этого человека, в теле, казавшимся парящим в воздухе в один миг, а в следующий – уже прочно стоявшим на земле. Он представлял собой любопытное соотношение легкости и тяжести, силы великого дерева и плавной текучести лесного ручейка. Несмотря на непрерывное движение, его тело всегда находилось в балансе. Баланс – всегда ассиметричен, поэтому каждый миг состояния тела – это процесс превращения его в противоположное.

Если бы существовал ритуальный танец андрогина, Тайцзи в исполнении этого мастера и был бы этим самым танцем. Это танец, не обладающий определением маскулинный или феминный. В нем одинаково присутствуют и сила, и изящество. Энергия проистекает из источника, из центра внутри тела. Этот центр, называемый даньтянь, располагается внизу живота, сразу под пупком. Он случит одновременно и резервуаром для энергии ци, и центром, который управляет движением нашего тела. Даньтянь состоит из двух слов, одно из которых означает жизненную эссенцию, а также глубокий красный цвет крови, второе же – это поле или место. Таким образом даньтянь – это поле энергии, центр жизненной силы. Энергия выходит наружу из этого места, распространяется во внешнем мире, возвращается обратно и снова входит в это поле.

Первая часть этого цикла – выход энергии наружу относится к Маскулинности, Ян. Движение внутрь соотносится с Феминностью и Инь. Каждый цикл движений стремится вперед или наверх как Ян, затем, под воздействием гравитации он стремится обратно и возвращается к своему центру как Инь. Энергия стремится наружу и возвращается обратно снова и снова, не зная истощения. Все это движение, жизненная энергия, может быть представлена как Инь и Ян, перетекающие друг в друга. Когда Инь и Ян циркулируют друг в друге в постоянном ритме напор одного встречает податливость другого. В природном смещении баланса, происходящем постоянно, один всегда становится другим. Изменение – это перманентный процесс, остановка ему неведома. Тайцзи – это не только образ, пришедший к нам от мудрецов древнего Китая, это не просто суть даосского подхода к жизни, привнесенного на Запад. Это активный принцип, выражаемый в чистой красоте жизни и искусства мастера Тайцзи, это активный принцип, который может быть открыт в жизни каждого, кто способен осознать его присутствие и начать прорабатывать его. Это – путь андрогина. Это путь идти по жизни, так же, как жизнь протекает через тебя – реальное ощущение циркуляции света. Движение не ограничивается только танцем, несмотря на то, что преданность танцу как активной форме медитации – очень хороший способ познать суть всего процесса. Ци присутствует в нем, и она может быть найдена в любом аспекте всей жизни.

В полдень, после того, как я увидела танец, ци нашла свое выражение в другой форме искусства на уроке каллиграфии. Я наблюдала за Чунляном, сидевшим на маленькой подушке за низким столом, который он сделал специально для этой работы. Мастер Тайцзи начал ответственный процесс приготовления чернил. Благодаря медитативному действию измельчения краски на камне в круговом движении, его собственная энергия передалась этой черной субстанции, с которой он работал. В процессе работы он описывал свои действия. «Приготовление чернил… выступает в качестве ядра всего процесса. Я создаю для себя среду, в которой я могу заниматься этим без суеты. Это подобно гончару, подталкивающему колесо и формирующему глину. Здесь не нужна спешка». Он сидел прямо, его спина была подобна пустой трубе, по которой текла его энергия. Несмотря на то, что его поза была формальностью, в ней не ощущалось жесткости. В неподвижности было только изящество. Он взял в руку кисть и держал ее вертикально перед собой, параллельно спине, кончик кисти был направлен в сторону бумаги. Он держал бамбуковую палочку в стиле Тайцзи – в пустом открытом кулаке, без напряжения, но и без излишней мягкости. Он опустил кисточку в чернила, приглаживая волоски на конце, придавая им форму точки. «Миллион разных мыслей собраны в центре этой точки. Сглаживание кисти на камне – еще один центр процесса».1

