Перевод

Глава 12. Заключение

Душа в античности

Эдвард Эдингер

Душа в античности

Глава 12

Заключение

Давайте вернемся к Джону Барнету (John Burnet) и его обзору природы греческой философии, который был приведен в первой главе:

Греческая философия.... с момента своего зарождения до своего конца была захвачена проблемой бытия (метафической реальности). Последний вопрос всегда: «Что реально?»...

Проблема бытия, в действительности, включает в себя проблему отношения человека к этому, что сразу нас перемещает в пространство вне чистой науки. Мы должны спросить, может ли сознание человека вступать в контакт с реальностью вообще, и если может, то как это будет влиять на его жизнь. Для любого, кто любит и интересуется греческой философией, утверждение, что они были «интеллектуалами», кажется смешным. Напротив, греческая философия базируется на вере в то, что бытие божественно, и что единственная вещь, которая нужна душе, имеющей родство с божественным, - это вступить с ним в общение. Это было поистине достижением – удовлетворить то, что мы сейчас называем религиозным инстинктом. Древняя религия была в некоторой степени внешним явлением, и мало обращалась к этому, за исключением «мистерий», и даже мистерии были склонны становиться несущественными, и были ответственны за искажение. Мы видим снова и снова, что философия давала человеку то, что мистерии могли дать только частично, и это то, что мы сейчас можем назвать религией. (169)

Переводя последнее предложение в современную психологическую терминологию, можно сказать, что греческая философия включает в себя бóльшую часть того, что мы называем архетипическим уровнем коллективного бессознательного, создающего религию слоя психэ.

Греческие философы разъясняли некоторые из архетипических концепций, касающихся природы психической реальности. Для милетцев это были physis (природа) и arche (первоначальная, первичная материя). Для пифагорейцев этим были arithmos (число) и tetractys (божественный образ четверичности). Для Гераклита это были enantia (противоположности) и enantiodromia (превращение в противоположность). Для Парменида это были aletheia (истина) и doxa (мнение). Для Анаксагора это был nous (разум). Для Эмпедокла это были rhizomata (четыре корня), которые позже стали называться четырьмя элементами, и katharsis (очищение). Для Сократа это был maieusis (искусство родовспоможения, майевтика). Для Платона это были eidos (вечная форма или идея) и anamnesis (воспоминание того, что было забыто при рождение). Для Аристотеля это были aition (четыре причины) и entelecheia (термин, означающий потенциал в начале и реализацию в завершении). Для Зенона Китийского это был logos. Для Филона это была allegoria. Для Плотина это были три принципа бытия: hen, nous и psyche (Единое, разум и душа).

Феномен греческой философии длился около 1000 лет. Условно он начался с Фалеса: 585 г. до н.э. Закончился этот период в 529 г. н.э. с закрытием последней школы философии в Афинах, где римский христианский император, Юстиниан, запретил обучать философии.

Историк Эдуард Целлер (Eduard Zeller), живший в девятнадцатом веке, описал греческую философию так:

Смело, почти безудержно греческая философия в 6 веке до н.э. проложила тропу, которая вела от мифа к Логосу. Веря в силу человеческого разума, великие пресократические ионийцы, Платон и Аристотель воздвигли свои системы на базе науки и потеснили мифические идеи... Но на ранней стадии эта рационалистическая тенденция была затронута религиозным влиянием, которое зародилось... на Востоке. Это был орфизм, который со своим разделением души и тела, материи и разума, бога и мира привил греческой мысли дуализм и полагался больше на божественные откровения, чем на рациональные объяснения. Греческий разум таких людей как Пифагор... Эмпедокл и Платон стремился понять эту доктрину и разработать ее на рациональной основе. Но это так и осталось чем-то чуждым в греческой интеллектуальной жизни... [Затем] сила философских размышлений, которая была ослаблена скептицизмом, показавшимся у нео-пифагорейцев [в позднем развитии и также в] эллинистическо-иудейской философии и в нео-платонизме, больше не была достаточно сильной, чтобы сдерживать поток религиозного мистицизма, который полноводно тёк в философию. Однако, мы можем восхищаться последним возрождением античной мысли в философской системе Плотина, но она все же несет на себе печать не-греческой природы и следы декаданса, который стал обширным и явно выраженным у его преемников... Здесь знание было заменено спасением в экстазе. После греческой философии произошла это само-кастрация, она упала изможденной в руки религии; как Прокл (Proclus) [один из нео-платонистских последователей Плотина] выразил это в одном из гимнов богам, “Позволь мне бросить якорь изможденный в гавани благочестия” (170)

Позиция Целлера односторонне рационалистическая, поддерживающая греческий рационализм, противостоящий восточному мистицизму. Эта дуальность, как называет это Целлер, может быть понята психологически как напряжение между двумя центрами психэ, эго и Самостью. Дело в том, что во время психологического развития, раньше или позже, эго должно упасть обессиленным в объятья религиозного чувства, которое подтверждает главенствующую роль Самости. Рациональный, центрированный на своем эго человек воспринимает это как поражение, которое неизбежно до тех пор, пока ему неизвестен второй центр его личности, Самость.

