Перевод

Глава 14. Дионис

Вечная Драма: внутренний смысл греческой мифологии

Эдвард Эдингер

Вечная драма: внутреннее значение греческой мифологии

Глава 14

Дионис

Начало истории Диониса поражает нас трудностями его появления на свет. Зачатый от союза Зевса и смертной женщины Семелы, Дионис пал жертвой ревнивой Геры еще до рождения. Зная о последствиях своего совета, Гера убедила Семелу, которая была уже на шестом месяце беременности, настаивать на том, чтобы ее таинственный возлюбленный явился ей в своем истинном обличии. И когда Семела поступила по научению Геры то погибла, будучи неспособной вынести вид Зевса во всей его силе. «Страшно попасть в руки Бога живаго!»[i]. Зевс выхватил еще нерожденного ребенка из тела Семелы и вшил себе в бедро, где Дионис и провел оставшиеся три месяца. Вскоре после появления на свет рогатого младенца, увенчанного змеями – и снова благодаря подстрекательству Геры – он был разорван на куски титанами из-за чего получил имя Загрей (Zagreus) означающее «расчлененный» (изуродованный, обезображенный, искалеченный). Почти все его тело было съедено титанами – осталось только сердце, из которого он возродился. В конечном итоге Дионис был передан на воспитание Персефоне, но он был в большей безопасности и фактически воспитывался покровительствующими женщинами и нимфами. Взрослого Диониса описывают как обладающего несколько женственно внешностью, он всегда путешествовал в компании группы менад (что означает «сумасшедшая женщина»), которые стали его преданной свитой.

Дионис был странником, путешествующим по миру с менадами, устанавливающим свой культ и обучающим людей виноградарству и виноделию. Он изображался как прекрасный юноша, облаченный в кожу молодого оленя, держащим тирс, посох или жезл из стебля фенхеля, обвитого плющом. Его ритуалы проводились в лесу, на нетронутой природе. Дионис ассоциировался с быками и змеями и такая образность указывает на его дикость, необузданность, силу и его место за пределами цивилизации и порядка. Мыслившийся как «Бог, который приходит» Дионис мог неожиданно появится в новом месте, неся с собой волнения, радость и ужас, и меняя весь привычный уклад жизни.

Классический рассказ о явлении Диониса мы находим в пьесе Еврипида «Вакханки», в которой появление его и того, что пришло с ним, разрушает статус-кво. Когда Пенфелей, царь Фив, вернулся в свое королевство и обнаружил Диониса и его последователей, устроивших в лесу экстатическое празднество, и множество местных жителей, в особенности женщин, примкнувших к ним, то был возмущен и пообещал запереть гуляк а Диониса наказать. Авторитет и принцип власти обретает жестокость и мстительность в лице Дионисийской дикости. Когда Дионис явился ему, Пенфелей бросил вызов дикому богу и попытался запереть его, но когда царь связал его и бросил в конюшне, бык снова появился в другом месте. Дионис выскользнул из пальцев Пенфелея. Царь постепенно сводил себя с ума под влиянием появляющегося и исчезающего бога, в тщетных попытках найти его Пенфелей подглядывал за вакханалией в лесу, когда и был замечен и растерзан этой безумствующей толпой, в которой также была и его мать. Два мудрых старца Фив, Тиресий, слепой провидец, и Кадм, прежний царь, несмотря на свой возраст решили присоединится к празднеству в лесу; они знали, что все должны чтить Диониса и чувствовали бодрящую силу его присутствия. Тиресий говорит:

«Наш Дионис - и вещий бог: есть дар

Пророчества в вакхическом безумье,

И если в тело властно вступит бог,

Уста безумцев исполняются вещаний.»[ii]

Старцы благополучно возвратились с гуляния, но не царь, который отказался чтить Диониса – нет нужды становится одержимым богом, только почтительно признавать его, возможно, рискуя при этом своим достоинством.

Дионис привносит дикое, вдохновленное, спонтанное поведение. Если Аполлон означает меру и смысл, то Дионис символизирует избыток, неумеренность, эксцесс, а также ценность и значимость избытка. В нем объединены экстаз и ярость: весь потенциал для внутренней трансформации. Он соединён с восторгом, с освобождением всего, что было в заточении, с сиянием жизни, но также с преследованиями, страданием и смертью, с безумием. Он связан с Персефоной, царицей Потустороннего мира. Он дарует мудрость в форме внезапных вспышек, озарений, прозрений, а также внезапного осознания истины, ведущего к безумию. Он там, где происходят изменения.