Сначала он описал в воздухе несколько кругов, нащупывая подход к бумаге. Когда же он был готов, движение в воздухе перенеслось на бумагу без изменения ритма, на ней он описал идеальный круг. Кисть служила метафорой тела Чунляна, бумага – метафорой земли, и танец выразил себя в нарисованном круге. Четырьмя быстрыми, выверенными линиями он разделил круг на восемь частей, словно пирог. Это рамка, внутри которой он собирался нарисовать китайские иероглифы, представляющие гексаграммы И-цзин. Он начал с Цянь, которая в И-цзин переводится как Творчество. Он заполнял круг за кругом идеограммой Цянь, в то время, пока говорил о множестве различных значений, соотносящихся с ней. Его кисть проворно двигалась слева направо и сверху вниз. Сначала иероглиф чертился отрывистыми линиями, снова и снова. Затем он показал нам, как эти линии могут сливаться вместе в скорописи, абстрагируясь от основ иероглифов и скользя сквозь них без отрыва кисти от бумаги так, что форма их меняется, но суть остается четко узнаваемой для всех, кто хоть немного знаком с языком. Тайцзи течет вместе с потоком энергии.

Чунлян приступил ко второй гексаграмме И-цзин – Кунь, Исполнение. И снова его рука, его тело и его слова служили живым примером значения Кунь во всем разнообразии его аспектов. Так он продолжал и с другими гексаграммами, рассказывая об их истоках и символизме. Все выглядело так легко – обмакнуть кисть в чернила, провести ею по бумаге. Как посетителю мне было разрешено попробовать самой, и на деле это оказалось совсем не так просто. Я пробовала снова и снова, но мои изображения были неуклюжими и ужасными по сравнению с искусными творениями мастера. Я увидела, что его «легкое» изящество – это результат многолетней практики. Я узнала, что оба его родителя были каллиграфами в Китае, и он начал обучаться этому искусству тогда же, когда его западные современники начинали осваивать алфавит. Но в то время как западного ребенка учили довольствоваться разборчивостью и правильностью, юному Чунляну была дан образец совершенства и изящества для обучения.

Тайцзи, танец жизни, может исполняться с помощью всего тела, или же может переносится на бумагу в форме каллиграфии, он может найти свое воплощение в рисовании, музыке, ухаживании за садом и в акте любви. Это всегда искусство ассиметричного баланса, где течение между противоположностями настолько сглажено, что выглядит практически незаметным. Энергия никогда не истрачивается, она всегда выходит наружу и затем возвращается обратно. Когда танцор останавливается, он обладает большим запасом жизненной силы, чем вначале.

Я размышляю о Тайцзи в рамках моего собственного путешествия. Ночное возвращение на восток вбирает в себя значение Тайцзи. Я больше не воспринимаю два этих путешествия как одно: полет на Запад с целью прочитать несколько лекций и навестить друзей, затем повернуть обратно и вернуться домой к обучению, к работе с людьми, к возможности писать. Я больше не воспринимаю свою жизнь, как отдельные периоды экстраверсии и интроверсии. Полярность, казавшаяся такой четкой в качестве концепции, совершенно растворяется в опыте.

Я лечу на восток сквозь ночь в направлении, противоположном движению солнца, но когда я воспринимаю свое движение как цикличное, а не линейное, я понимаю, что не лечу прочь от солнца. Я начинаю классическое ночное путешествие по морю. Я была там, где солнце тонет в волнах западного моря, чтобы пересечь противоположную сторону земли в кромешной темноте. Уже поздно, и моя фантазия обращается к образам нигредо, пространству безвременья, бездне хаоса. Нигредо – это место Sol niger, черного солнца. Это тотальное отсутствие света, черная дыра в пустоте, где существует потенциальная возможность для возникновение той энергии, способной сгущаться в тела, подобные солнцу.

Чернота ночного неба вызывает во мне желание поразмышлять над значением нигредо. Оно не является началом Творения, скорее – Началом всех начал. Начало Творения является основой для тысяч мифологических сюжетов. В каждой культуре люди задаются тремя вопросами: откуда взялась земля и все небесные тела? В чем смысл Жизни? Что такое Человек? Каждая культура находит ответы на эти вопросы и выражает их на своем собственном языке. Каждый миф о творении отличается от другого, но в каждом присутствуют элементы, роднящие их между собой. На примерах нескольких мифов, что я обрисовала вкратце, становится возможным выделить определенные паттерны, повторяющие первоначальный мотив: вначале существовало неразделенное и целостное Единое, следующим шагом становится дифференциация полярных противоположностей внутри этого Единства, а затем они отделяются друг от друга вследствие некой катастрофы или акта творения, сепарации неба и земли, верха и низа, и в завершении всего – изгнание на землю «другого» аспекта первоначального Единства. После Изгнания, Изначальный Человек будет служить андрогинным прототипом для человеческой расы, которую создаст он сам или же ее создадут с его помощью. Он – Изначальный Андрогин, тот, кто говорит – «Сотворим же человека по подобию нашему». Эти слова произносятся на тысяче языков, тысячью разными способами. И Книга Бытия – только один из них.