Наследие греческой философии жило в различных направлениях Западной психэ. В первые два века нашей эры произошел важный прорыв в коллективном бессознательном. Сначала он проявился как иудейская ересь с фигурой Христа в центре, которая потом распространилась на весь древний мир. Это была религия спасения, обращающаяся к конкретному человеку, который чувствовал нужду в избавлении, особенно обширной популяции рабов. Она также обладала универсальной привлекательностью из-за того, что психологические доминанты античности распались до такой степени, что стало ощущаться общее отчаяние.

Эта новая религия, которая была иудейской ересью, и которая впоследствии стала называться иудейским христианством, столкнулась с греческой философией, особенно в Александрии, что дало начало гностицизму. Адольф Харнак (Adolf Harnack) определил гностицизм как резкую эллинизацию христианства. В дополнение к католицизму, другими оттенками христианской теологии были мистицизм, который вобрал в себя много от Плотина, и позднее средневековая философия, взявшая в себя много от Аристотеля. Греческая философия также встретилась с египетской технологией, ремеслом и бальзамированием, что дало начало алхимии.

Было три пути, которыми греческая философия сохранилась и дошла до современной психэ: дорога, которая вела к католической христианской теологии, другая вела к алхимии, и третья, которую греческая философия преодолевала под землей и затем вышла на поверхность во время Ренессанса, около 1450 года, - это гуманизм. Тогда было рождено современное эго.

При прочтении предыдущих глав становится очевидным, что по мере развития греческой философии она менялась от первоначальной поглощенности physis, или природой, к поглощенности духовной сферой за пределами природы. Это развитие достигло пика у Плотина. Когда христианство встретилось с греческой философией, оно вобрало ее духовные аспекты и демонизировало греческое поклонение природе. Дионис и Пан, Бог природы, был превращен в дьявола.

Это было божественным аспектом природы, и это было утрачено в христианстве и снова появилось в алхимии и эпохе Возрождения. Как только это проявилось в четырнадцатом и пятнадцатом веках, возникли и перспективы развития эго. Это принесло с собой пересмотр взглядов на природу, материю, отношения к чувственному миру – вопросов, которые относятся к эго. Центром этого была Флоренция, где ученые Возрождения стали алчно собирать утраченные античные манускрипты, которые часто хранились в монастырях, так ни разу и не прочитанные. Они были переведены на латынь и современные языки. Падение Константинополя перед турками в 1453 году обозначило утрату христианским миром восточной Римской Империи, но придало дальнейший импульс, так как сокровища Империи были отосланы в Италию. Многие утраченные греческие манускрипты были переведены под эгидой Медичи. Новое движение было названо гуманизмом.

Две выдающиеся личности ознаменовали приход гуманизма: Марсилио Фичино (Marsilio Ficino, 1433-1499) и Джованни Пико делла Мирандола (Giovanni Pico della Mirandola 1463-1494). Философ Уилл Дюрант (Will Durant) описывает важность этих фигур:

[Фичино посвятил] почти всю свою жизнь переводу Платона на латынь и изучению, обучению и описанию платонизма. В молодости он был настолько хорош собой, что девицы Флоренции заглядывались на него, но он уделял им меньше внимания, чем своим книгам. Со временем он потерял свою религиозную веру; первое место в его душе занял платонизм; он обращался к своим студентам как «возлюбленным в Платоне», а не «возлюбленным во Христе»; он возжигал свечи перед бюстом Платона, он почитал его как святого. Христианство представлялось ему в таком состоянии как одна из множества религий, которые скрывают элементы истины за своими аллегорическими догмами и символическими ритуалами.