Что же на самом деле происходило во время Дионисийских обрядов доподлинно не известно, но определенный объём информации по этому вопросу изложен в книге Джейн Харрисон (Jane Harrison) «Prolegomena to the Study of Greek Religion». Например, она описывает обряд поедания сырого мяса, который упоминается во фрагменте утраченной пьесы Еврипида:

«Там, где полуночный Загрей бродит, я брожу

Я выдержал его гром-крик,

Исполнил его красные и кровавы празднества,

Наполнился горой пламени великой матери

Я Освобожден и Назван Именем

Вакх (Дионис) покрыл броней служителей»[iii]

Клемент Александрийский также упоминает этот обряд поедания сырого мяса. Он пишет:

«Вакхане устраивают оргии для почитания сумасшедшего Диониса, они празднуют божественное безумие Поеданием Сырой Плоти, завершением их обряда разделения плоти забитых жертв, они увенчаны змеями и выкрикивают имя Евы … и символом вакхических оргий является священный змей»[iv]

Обычно бык или коза, олицетворявшие бога, расчленялись в ритуальной реконструкции разрывания младенца Диониса, их сырые плоть и кровь разделялись между всеми участниками и поедались ими, которые исполняли роль титанов.

В наказание за убийство Диониса Зевс метнул в титанов молнию, обратившую их в пыль, но в этой пыли была и частичка Диониса, так как они съели его, и затем пыль, в которую превратились титаны была использована для создания людей. Следовательно, мы созданы из праха титанов и несем в себе искру Диониса, доставшуюся нам из трапезы титанов. Такова мифическая история обряда поедания сырого мяса.

Что этот обряд олицетворяет психологически? Это, конечно же, отголоски тотемного блюда, встречаемого нами в разных обществах, интересной особенностью которого может выступать отсутствие обработки, его сырость; примером может служить христианская Евхаристия. Если Дионисийский принцип рассматривать как первичный, изначальный динамизм, то опыт расчленения соответствует произвольному разбитию базисной психической или духовной энергии дабы сделать ее доступной для развивающегося сознательного Эго. В этом образе сокрыты глубокие и трудноуловимые смыслы.

Расчленение Диониса было предметом многих размышлений Неоплатоников. Прокл, один из наиболее «плодовитых» авторов, говорил о символическом значении того факта что младенец Дионис играл с зеркалом когда был схвачен и растерзан титанами. Прокл видел в этом указание на то, что небесный Дионис заметил отражение в зеркале материи, вышел к нему с желанием, и так был заключен в материи, воплотившись[v]. Он стал делимой душой, состоящей из отдельных частей или личностей, и таким образом подлежит расчленению титанами. Здесь мы сталкиваемся с самой сложной проблемой, занимавшей умы философов с появления человеческого мышления – проблема противостояния единства и множественности. Прокл высказал идею, что Дионис олицетворяет изначальное единство, которое видит свое отображение в зеркале материи, и в желании родиться или воплотиться в реальном пространственно-временном бытии, подчиняет себя множественности, будучи разбитым на отдельные части в пространстве-времени. Психологически это относится к становлению Эго. По мере становления Эго индивид обретает качества множественности, так как необходимо обратить внимание на конкретную реальность, не единую-неделимую, но множественную. Противоречивые требования разрывают нас в противоположных направлениях. Жизнь во плоти множественна: единство-цельность принадлежит сфере трансцендентального.

Известное произведение Шелли «Адонаис» затрагивает эту проблему:

«Жить одному, скончаться тьмам несметным,

Свет вечен, смертны полчища теней,

Жизнь – лишь собор, чьим стеклам разноцветным

Дано пятнать во множестве огней

Блеск белизны, которая видней,

Когда раздроблен смертью свод поддельный,

И тот, кто хочет жить, стремится к ней.»[vi]

Можно сказать, что Дионис – белое сияние вечности, которое добровольно подчиняется расчленению, фрагментации, преломлению на цвета и частицы опыта, не просто оставаясь извечно белым единством.