Творения Изначального Андрогина не только отделены друг от друга и поляризованы как мужчина и женщина, они также поляризованы как день и ночь. Однако реальность такова, что в ней не существует дня без ночи и ночи без дня. Для каждого солнца во вселенной найдется своя черная дыра, на каждое «да» найдется свое «нет», для любого «я» существует «ты». И если я вижу «тебя» в твоем трансперсональном аспекте, то для меня ты становишься «Ты». Юнг сказал однажды, что относительно всего, что мы считаем правильным, есть совершенно противоположное мнение, которое в точно такой же степени окажется верным. Если я совершила путешествие по вогнутой дуге с востока на запад, я могу пролететь по выпуклой дуге с запада на восток, и все это единый путь, круговое путешествие к цельности.

Воспринимаемый нами «дневной мир», как я бы его назвала, мы ограничиваем тремя измерениями. Мы воспринимаем мир Творения с помощью информации, полученной с помощью наших органов чувств, а также с помощью технологических приборов, позволяющих расширить диапазон восприятия (например, микроскопы, телескопы, электроэнцефалографы, компьютеры). Мы понимаем дневной мир в основном через процесс обработки полученной информации. Для этого требуются несколько процессов, главным образом - логический, линейный, последовательный и направленный. Мы заинтересованы как в анализе – расщеплении, так и в синтезе – сведении обратно к целому. И зачастую новым способом.

Теперь перейдем к «миру ночному», который отбрасывает рамки трех измерений с помощью снов и фантазий для получения опыта другими путями с помощью снижения уровня сознания и свободного потока бессознательных содержаний.  Ночной мир – единственный способ собрать вместе те вещи, которые никогда не мыслились подходящими для такого союза, бросающие вызов рациональности, производя неожиданное. Это тот мир, где фантазии и воображению предоставлено неограниченное пространство.

Роль структуры и функций мозга в участии двух различных состояниях сознания – это предмет значительных исследований недавнего времени. «День» и «Ночь» использовались как метафоры в разговоре об аспектах бимодального сознания. Артур Дж. Дейкман, при рассмотрении бесконечного разнообразия и резкой смены психологических и физиологических состояний человека, пришел к выводу, что существует два основных режима: «активный» и «восприимчивый». Активный режим направлен на «манипуляции с окружающим миром, в то время как режим восприимчивости настроен на принятие этой среды, нежели на воздействие». Он также указывает на необходимость понимания взаимоотношений между этими различными режимами, не присваивая одному из них статус главенствующего, тому, с которым мы уже хорошо знакомы, а именно – «активному» режиму.2

Давно известно, что мозг высших животных, включая человека – двойной орган, состоящий из левого и правого полушарий, соединенных сплетением нервных волокон, называемых мозолистым телом или corpus callosum. Рональд Майерс и Роджер Сперри обнаружили, что, когда это соединение между двумя половинами головного мозга хирургически удалено, каждое полушарие получает способность функционировать независимо, практически, как если бы оно являлось целым мозгом. Сепарация полушарий предоставила возможность исследовать различия в их функционировании. Последовавшие за этим эксперименты указывали на развитие определенной специфики полушарий у людей в возрасте четырех-пяти лет. Левое полушарие ответственно за речь и языковые функции (у правшей), и, благодаря этому, оно получило звание доминирующего полушария. Дальнейшие тесты и эксперименты показали, что правое полушарие, контролирующее левую сторону тела, функционирует лучше в тех тестах, где требуется двигательная координация, например, при складывании кубиков в соответствии с изображением. Эксперименты по сепарации показали, что возможно создать две независимых сферы сознания. У нормального человека, однако, мозолистое тело выполняет роль моста, с помощью которого различные восприятия быстро передаются между полушариями, позволяя интегрировать различные виды обучения в мозге.3

В первой части нашего столетия большинство исследований мозга подчеркивали превосходство левого полушария, в основном из-за его интеллектуальных, вербальных, аналитических качеств, традиционно ассоциирующихся с маскулинным сознанием. Эта сторона была названа «пропозициональным сознанием» исследователем Джозефом Богеном.  Однако недавние находки в исследованиях все чаще демонстрируют важность функций и второй части мозга, названную Богеном «соположенным сознанием». Он указывает на способность правого полушария к посредничеству высших кинестетических функций, таких как пространственное восприятие, способность к интерпретации, и, особенно, способность к музыке.4 Многое из перечисленного традиционно ассоциируется с феминностью. Но это полушарие и его функции еще не было исследовано так же тщательно, как левое, и его потенциал еще нуждается в открытии и определении.