...Граф Джованни Пико делла Мирандола был самой интересной личностью в Платонической Академии... [Он сделал] Флоренцию своим домом. Его пытливый ум впитывал одну науку за другой – поэзия, философия, архитектура, музыка – и в каждой он достиг совершенства… [Он был] образцом, в котором Природа соединила все свои дары: «высок и хорошо сложен, с божественным сиянием на лице»; человек с проницательным взором, с неослабевающим интересом к обучению, чудесной памятью, широчайшей эрудицией, красноречивым на нескольких языках, фаворит у женщин и философов, с характером настолько приятным, как и его приятная внешность… Его разум был открыт любой философии и любой вере; он не отказывал ни одной системе и ни одному человеку. (172)

Что делает этих двух гуманистов важными, так это то, что они обозначают начало высокомерия современного человека. Работа, за которую помнят Пико, это довольно короткое эссе, названное «Речь о достоинстве человека». Рассел Кирк (Russel Kirk) с своем введении к переводу этой работы пишет:

«Достоинство человека» - это манифест гуманизма... Это «изначальный смысл Ренессанса: возрождение человека в своем подобии Богу.» Человек Средневековья был смиренным,почти всегда осознающим свою падшую и грешную природу, ощущавший себя жалким нечистым существом, за которым наблюдает сердитый Господь. Через Гордыню пали ангелы. Но Пико и его братья гуманисты заявляли, что человек лишь немного ниже ангелов, существо, которое, конечно, может нисходить к нечистым глубинам, но также имеющий силу стать богоподобным. Какое прекрасное и изумительное творение – человек! Это становится темой речи Пико, написанной с пышностью и уверенностью, которые характеризуют восходящих учителей гуманизма. «В этой идее... лежало колоссальное высокомерие, неизвестное в Средневековье, но также и огромный духовный импульс, который можно видеть только в современности». (173)

Это момент в культурной истории Запада, когда Богообраз попал в человеческую психэ. Важно, что Доктор Джон Фаустус, историческая фигура, стоящая за легендой о Фаусте, по преданию жил в одно и то же время с Пико. Даты его жизни предположительно были с 1480 по 1540. Содержание греческой философии растворилось с современной психэ, но с другим эффектом, чем оно имело на древних. Оно вызывало почтительное отношение, но с тех пор произошло развитие эго, и это повлекло за собой инфлированную стадию развития эго.

Второй путь, каким греческая философия была инкорпорирована в современную психэ, была ее ассимиляция католической теологией и средневековым мышлением. Это сам по себе очень большой объект для исследования, но следует остановиться на одном вопросе, имеющем психологическое значение. В средневековой мысли было большое обсуждение, касающееся природы того, что было названо универсалии. Это было средневековым термином, соотносящимся с платоновскими «идеями». Вопросом было, являются ли универсалии реальными или они просто названия, nomina?

Тех, кто считали, что они реальны, называли реалистами, а тех, кто утверждал, что это просто названия, абстракции, не имеющие существенного значения сами по себе, называли номиналистами. Юнг рассматривает эту оппозицию между реалистами и номиналистами и предполагает, что это разделение представляет разницу между интровертами и экстравертами. Для номиналистов универсалии существовали только в своих проявлениях в вещах, и формула, которой они пользовались была такова: бытие, esse универсалий, в вещах – esse in re. Но для реалистов универсалии существовали по-настоящему, и это соотносится со сферой nous греков, существование в интеллекте. Их формула: esse in intellectu. Юнг предложил разрешить этот конфликт, как делает это юнгианская психология, осознавая противоположности, путем обнаружения третьего, примиряющего элемента. В этом случае, как он говорит, третьим элементом могла бы быть esse in anima, другими словами, бытие в психэ. Он пишет:

В esse in intellectu недостаточно осязательна действительность — в esse in re недостаточно духовности. Но идея и вещь находят точку соприкосновения в психике человека, которая создает равновесие между идеей и вещью. И правда, во что выродится в конце концов идея, если психика не даст ей возможности проявить какую-либо жизненную ценность? И, с другой стороны, чем будет объективная вещь, если психика не даст ей того, что обусловливает силу чувственного впечатления? Что есть реальность, если она не является действительностью в нас самих, не является esse in anima? Живая действительность не заключается ни в фактическом, объективном состоянии вещей только, ни только в идейной формуле: она дается лишь путем слияния того и другого и объединения обоих в живом психологическом процессе, то есть в esse in anima. Лишь благодаря специфической жизнедеятельности психики чувственное восприятие достигает той глубины впечатлений, а идея — той действенной силы, которые являются неизбежными составными частями живой действительности.