Ритуал поедания сырого мяса имеет много общего с причастием. В литургии-мессе воспроизводится жертвоприношение и расчленение Христа дабы он стал пищей для верующих, ту же функцию выполняет и Дионис в обличии животного в более примитивном обряде. Дионис выстрадал (англ. suffer также может быть переведено как допускать, соглашаться на) воплощение и расчленение так же, как Христос – распятие с символическим расчленением на Тайной Вечери, на которой он преломил хлеб и назвал его телом своим. В книге Алана Уотса «Миф и ритуал в христианстве» приведена средневековая гравюра на дереве, изображающая отчлененные руки и ноги, висящее на кресте, и здесь мы можем увидеть указание на тождественность образов распятия и расчленения[vii]. Складывается впечатление, что божество, или архетипическая психика, позволяет себе проявится и притереть фрагментацию дабы содействовать жизни. Сон молодого человека косвенно указывает нам на это:

«Мне приснилось, что я увидел современного Иисуса Христа, ехавшего в автобусе с группой учеников. Я почувствовал опасность. Этот человек будет предан. Это произошло и автобус начал раскачиваться в результате применения силы. На него напали и повалили. Видимо, к его рукам и ногам были привязаны веревки и его распластали в четырех направлениях. Я знал, что так они могут его убить. [Его должны были четвертовать, то есть расчленить] Когда с пригляделся внимательнее, оказалось, что его руки не связанны, но он схватился каждой рукой за деревянную палку, перевязанную веревкой. Он содействовал в своем умерщвлении. В конце сна был образ магнитного поля силы показывающий силы, разрывающие его в четырех направлениях, образуя крест в силовом поле между четырьмя его полюсами.»

На примере этого сна о расчленении мы понимаем, что это сильный, кардинальный процесс, так же, как и священный, так как он связан с религиозным ритуалом. Следует также отметить, что архетип или само божество подлежит расчленению, не Эго.

Креативность является аспектом Диониса и обладает особым психологическим значением. Это не преднамеренная Гефестова креативность, а творение во вдохновении, почти опьянении, чувство, что бессознательное проистекает наружу. Это соответствует рассказу Ницше о том, как он написал «Так говорил Заратустра»: когда он бродил в горах Энгадина Заратустра кричал ему в уши. Таков Дионис, Дионисийская креативность, и Ницше, вероятно, являл собой выдающийся пример одержимости Дионисом. После нервного расстройства Ницше иногда подписывался «Распятый», порой - «Дионис» или «Загрей», показывая, насколько некоторые аспекты мифа о Христе близки мифу Диониса. Юнг писал на тему идентификации с творческим принципом в начале своего семинара по Заратустре Ницше:

«[Творческие силы] дергают Вас за ниточки, Вы танцуете под их дудку. Поскольку Вы говорите, что творческие силы находятся в Ницше, во мне или где либо еще, Вы порождаете инфляцию, ибо не человек обладает творческими силами, но они им. … И если человек позволяет этой творческой силе захватить себя полностью, не задавая вопросов, то инфляция не возникает, но стоит только ему подумать: «Я – обычный человек» - и последует инфляция. [этого можно избежать только] полностью подчинившись, оставив все попытки взглянуть на себя. Необходимо в определенной степени быть наивным. [Но] Автоматически Вы возвращаетесь к осознанию себя, а затем Вы исчезаете, как будто бы коснулись проводов высокого напряжения. … Ницше, конечно же, не мог нивелировать свой взгляд на вещи, а также он был переполнен сожалениями, так как творческая сила крадет Ваше время, высасывает Ваши силы, и что же Вы получаете в итоге? Возможно, книгу. А как же Ваша собственная жизнь? Все ушло. Поэтому такие люди чувствуют себя ужасно обманутыми. Они полагают, что все должны преклонять перед ними колени, дабы компенсировать то, что было украдено Богом. … Поэтому, если знаете, что Вы творческий человек и наслаждаетесь творчеством, потом Вы будите распяты, так как всякий, идентифицирующий себя с богом будет расчленен. Старый патриарх церкви эпископ Синезиус сказал, что spiritus phantasticus, творческий дух человека может проникнуть в глубины и высоты вселенной, подобно Богу или великому демону, но из-за этого он должен быть подвернут божественному наказанию. Это может быть расчленение Диониса или распятие Христа.»[viii]

Итак, люди, опьяненные творческим порывом, должны быть предупреждены о том, что безопасно только творчество, требующее усилий. Если человек ощущает тяжесть каждого написанного предложения, если ему необходимо приложить усилия к нанесению каждого мазка кисточкой тогда для него не существует опасности падения, так как он уже внизу. Но также в идентификации с Дионисом таится противоположная опасность и Ницше был ужасающим примером этому.