Довольно любопытно, что научные данные очень тесно связаны параллелями с концепциями дуальности человеческого сознания, отраженными в литературе и традициях разных культур. При изучении мифа и символизма правого и левого, Дж. Уильям Домхофф обнаружил, что левое часто является областью табу, сакрального, бессознательного, феминного, интуитивного и сновидческого.5 Боген приводит еще несколько иллюстраций к этому утверждению:

Для великой литературы характерно сосредотачиваться на этом вопросе. Например, о Достоевском говорилось: «мучения, возникающие из-за двойственности

природы человека, звучат прекрасными аккордами на протяжении всей его работы».

Не всякая ментальная дуальность мучительна: доктора Сэмюэля Джонсона, говорят, раздражали сны, в которых он проигрывал своему собеседнику в находчивости и остроумии. «Если бы я бодрствовал», - говорил он, - «Я должен был бы знать, что я обставлен остроумием с обеих сторон». Андре Жид утверждал: «Между разумным и неразумным всегда существует борьба». Возможно, так происходит, потому что мы живем в обществе, где рациональная мысль ценится гораздо выше, чем «другое», которое считается базовым или нежелательным, даже если оно не называется. Такая оценка не является следствием культуры, но возникает из факта, что полушарие, отвечающее за предложение, так же удерживает монополию на способность давать определения.6

 

Взаимодополняемость двух режимов сознания – основной тезис резюме7 и антологии8 Роберта Орнштейна, собранной в этой области исследований. Орнштейн придерживался взглядов о том, что полярность и интеграция этих двух режимов – интеллектуального и интуитивного – лежит в основе самых высших достижений человечества. Он составил наглядный пример того, как разные люди описывают эти режимы сознания, не для окончательной их характеристики, но для лучшего понимания метафоры Дня-Ночи.

ДВА РЕЖИМА СОЗНАНИЯ

Предварительная дихотомия9

КТО ПРЕДЛАГАЛ?

Множество источников

День

Ночь

Блэкберн

Интеллектуальное

Чувственное

Оппенгеймер

Время, история

Вечность, безвременье

Дейкман

Активное

Воспринимающее

Поланьи

Явное

Подразумеваемое

Леви, Сперри

Аналитическое

Гештальт

Домхофф

Правая стороная тела

Левая сторона тела

Множество источников

Левое полушарие

Правое полушарие

Боген

Пропозициональное

Аппозициональное

Ли

Линейное

Нелинейное

Лурия

Последовательность

Синхронность

Семмс

Фокус

Рассеяние

И-цзин

Творчество: небеса, маскулинность, Ян

Исполнение: земля, феминность, Инь

Свет

Тьма

Время

Пространство

Множество источников

Вербальное

Пространственное

Множество источников

Интеллект

Интуиция

Веданта

Буддхи

Манас

Юнг

Каузальное

Акаузальное

Бэйкон

Аргументация

Опыт

 

Мы узнаем в таблице Орштейна отпечатки множества старых мифов, являющихся основой для недавних и, возможно, нынешних верований относительно природы человека и, в особенности, природы «маскулинности» и «феминности». Орнштейн обращает внимание на тот факт, что большинство древних мифов, особенно родившихся в эзотерических традициях, имеют в своей основе символический, целостный и восприимчивый режим, тот, что ассоциируется с Ночью, и который по большей части недоступен для языка и разума. Он указывает на контраст этого режима с современной наукой, которая в основном вербальна, логична и идентифицируется с Днем. Ключевым моментом для Орнштейна была важность понимания, как эти два режима взаимодействуют между собой в повседневной жизни. На основании его собственного исследования и совместной работы со своим коллегой Дэвидом Галином, он утверждает:

…в самых обыденных вещах мы чередуем эти два режима, выбирая более приемлемый и подавляя другой. Не совсем ясно, как именно происходит этот процесс. Работают ли эти две системы параллельно, или же они по очереди берут контроль над телом, а может у них существует определенный режим контроля? Очевидно, что каждый из нас может функционировать в двух состояниях сознания – все мы можем говорить и передвигаться в пространстве, мы можем делать эти действия одновременно. Однако при катании на лыжах, например, попытка вербализировать каждое свое движение может привести к катастрофе.10

На протяжении всей своей книги, "Психология сознания", Орнштейн перемежает научные исследования сторон мозга с чарующими суфийскими притчами. Они указывают на двойственность человеческой природы, в которой знание, полученное с помощью обучения и обсуждений, противостоит земной мудрости, происходящей от пристального наблюдения за природой и размышлений над опытом, что приносит нам жизнь. Самый важный его вклад, на мой взгляд, состоит в том, что Орнштейн проясняет полярности, характеризующие ушедшие века, а также указывает на необходимость интеграции обоих режимов сознания. В эпилоге его книги содержится призыв к установлению диалога внутри человека, который может помочь воссоединить разрозненные функции. В качестве решения этой задачи, Орнштейн предлагает нам обратиться в сторону древних мифов и эзотерических практик прошлого. Он ищет способ освободить этот диффузный способ мышления, заново проявить внимание к чувствам, ощущениям и интуиции, которые остались в стороне в погоне за объяснениями, как устроен мир и все вещи в нем. Мы были так заняты изучением вещей, разбирали их на части и собирали снова и снова с целью понять, как управлять ими, что совершенно утратили из виду целостность саму по себе и то место, которое она занимает в природе.

Орнштейн искал способ снова свести вместе две половины сознания человека, которые он называл «День» и «Ночь». Это мужской подход к процессу, «маскулинный» путь, если угодно. Отсюда исходит предположение, что наш основной способ функционирования – «дневное» сознание, и ему очень долго придавалось слишком много значения, отчего наше восприятие стало однобоким. Оно должно стать сбалансированным с помощью привнесения «ночного» сознания, который зовется «феминным», таким образом мы сможем найти гармонию внутри нас самих. Он видит явления преимущественно как День или Ночь, свет или тьма, Ян или Инь.

Рядом с мастером Тайцзы по имени Ал Хуан Чунлян все иначе. Я ни на миг не задумывалась, было ли его сознание Дневным или Ночным. Я так и не смогла его отнести ни к маскулинности, ни к феминности, поэтому я предположила, что он воплощал собой андрогина, как в телесном, так и в духовном смысле. Когда Чунлян танцевал, казалось, что его тело окружает иная аура, он существовал между «рассветным сознанием» и «сумеречным», находясь всегда в процессе изменения, движется ли он к свету из тьмы или погружается в расширяющуюся глубину, приходящую с последними лучами солнца. Чунлян уже существует в Эре Водолея. При этом он не отрезан от прошлого. Его прошлые тренировки и дисциплина, его предки дают ему некий фундамент, это его земля, оттолкнувшись от которой, он может воспарить к свободе, земля, к которой он возвращается, и которая дает ему опору. Он несет в себе дух Дао, вневременной, но соотносящийся с моментом его переживания. Новая андрогинность вбирает в себя прошлое и выходит за его пределы.

Жизнь и работа Чунляна – один из многих примеров, стоящих в авангарде нового сознания, которые я могла бы привести. Такие личности встречаются везде – в различных религиозных традициях, в психологии, физике, молекулярной биологии и генетике, в искусстве. Они могут разделить свет нового сознания с каким угодно кругом людей. Самое удивительное и вдохновляющее здесь то, что раньше люди, которые пытались объединить духовные аспекты человеческой жизни с ее практическими, механистическими и «научными» аспектами, были исключительно людьми религии, философии или искусства. Сегодня же растет число ученых, которые присоединяются к ним в этих попытках. Кажется, что ученые, в процессе расширения своего знания до невероятных широт и сложностей, пришли к тому, что сколько бы информации они ни получили в будущем – тайнам все равно не будет конца. Они должны столкнуться лицом к лицу с необходимостью в другом виде знания, которое приходит как извне, так и изнутри самого человека, из его психэ. В конце концов, "двум культурам" настало время заключить мирный догово

архетипы и символы, юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"