Эту самодеятельность психики... как всякий жизненный процесс, можно объяснить постоянным творческим актом. Психика каждый день вновь создает действительность. Этой деятельности я не могу дать никакого иного названия, кроме фантазии.(174)

Третий поток, в который греческая философия сделала наибольший вклад, - это направление алхимии. Было уже упомянуто ранее, что греческая философия, во всяком случае в своей поздней стадии развития, во многом стала проводником sublimatio, спиритуализации, которая была склонна обесценивать материю, тело и природу, и таким образом, благодаря этому обесцениванию, косвенным образом обесценила и эго, символами которого и являются образы материи и тела. Затем произошла интересная вещь, когда стал процветать неоплатонизм. В Александрии – где, как говорится в «Семи посланиям мертвым» Юнга, «Восток встречает Запад» - греческая философия сталкивается с египетской технологией, ремеслом и бальзамированием. Она становится приложима к очень конкретным практическим техникам манипулирования материей, таким банальным и сомнительным действиям как покрытие металла, чтобы он выглядел, как золото, и продавать его обманным путем, как золото. Это не значит, что вся алхимия была подчинена этому, но существовал и такой низкий способ ее использования. Процессы окрашивания и металлургии, очистка драгоценных металлов были частью египетской технологии.

И абстрактные идеи, которые раньше имели живую связь со своим материальным первоисточником, с того времени сублимировались и стали интеллектуальными абстракциями, соединенными с этими разнообразными техническими процедурами. В результате они получили новую связь с Землей. В конце концов греческая философия стала лабораторной операцией – неслыханный акт с точки зрения греческих философов – но это то, что произошло в алхимии.

Есть средневековое изображение, которое показывает помещение алхимика, в котором есть две комнаты (175). Одна комната – это лаборатория, жаркое и закопченное место, где лабораторный ассистент поддерживает в печи огонь. Другая комната – это библиотека, где кто-то в тишине изучает книги. Это две стороны, египетская технология и библиотека, соединились в алхимическом процессе. Это изображение отражает опус индивидуации, который имеет два аспекта. С одной стороны, это действие, включающее в себя воображение и абстрактные идеи, и в то же время это процесс конкретного жизненного опыта, в котором возникшие образы имеют свое применение – в лабораторной жизни, так сказать. Мы можем сказать, что в процессе индивидуации личное эго – это лаборатория для создания сознания.

Юнг делает глубокое замечание о развитии алхимии в коллективной психэ. Его можно найти в Психологии и алхимии:

Дело в том, что алхимия скорее подобна подводному течению в христианстве, властвующему на поверхности. .... к первобытному матриархальному миру... который был свергнут волевым аспектом отца.

Исторический сдвиг в мировом сознании в сторону мужского компенсируется... бессознательного. Действительно, некоторые дохристианские религии дифференцировали мужской принцип в форме диады "Отец-Сын", что должно было иметь крайне важное значение для христианства. (176)

Здесь, во фразе «принцип Отец-Сын» Юнг ссылается на факт, что христианская догма о Троице основана на образе Христа как сына высшего Божества, Отца. Это и есть «принцип Отец-Сын», и это иллюстрирует, как мужской мир свергнул первоначальный матриархальный мир. Вот почему христианская Троица – мужская. Он продолжает:

Если бы бессознательное было просто дополнительным, этот сдвиг сознания сопровождался бы акцентированием на Матери и Дочери, для чего под рукой лежал необходимый материал в мифе о Деметре и Персефоне. Но, как показывает алхимия, бессознательное выбрало скорее тип "Кибела-Аттис" в форме prima materia и filius macrocosmi, доказывая этим, что оно не дополнительно, а компенсаторно. (177)

Здесь Юнг ссылается на факт об алхимической теологической фантазии, где из матриархальной prima materia будет рожден Философский Камень, одно из имен которого – сын макрокосма, filius macrocosmi, «сын великого мира». Юнг отмечает, что коллективное бессознательное в Средние Века вместо того, чтобы компенсировать одностороннюю маскулинную Троицу Отца и Сына созданием Матери и Дочери, создало Мать и Сына, материнскую prima materia, рождающую сына макрокосма.

