Перевод

Глава 6. Эмпедокл

Душа в античности

Эдвард Эдингер

Психэ в античности

Глава 6

Эмпедокл

Эмпедокл (Empedocles), который жил около 450 г. до н.э., - сложная и загадочная фигура. Он происходил с Сицилии, и совмещал в себе черты рационального философа с чертами легендарного шамана или волшебника. Как Пифагор, он испытал на себе влияние орфизма, который оставил мистический след на всей его работе. Легенда гласит, что он решил стать бессмертным, прыгнув в вулкан Этна, и таким образом погиб. Эдуард Целлер (Eduard Zeller), знаменитый историк греческой философии, живший в девятнадцатом веке, писал об Эмпедокле:

Вокруг его смерти возникла легенда – известная история его прыжка в Этну. Личность Эмпедокла напоминает Фауста и ее возможно понять только в том случае, если мы разглядим в его характере сочетание страсти к научным исследованиям со страстным стремлением возвыситься над природой...Он напоминает магов и фокусников, с множеством сверхчеловеческих трюков, которые ему приписывали, и его последователь Горгиас видел его в его «магии». Он полагал себя высшим существом, и в его цикле рождений - как физик, поэт, народный лидер - он достиг последней и высшей ступени, с которой есть только возврат в блаженное царство богов, но на данный момент он блуждал, как бессмертный бог среди смертных, хотя, как и они, он был «заблудший странник». Они следовали за ним тысячами, когда он проходил город, молились ему и просили его показать им путь к спасению...(Он говорил), что для того, чтобы получить знание и пользу от этого, человеку нужен чистый и хороший ум. Возможно, следуя преценденту с пифагорейцами, он сначала излагал свои доктрины своим последователям только под клятвой сохранения тайны. Он изложил их в двух поэмах, которые будучи взаимно противоречивыми, являются продуктом одного ума. (69)

Одна из поэм была названа О природе (Physis), и другая – “Очищения” (Katharses). Его наиболее известная доктрина, касающаяся природы вещей, была резюмирована Барнсом (Barnes): "О Природе описывает сложную, циклическую историю Вселенной. Все состоит из четырех элементов, или "корней"" (70)

Греческое слово, обозначающее корень, - rhizomata. Слово "элементы" (stoicheia) не было использовано, но потом стало относиться к доктрине. Слово, которое он использовал, было zomata. В дополнении к четырем rhizomata, есть еще два первичных движущих фактора: любовь (philia) и раздор (neikos). Эти элементы подвергаются циклическому процессу, в котором они периодически соединяются в божественную и однородную сферу. Сфера затем растворяется, и с помощью этого мир стал зарождаться, проходя серию ступеней развития. Затем цикл поворачивает вспять, и Вселенная постепенно возвращается в состояние сферы. Этот космический цикл повторяется без начала и конца. Эмпедокл говорит:

«Выслушай прежде всего, что четыре есть корня вселенной:

Зевс лучезарный, и Аидоней, и живящая Гера,
Также слезами текущая в смертных источниках Нестис. (71) (пер. Г.И. Якубаниса)

Нестис была сицилийской водной богиней, остальные трое более знакомы: Зевс, Гера и Гадес. Различные комментаторы соотносят четыре элемента с четырьмя богами. Здесь Зевс будет огнем, Гера – землей, Гадес – воздухом и Нестис – водой (72). Исторически это интересно, что четыре rhizomata имеют имена богов. Поэма Эмпедокла – прекрасный пример перехода, в котором философские концепции по-прежнему смешаны со своими мифологическими, персонифицированными источниками. Это демонстрирует правильность утверждения Корнфорда о том, что базовые категории ранней греческой философии происходят из греческой религии и мифологии.

Работа Эмпедокла – первый образец, в котором есть четыре arche, до того всегда был один. В философском мифе Эмпедокла мы можем видеть архетипический принцип порядка quaternity (четверки), которая является создателем мира. Четверка привносит свою четырехкратную природу в изначально единообразную материю. Это пример проекции на ранней стадии развития психэ: из неразделяемого изначального бессознательного четырехэлементная структура упорядочивает появляющуюся психэ.