Такие психологические размышления помогают нам понять символизм причастия, будь то сырое мясо давнего обряда или современное христианское причастие. Одним из следствий участия в ритуале может быть избавление от участи Бога. Он защищает от идентификации с внутренними творческими силами, поскольку разыгрывание роли причащающегося, получение божественной пищи, означает занятие смиренной, покорной позиции и, следовательно, защиту от инфляции.

Центральным символом Диониса является виноград, продуктом которого является вино, а сутью – алкоголь. Древний человек был глубоко впечатлен действием алкоголя. Это действительно загадочное и чудесное вещество, под воздействием которого изменяется личность; оно обладает истинной силой трансформации, наводящей на древних людей мысль о том, что вино содержит дух. Вот почему алкогольные напитки также называют «духами» и на латыни виски - spiritus frumenti, что означает «дух зерна». На это поразительное вещество проецируются глубинные психологические образы и Дионис – имя загадочного трансформирующего духа, символизирующего его действие. Если понимать его более широко, то он предстает принципом творчества, обновления жизни, непредсказуемости духа как такового, духа – как ветра, который дует, куда ему вздумается. В этом символическом смысле стихи Омара Хайяма «Рубаи» предстают гимном не банального, вульгарного алкоголя, но духа Диониса и того, что он олицетворяет психологически. Например:

«Не мало лет прошло с тех пор, друзья,

Как новым браком сочетался я:

Бесплодный Ум от ложа я прогнал

И дочь Лозы – теперь жена моя»

И

«Пред непреложной логикой вина

Все семьдесят две секты – ложь одна;

И власть ему, алхимику небес,

Медь жизни в золото претворять дана.»[ix]

Здесь вино, наряду с тем, что оно символизирует, приравнивается к эликсиру бессмертия или aqua permanens алхимиков[x]. В Христианской психологии Дионисийский принцип был по большей степени низведен до Дьявола и вел, по крайней мере частично, в подпольное существование. Но мы видим Диониса таким, каким он начал возникать в современном уме, в произведении Джона Мильтона «Комос». Называемый Мильтоном сыном Диониса и Цирцеи, Комос изображается как некая деградировавшая Дионисийская фигура, живущая в темном лесу и предлагающая путникам свое вино в хрустальном бокале. Действие вина частично превращает путников в животных. Мильтон пишет:

«Где [Он] мать свою [Цирцею] в науке чародейства
Под кровом мглы зловещей превзошел.
Волшебное питье в хрустальном кубке
Он предлагает путнику, который
От взоров Феба изнемог, и если -
Увы, воздержность свойственна немногим! -
Тот согласится жажду утолить,
Его лицо, подобье лика божья,
Становится немедля мордой тигра,
Медведя, волка, вепря иль козла,
Хоть тело остается человечьим.
И - что всего ужасней - сам несчастный
Не замечает своего уродства,
Но мнит, что он красивее, чем прежде,
И с наслажденьем в чувственной грязи
Валяется, забыв друзей и ближних.»[xi]

Бессознательное в его спонтанном, стихийном аспекте здесь все еще преимущественно имеет негативный оттенок. Тем не менее, уже присутствует нечто новое: юная целомудренная леди теряется в лесу Комоса и находит выход как раз вовремя, не став жертвой искушения. Далее поэт демонстрирует нам, что он творит в эпоху перехода, потому что хотя его Комос по прежнему зло, Мильтон вкладывает лучшие строки в его уста, побуждая Уильяма Блейка сказать о Мильтоне в «Бракосочетании Рая и Ада»: «Заметь, что Мильтон в темнице писал о Боге и Ангелах, а на свободе – о Дьяволе и Геенне, ибо был прирожденным поэтом и, сам не зная того, сторонником Дьявола»[xii].