Это показывает, что бессознательное совершает акт не просто противоположный сознанию, но изменяет его в манере оппонента или партнера. Тип Сына не вызывает Дочь из глубины "хтонического" бессознательного как дополняющий образ - он вызывает другого Сына. Этот примечательный факт, по-видимому, связан с инкарнацией в нашу земную человеческую натуру чисто духовного Бога, совершенную Святым Духом, оплодотворившим чрево Пресвятой Девы. Так высшее, духовное, мужское вошло в низкое, земное, женское; и, соответственно, Мать, которая противостояла миру Отца, приспособила себя к мужскому принципу, и с помощью человеческого духа (алхимии или "философии") произвела Сына - не антитезу Христа, но его хтонического двойника, не божественного человека, а мифическое существо, единосущее с природой Праматери. (178)

Другими словами, миф рождения Христа, который появляется благодаря оплодотворению обычной женщины Марии Святым Духом, указывает но то, что мужской духовный принцип имеет влечение, предрасположение к женскому. Таким образом, мужской принцип не остается надменно в стороне от матриархального женского, но склоняется к ней и разрешает себе возродиться как сын в ее лоне. В ответ на такой щедрый жест матриархальный принцип не настаивает на рождении дочери, а идет навстречу мужскому, рождая сына. Те, кто не знаком с применением психологии, могут подумать, что это все замысловатые абстракции, которые не несут особого значения, но все наоборот. Это относится к природе отношения эго к бессознательному, и когда человек сталкивается с динамикой, представленной этими образами, это имеет величайшее значение – бессознательное идет навстречу эго. Юнг продолжает:

И как задачей "высшего" Сына является спасение человека микрокосма, так функцией "нижнего" сына является salvator macrocosmi [спаситель мира]. (179)

Согласно христианскому мифу о спасении, мир не спасен; люди, которые остаются верными Христу, спасены, но не сам мир. Мир по-прежнему находится в беде, согласно христианской мифологии. Но по алхимической мифологии, если придет Философский Камень, он будет спасителем мира. Так как он приходит из материи, он решает конфликт между духом и материей, который был ранее порожден мифом об Отце-Сыне. Юнг продолжает:

Такова вкратце драма, которая разыгралась во мраке алхимии. Очень важно отметить, что эти два сына никогда не были объединены, кроме как, возможно, в уме и внутреннем переживании немногих одаренных алхимиков. Нетрудно видеть "цель" этой драмы: в инкарнации [Христа] это выглядит как если бы мужской принцип Отца-мира приближался к женскому принципу Матери-мира, с тем, чтобы последний побуждался, в свою очередь, приблизиться к Отцу-миру. Очевидно, что значение этого заключалось в попытке установить мост над пропастью, разделяющей два мира, как компенсацию открытого конфликта между ними. (180)

Описанные процессы содержат все характерные черты психологической компенсации. Мы знаем, что маска бессознательного не является жесткой -оно отражает лицо, которое мы поворачиваем к нему. Враждебность сообщает ему устрашающие аспекты, дружелюбие смягчает его. Дело здесь не в простом оптическом отражении, а в автономном ответе, который обнаруживает самодостаточную природу того, что отвечает. Поэтому filius phllosophorum как раз является не отраженным образом сына Божьего в неподходящий материал; напротив, это сын Тиамат отражает черты первобытного материнского образа. Хотя он и несомненный гермафродит, ему принадлежит мужское имя - знак того, что хтонический мир, низвергнутый духом и отождествляемый со злом, имеет тенденцию к компромиссу. Нет сомнения в том, что он является уступкой духовному и мужскому принципу, даже если он и несет в себе тяжесть земли и всю мифологическую природу первобытного зверства.

Этот ответ Матери-мира показывает, что пропасть между ней и Отцом-миром не является непреодолимой, поскольку бессознательное содержит зерна обоих. (181)

В завершении скажем, что были рассмотрены три направления: гуманизм Возрождения; теология христианской Церкви вместе с ее модификациями протестантских реформаторов; и направление алхимии, которая, вместе с рациональным исследовательским духом была порождена Ренессансом, и которая сама породила науку. Эти потоки – главные источники современной Западной психэ. Юнг говорил, что у современного разума два родителя: его мать – это Церковь, а отец – наука. За этими родителями стоят другие достаточно важные предки, среди которых мы видим древнегреческих философов.

169 – Greek Philosophy, pp.11f

170 – Outlines of the History of Greek Philosophy, pp.336f

171 – The History of Dogma, том 1, стр. 227

172 – The Renaissance, pp.120f

173 – “Oration” in Pico della Mirandola, Oration of the Dignity of Man, pp. xiiif

174 – Psychological Types, CW 6, pars. 77f

175 – см. Psychology and Alchemy, CW 12, fig.144

176 – там же, par. 26

177 – там же

178 – там же

179 – там же

180 – там же, par. 27

181 – там же, pars. 29f

мифология, индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"