В дополнение к четырем материальным субстанциям Эмпедокл говорит о двух динамических принципах – philia и neikos. Он указывает, что здесь присутствует циклическое чередование этих двух принципов. На это чередование можно смотреть, как на движение между процессом separatio, осуществляемым борьбой и противостоянием, и coniunctio, связывающим все элементы Вселенной, который осуществляется любовью. Образом этого может служить огромная гомогенная сфера – это природа Вселенной, - в которой все элементы не разделены и единообразны, и связаны вместе с помощью philia, что алхимики называли мировым связующим элементом – одно из имен их тайных субстанций.

Постепенно philia изливается из сферы, и, согласно ранним текстам, смертельный neikos проникает внутрь и занимает ее место. Это дает начало разделению вещей. Гомогенная сфера подвергается фрагментации, распадается на части, и так появляется видимый мир. Это космогонический процесс, который запускает neikos, таким образом, neikos – Демиург, творец мира. Эта идея аналогична космогологии гностиков, в которой мир сотворен злом, раздором, борьбой, что во многих случаях рассматривается как зло. Все, что разделяет, несет на себе негативный отпечаток.

Видимый мир и множество его объектов, таким образом, создано из изначальной гомогенной сферы, и со временем процесс поворачивает вспять. Philia снова занимает свое видное положение, соединяя все вещи. Гомогенная сфера снова воссоздана под владычеством любви, и так далее до бесконечности.

Это достаточно выразительный образ, который не имеет никакой основы во внешней реальности. Так как его не с чем соотнести вовне, лучше его рассмотреть как спроецированную картину психического развития индивидуального эго в процессе его появления во время фрагментации изначального состояния бессознательной заполненности. Тогда, когда множественность эго достигла определенной стадии развития, собственно индивидуация и начинает свое действие. Если это происходит, возможно достичь обновления изначального состояния сферической заполненности, но на другом уровне сознания.

Это базовая доктрина работы Эмпедокла О природе. В его другой работе, Очищения (Katharses), описано похожее циклическое движение во Вселенной со стороны души, которая входит и выходит из видимого мира, земного существования – и это орфическая доктрина. Главная тема Очищений – падение душ из изначального состояния блаженства. Из-за совершенных преступлений они приговорены к серии земных воплощений до тех пор, пока они не очистятся. Корнфорд (F.M.Cornford) развил это:

Основа позиции Эмпедокла обнаруживается в знаменитом фрагменте, описывающем изгнание души и ее скитания по кругу перерождений:

«Древний божий устав, глагол Неизбежности вещий
Есть во веки веков, скрепленный великою клятвой:
Если из демонов кто, долговечною жизнью живущих,
Члены свои обагрит нечестиво кровавым убийством
Или, вступивши в раздор (neikos), поклянется преступною клятвой, —
Тридцать тысяч времен вдали от блаженных скитаться
Тот осужден, возрождаясь в различных обличиях смертных,
Тяжкие жизни пути проходя одни за другими.

Ярость Эфира в морскую его изгоняет пучину,

Море на Землю извергнуть стремится, Земля же — в сиянье
Яркого Солнца, а Солнце в эфирные вихри бросает:
Все друг от друга его принимают, но все с омерзеньем!
Ныне и сам я таков: изгнанник богов и скиталец,
Внявший Раздору безумному…» (пер.Г.И.Якубаниса)(73)

Идея бытия изгнанника во Вселенной – гностическая доктрина, которая имеет древние корни. Корнфорд продолжает:

Доктрина несомненно может быть классифицирована как «орфическая». «Душа представляется как падшая из области света вниз в «закрытую Пещеру», «дол безотрадный Аты (рок, ложь или безумство)». Это падение – расплата за грех – поедание плоти или нарушение клятвы. Пойманная в колесо Времени душа, сохраняя свою индивидуальную идентичность, проходит все формы жизни... Ее субстанция божественна и неизменна, и это та же самая субстанция, из которой состоят все души в мире. В этом смысле вся жизнь едина, но, с другой стороны, каждая душа – индивидуальный атом, который сохраняется в течение цикла реинкарнации в десять тысяч лет...