Хотя целомудренна дева и отказывается от вина Комоса, он говорит ей:

«Людская глупость, бочку Диогена
Ты кладезем житейских правил мнишь
И слепо веришь стоикам надутым,
Педантам в мантиях, подбитых мехом,
Пред тощим Воздержаньем преклоняясь.
Но для чего свои дары природа
Так щедро расточила, населив
Зверями и растениями сушу,
А море - рыбою, как не затем,
Чтоб вкус наш любознательный насытить?
Зачем она мирьядам червячков
Прясть шелк велела на станках зеленых
И камни драгоценные сокрыла
Во чреве у себя, как не затем,
Чтобы своих детей украсить? Если
Начнет весь мир ходить во власянице,
Пить только воду, есть одни стручки,
То этим лишь свою неблагодарность
Докажем мы подателю всех благ.
Их не познав и все-таки отринув,
Поступим мы, как жалкие скупцы,
Ублюдки, а не сыновья природы,
Которую задушит и раздавит
Груз плодовитости ее безмерной:
На суше станет тесно от скота,
От птиц прозрачный воздух потемнеет,
От рыбы воды вздуются, и жемчуг,
Который станет некому сбирать,
Сияньем звездным озарит пучину,
И чудища ее, привыкнув к свету,
Всплывут и дерзко в солнце взор вперят.»

И, подводя итог, он говорит:

«Отбросьте, леди, страх и не кичитесь
Хваленым целомудрием девичьим.
Краса - монета звонкая природы,
И не беречь ее, а в оборот
Пускать должны мы, чтоб она дарила
Нам радости взаимные, которых
Не вкусишь в одиночку.»[xiii]

Так Мильтон выражает интригующую идею о том, отвержение Дионисийского вина и неиспользование всех дарованных природой богатств порождает hybris (гордыню, высокомерие), ибо это означает, что все бриллианты глубин останутся несобранными, иными словами глубины не могут выразить себя без небес.

Появление Дионисийского принципа в снах не редкость и наиболее мощные Дионисийские сны снились священнослужителям и это, согласно закону противоположностей, не удивительно: ожидаемо, что бессознательное тех, кто наиболее пострадал от репрессирования Дионисийского принципа будет выражать его яркими и живимы формами. Например, в «Психологии и алхимии» Юнг рассказывает о сне священнослужителя, в котором он однажды ночью на входе в свою церковь обнаружил, что вся стена, около которой пел хор, обрушилась. Алтарь и руины поросли лозами, с которых свисали обильные гроздья винограда и луна светила через брешь в стене.

Вот еще один пример Дионисийского сна в сокращенной форме:

«Я праздную причастие. В ризнице, которая выглядит как кухня, вино для причастия должно быть приготовлено путем смешивания двух вин: темно-синего и красного. Красное вино в бутылке с желтой этикеткой, которая выглядит как этикетка скотча, написано «Павел» (апостол Павел или Пол, мужское имя). Двое мужчин сидят за круглым столом. По политическим взглядам один из них левый, другой – правый. До сих пор они сохраняли видимость любезности и учтивости, но теперь проявляют враждебность. Я предполагаю, что им необходимо выговориться, дабы прояснить свои отношения. В этот момент сцена начинает темнеть как в театральной постановке и красно-желтый прожектор фокусируется на маленьком столике между и позади мужчин. На столике стоит бутылкам теплого красного вина с этикеткой от скотча на которой написано «Павел» (апостол Павел или Пол, мужское имя).далее в полной темноте слышен звон бокалов, как будто бы мужчины чокнулись ими и возможно разбили их. Во сне смысл очевиден. Я думаю, что они выпили красное вино в процессе разговора, в результате которого пришли к дружеским отношениям, опьянели, заснули и разбили свои очки. Моя реакция – экстатическая радость от того, как все представлено и тревога по поводу того, что служба должна вот-вот начаться, а у нас нет ингредиентов для приготовления вина для причастия.»

Можно предположить, что эти два вида вина, синее и красное, олицетворяют дух Логоса, или небес, с одной стороны и дух Земли, или Эроса, с другой. Создается впечатление, что существуют две различные степени примирения, которые могут быть достигнуты и высшая из степеней может быть достигнута в ритуале причащения со смешанным вином, и она не достигнута на данный момент. В начале наступает меньшая степень единства противоположностей – двух мужчин, «правого» и «левого», достигается путем совместного распития красного вина. Это своеобразное примирение с Тенью или объединение на теневом уроне; Анима отсутствует. Демонстрируя важный аспект Дионисийского символизма этот конкретный образ рассказывает нам о том, кто такой Дионис и о его роли в развитиии чувства сопричастности и растворения различий – качества Диониса, которые были воспеты Ницше в его работе «Рождение Трагедии»:

«Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчуждённая, враждебная или порабощённая природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном - человеком. Добровольно предлагает земля свои дары, и мирно приближаются хищные звери скал и пустыни. Цветами и венками усыпана колесница Диониса; под ярмом его шествуют пантера и тигр. Превратите ликующую песню "К Радости" Бетховена в картину и если у вас достанет силы воображения, чтобы увидать "миллионы, трепетно склоняющиеся во прахе", то вы можете подойти к Дионису. Теперь раб - свободный человек, теперь разбиты все неподвижные и враждебные границы, установленные между людьми нуждой, произволом и "дерзкой модой". Теперь, при благой вести о гармонии миров, каждый чувствует себя не только соединённым, примирённым, сплочённым со своим ближним, но единым с ним, словно разорвано покрывало Майи и только клочья его ещё развеваются перед таинственным Первоединым.»[xiv]

Дионисийское влияние, размывающее все различия и поощряющее изначальное единство подобно свойствам крови Христа, согласно апостолу Павлу. Взять, например, этот отрывок:

«А теперь во Христе вы, бывшие некогда далеко, стали близки Кровию Христовою. Ибо он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушившую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир и в одном теле примерить обоих с Богом посредством креста, убив в нем вражду.»[xv]

Павел говорит именно о том действии, которое возымело во сне красное вино с надписью «Павел». Однако, существуют два способа соединения разорванных божественных линий, примирения всех различий и возвращения к изначальному единству. Только внешние проявления могут быть приравнены к регрессии к бессознательной коллективной идентификации и эффектам психологии толпы. Но рассматриваемая как внутренний процесс он означает гармонизацию и унификацию личности.

Конечно же, вино Диониса символизирует мощный, но парадоксальный контент, схожий с духом Меркурия в алхимическом символизме, ядовитым или исцеляющим. Не зря же христианство низводило Диониса до дьявола. Однако, когда приходит его время, когда он стучит в ворота Фив, то отрицание Дионисийского принципа является смертельной ошибкой, хотя принятие его поверхностно и легкомысленно также неразумно – этот факт поразительно символически выражен Павлом в первом послании Коринфянам:

«Посему, кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем.»[xvi]

«Тело» здесь относится к распознанию божества, воплощенного в нем, включающее также осознание того, что это священная природа. Только с таким осознанием творчество и спонтанность психики могут быть реализованы без инфантильной регрессии либо самонадеянной инфляции. И возвращаясь к Еврипиду мы можем сказать словами Диониса в «Вакханках»: «[Я пришел] установив свои хороводы и учредив свои таинства, чтобы засвидетельствовать перед смертными свою божественность»[xvii].



[i] К Евреям 10:31, синодальный перевод

[ii] Еврипид «Вакханки», перевод И.Анненского, строки 298-301

[iii] Еврипид , цитата по Jane Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion (New York: Meridian Books, 1957), p. 479.

[iv] Клемент Александрийский, цитата по Harrison, Prolegomena, p. 483

[v] Прокл, Timaeus 3, quoted in G. R. S. Mead, Orpheus (London: John Watkins, 1965), pp. i6off.

[vi] Перси Биши Шелли «Адонаис», перевод В. Микушевича

[vii] Алан Уотс «Миф и ритуал в христианстве»

[viii] Jung, Nietzsche’s Zarathustra, ed. J. L. Jarrett (Princeton, N.J.:Princeton Univ. Press, 1988), pp. 57L

[ix] Edward Fitzgerald, trans., The Rubaiyat of Omar Khayyam (Mount Vernon: Peter Pauper Press, 1937), verses 40 and 43.

[x] Более детально эта образность раскрыта в книге автора «Эго и архетип»

[xi] Джон Мильтон «Комос», перевод Ю.Корнеева, строки 63-77

[xii] Уильям Блейк «Бракосочетание Ада и Рая»

[xiii] Джон Мильтон «Комос», перевод Ю.Корнеева, строки 722-755

[xiv] Фридрих Ницше «Рождение Трагедии», перевод Г.А.Рачинского

[xv] К Ефесянам 2:13 – 16, синодальный перевод

[xvi] Первое послание Коринфянам 11: 27 - 29

[xvii] Еврипид «Вакханки», строка 18, перевод Ф.Ф. Зелинского

мифология, индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"