Душа затем называется «изгнанной от Бога и скитальцем», и то нарушение, которое повлекло за собой изгнание, описывается как «следующее за Раздором», “доверяющее Раздору”. В конце цикла рождений человек может надеяться на то, что “После всего выходят из них пророки, поэты, или врачи, иль вожди для людей, населяющих землю, и возрастают из них, как боги, обильны почетом… “ Таким образом, путь души начинается с отделения от Бога, и заканчивается воссоединением с ним после прохождения через все элементы мойр (все различные участи)» (74)

Этот фрагмент – спроецированный образ развития эго. Выход души из состояния блаженства к земному существованию соотносится с рождением эго из благословенного райского состояния Эдемского сада – бессознательное перед рождением сознания. Рождение сознания сопровождается совершением преступления, и различные процессы искупления вины эго или его очищения от преступлений имеют место во время становления души как автономного центра бытия. Для собственного существования эго совершает преступление против Вселенной, и как только оно обнаруживает себя в таком неприглядном виде, оно должно подвергнуться katharsis. Орфики, пифагорейцы и, возможно, последователи Эмпедокла, рассматривали эту идею очищения очень конкретно. Например, человеку нельзя было употреблять в пищу мясо, потому что во всех живых существах есть одинаковая субстанция души. Есть мясо значило убивать братскую душу.

Katharsis – это слово, важное для современной идеи сознания. С немного другой интерпретацией слова katharos (чистый) мы можем довольно точно описать аналитический процесс как очищение. Тот, что чист психологически, сознает свою собственную «грязь». Чистота, говоря психологически, имеет значительно более благородный и тонкий смысл, чем чистота пуритан, которая содержит в себе грозную проекцию тени. Психологическая чистота означает интеграцию тени: по-настоящему чистый человек осознает свою загрязненность.

Эволюция слова katharsis очень интересна. Katharos в своем корне изначально значил чистоту в физическом смысле, как противопоставление чистой воды грязной. Ко времени Гомера, и, конечно, ко времени Ветхого Завета, слово стало значить ритуальную чистоту, без физического контекста. В терминах ритуалов быть нечистым означало то, что кто-то прикасался или имел дело с табуированными объектами и, таким образом, он должен быть очищен. Здесь пока не было морального аспекта, только ритуальный. Позже, ко времени Иеремии, например, в более продвинутых религиозных терминах идея чистоты становится идей моральной чистоты. Теперь необходимо не быть очищенным физически, а иметь очищенное сердце, так сказать. Здесь «сердце» может пониматься как эквивалент психэ. Это намного более развитый взгляд на чистоту, но по-прежнему включает в себя заметную проекцию тени.

Дальнейшее развитие видно во время Текстов Пирамид в Египте. Когда усопший прибывает в потусторонний мир и должен доказать свое право на продолжение своего существования, он должен дать отрицательные признания, в которых он провозглашает: я никогда не притеснял вдов и сирот, я никогда не крал, и т.д., перебирая различные преступления, которые он не совершал, чтобы подтвердить свою моральную чистоту, что находится за пределами ритуальной чистоты.

Греческая и иудейская идеи чистоты находились в некотором противопоставлении. У греков есть одно главное слово для чистоты, katharos. Когда Ветхий Завет был переведен на греческий в третьем веке, слово katharos было использовано для восемнадцати разных иудейских эквивалентов. Это показывает насколько важной концепцией была чистота для древних иудеев. Для греков это не имело такого акцента, за исключением орфиков и философов, которые испытали на себе влияние орфиков, особенно Пифагор и Эмпедокл. (75)

Петерс (Peters) описывает, как греческие философы использовали слово katharsis. Достаточно рано буквальное, физическое и ритуальное значение изменилось, и слово стало выражать очищение души и приведение ее к гармонии через занятия философией. Ко времени Сократа функцией katharsis стало избавление души от зла, как врачебное искусство избавляет тело от токсинов. Слабительное, к примеру, очищает кишечный тракт от задержавшихся отходов. Сократ полагал, что философия делает что-то аналогичное для души, приводя ее к гармонии, таким образом, душа очищается от ложных представлений с помощью сократических очищающих вопросов. Аристотель использовал этот термин в отношении эффекта трагедии. Он говорил об очищении души от сожаления и страха, что является более сложной и тонкой идеей. (76)

Эмпедокл продолжает жить в коллективной психэ. Как Фалес появляется во второй части Фауста Гете, Эмпедокл появляется в качестве главного героя в работах трех крупных поэтов девятнадцатого века: Гёльдерлина (H?lderlin), Мэттью Арнольда (Matthew Arnold) и Ницше (Nietzsche). Это замечательно, что эти три поэта, объединенные интересом к образу и жизни Эмпедокла, были охвачены современным отчаянием, которое сопровождает нашу утрату религиозного мифа. Эти поэты опередили свое время на сто лет. В девятнадцатом веке, хотя большинство людей не осознавали этого, наш действующий миф уже находился в предсмертной агонии. Каждый из этих трех поэтов рассматривали Эмпедокла как переходную фигуру, который жил, как и они, между двумя разными веками. У Эмпедокла есть эта двойная составляющая: с одной стороны, он оглядывается в прошлое и возвращается к религиозной орфической концепции существования, с другой стороны, он глядит в будущее рационального научного образа Вселенной, который начинал появляться в Древней Греции.

В поэме Гёльдерлина Эмпедокл описывает свой детский опыт и затем продолжает:

Ребёнком я не понимал всего,
Что днём вокруг меня происходило –
Огромны, радостны, со всех сторон
Ко мне склонялись образы, и сердце
Дремотное охватывал мне Мир.
И с удивленьем слышал воду я,
Цветенье солнца наблюдал, следил,
Как день земли оно разогревало.
Тогда во мне возникла песнь и свет
Молитвы озарил мой дух творящий,
Когда чужих, но близких называть я
По именам богов природы стал,
И словом разрешился дух тогда,
И образом блаженным – жизни тайна.
Так подрастал я тихо, и уже
Другое мне готовилось. Сильней
Прибой толпы в моё стучался сердце,
Чем волны вод, и в этом шуме стон
Народа различать я научился.
Сидел я молча дома, а кругом
В ночи стихия бунта завывала,
Катилась по полям, своей рукой,
Устав от жизни, дом свой разрушала,
Свои заброшенные храмы жгла,
И брат от брата прятался, и друга
Не видел друг в упор, не признавал
Отец родного сына, и закон,
И слово до людей не доходили –
Тут знаки я постиг и содрогнулся:
Так гибнул бог народа моего!
Ему внимая, взор я обратил
К созвездью, из которого он вышел,
И чтоб его вернуть, покинул дом.
Ещё он дал нам много добрых дней,
Ещё как будто юность под конец
Вернулась; память золотых времён
Доверчивых и светлой силы утра
Бунтарство прогнала, и мы союз
Свободный, прочный заключили вновь
Друг с другом и к богам живым воззвали.
Но часто, принимая благодарность
Народа, видя, как душой ко мне
И лишь ко мне он тянется, я чуял
Неладное: ведь в гибнущей стране
Дух напоследок одного находит,
В ком песню лебединую излить.
Я понял; но служить ему был рад.
И вот свершилось. Больше я с людьми
Не связан. О конец моих времён! (пер. shosty_fan)

Эта поэма очень мощно доносит до нас, как Гёльдерлин видел конец западной цивилизации. Но он также заплатил сполна: он впал в психоз и прожил безумным последние тридцать шесть лет своей жизни, что делает вполне понятным его очарованность образом Эмпедокла, прыгнувшим в кипящий вулкан.

Ницше также представлял себя подобным образом. Он тоже провел последние годы своей жизни в психозе, захваченный осознанием, что Бог мертв. Он идентифицировал себя с Эмпедоклом достаточно явно, как это указано в его автобиографии:

Я пытался превратить философию в искусство – искусство жить. С этой мыслью в голове я последовал примеру Эмпедокла из Агригента и искал способ организации всего знания в едином целом, чтобы гармонизировать симфонию планет...

Но так как в моем возрасте и в моей личной жизни не было любви, я не мог постичь космической Любви (philia), пустившей корни в человеческих органах, как Эмпедокл определял это, и космический конфликт между любовью и раздором, гармонизирующий сам себя в процессе динамического существования, стал для меня только раздором, чистой жестокостью дарвинизма. Лу Саломе заявила о толстовском тезисе о гегемонии любви над ненавистью, тезисе, который истолковывал сам Эмпедокл, и в котором я потерял веру, когда я ребенком был вытолкнут в адский холод пуританства Наумбурга с его зябкой атмосферой притворной стыдливости и внешних приличий.

В ее руках я смог поверить в слова Эмпедокла, и в то, что космическая любовь пустила корни и в моих органах...

Люди, создавшие легенду, видели Эмпедокла прыгающим в извергающую огонь Этну, но эта судьба была уготована не только для этого великого пре-сократика, но и для меня. Оторванный от любви всей моей жизни, любви, которая сделала меня человеком, я сделал мой отчаяяный прыжок в пламя безумия, надеясь, как Заратустра, ухватиться за веру в себя путем исхода из своего ума и входа в высшую область здравомыслия – здравомыслия бредящего безумца, нормального сумасшествия обреченных! (78)

Третий пример – это Мэттью Арнольд, который написал поэму под названием «Эмпедокл на Этне». Его психология отличалась от вышеупомянутых двух авторов. Он был здоров психологически, но остро чувствовал ужасные последствия смерти нашего коллективного мифа. Его поэма «Берег Дувра» - погребальная песнь по нашему утерянному мифу. В «Стансах из «Гранд Шартрез» он пишет:

Скитаясь между двух миров, один мертвец,

Второй – родиться не хватает сил,

Нигде мне головы не приклонить,

Жду на земле, надежду схоронил. (79)

Арнольд видел в Эмпедокде брата по несчастью, который жил в отчаянном переходе между смертью одного бога и рождением другого.

В произведении Ницше Так говорил Заратустра есть отрывок, в котором Заратустра спускается в вулкан. Юнг не знал автобиографии Ницше, но на семинаре, посвященному ему, он говорил об образе спуска в вулкан:

Конечно, Ницше знал – он был классическим филологом, - что Эмпедокл, великий философ, выбрал эту форму смерти для себя: он прыгнул в пылающий кратер Этны. Я часто думаю, зачем он сделал это. Латинский поэт сказал о нем, что это было сделано для того, чтобы его рассматривали как бессмертного бога. Но в биографии старого Эмпедокла мы можем видеть настоящую причину! Вы знаете, что он был очень популярен: где бы он ни появился, большие толпы людей следовали за ним, чтобы слышать его речи, и когда он покидал город, около десяти тысяч людей шли за ним в другой город, только чтобы слышать, что он снова скажет. Я полагаю, что он был человеком, поэтому что он мог сделать? Он должен был найти место, куда за ним не будут бежать десять тысяч человек, и он прыгнул в Этну. Это ничего не имеет общего с тем, чтобы быть бессмертным богом, а было сделано только для того, чтобы обрести покой. (80)

69 – Outlines of the History of Greek Philosophy, pp.70f

70 – Early Greek Philosophy, стр.165

71 – там же, pp.173f

72 – Также см. описание Hippolytus в The Refutation of All Heresies, в Alexander Roberts и James Donaldson, eds., The Ante-Nicene Fathers, том 5, pp.110ff

73 – From Religion to Philosophy, стр.228

74 – там же, стр.229

75 – См. New International Dictionary of New Testament Theology, том 3, pp. 102f

76 – Peters, Greek Philosophical Terms, стр.98

77 – «Empedocles», in Friedrich Holderlin, Poems and Fragments, pp.357f

78 – Моя сестра и я, стр. 113

79 – Poetry and Criticism of Matthew Arnold, стр.187

80 – Nietzsche’s Zarathustra, том 2, стр.1217

мифология, индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"