Перевод

Глава 4. Квикег – первобытная тень

Юнгианский комментарий к повести Мелвилла Моби Дик

Эдвард Эдингер

Юнгианский  комментарий к повести Мэллвила "Моби Дик"

Глава 4. Квикег – первобытная тень

Во второй главе, названной автором «Ковровый саквояж», Измаил прибывает в Нью-Бедфорд, и путешествие в бессознательное начинается. Что Мелвилл подразумевает под «ковровым саквояжем», раскрывается в письме Готорну, где Мелвилл пишет:

«…все люди, которые говорят “нет”, – загадка; они в счастливом состоянии разумной необременённости путешественников по Европе; они пересекают границы Вечности налегке, не имея ничего, кроме коврового саквояжа, то есть Эго».37

По прибытии в Нью-Бедфорд Измаил сразу же сталкивается с образами тьмы и смерти. Была субботняя ночь декабря – самого тёмного месяца в году, когда само солнце кажется находящимся под угрозой смерти:

«…очень тёмная и мрачная ночь, морозная и неприютная…Что за унылые улицы! По обе стороны тянулись кварталы тьмы, в которых лишь кое-где мерцал свет свечи, словно несомой по чёрным лабиринтам гробницы». (Глава 2)

По ошибке Измаил попадает в негритянскую церковь:

«Что это? Заседание чёрного парламента в Тофете? ...и проповедник держал речь о том, как черна тьма, в которой раздаются лишь вопли, стоны и скрежет зубовный». (Глава 2)

Тофет – долина к югу от Иерусалима, где детей сжигали в огне, принося жертву Молоху. Позже долина стала свалкой для трупов и всяческих отбросов, где всё это сжигалось. Огонь горел в долине непрестанно, и с тех пор Тофет стал символом Ада. Этот образ сигнализирует о том, что Измаил, подобно Данте, переживает спуск в Ад – в подсознательную область жгучих, мучительных подавленных страстей и желаний. Наконец, очутившись в гостинице «Китовый фонтан», где он решает остаться, Измаил, поддерживая своё мрачное настроение, размышляет над зловещим именем хозяина гостиницы – Питера Гроба. Этот акцент на черноте и смерти, характерный для ранней фазы спуска в бессознательное, соответствует первому этапу процесса алхимической трансформации, именуемому нигредо, или почернение. Относительно этой фазы Юнг говорит:

«Всегда были люди, неудовлетворённые доминантами сознательной жизни. Они отправлялись скрытыми и явными путями к уничтожению или спасению — чтобы отыскать прямое соприкосновение с вечными корнями и, следуя соблазнам беспокойной бессознательной психэ, очутиться в пустыне, где, подобно Иисусу, они выступают против сына тьмы… Поэтому один древний алхимик — а он был священником — молился: «Horridas nostrae mentis purga tenebras, accende lumen sensibust!» [Очисти страшную тьму нашего ума, пролей свет на наше сознание!] Автор этой сентенции должен был понимать опыт нигредо, первого этапа работы, который в алхимии ощущался как «меланхолия» и ныне соответствует столкновению с тенью в психотерапии».38

Дальнейшие образы хаоса, смерти и разрушения поджидают нас в начале третьей главы. Измаил входит в «Китовый фонтан» и сразу сталкивается с тёмной, зловещей, загадочной картиной на стене. Эта картина отражает собственный внутренний мрак Измаила, куда он вглядывается. Она действует как своего рода чернильный тест Роршаха, вызывая бессознательные образы, что тревожат Измаила. Он спрашивает себя: что это такое? Это «завораживающий хаос» или, пожалуй, так:

«Это штормовая ночь на Чёрном море. — Противоестественная борьба четырёх стихий. — Ураган над вересковой пустошью. — Гиперборейская зима. — Начало ледохода на реке Времени». (Глава 3)

Наконец Измаил решает:

«Картина изображает китобойца, застигнутого свирепым ураганом у мыса Горн; океан безжалостно швыряет полузатопленное судно, и только три его голые мачты ещё поднимаются над водой; а сверху огромный разъярённый кит, вознамерившийся перепрыгнуть через корабль, запечатлён в тот страшный миг, когда он обрушивается прямо на мачты, словно на три огромных вертела». (Глава 3)

Это изображение предвещает исход плавания, которое он собирается начать.

Измаил находит жильё и узнаёт, что ему предстоит делить кровать с диким гарпунёром по имени Квикег. Таким образом, темнота, которая первоначально была расплывчатой и бесформенной, обретает форму, воплотившись как Квикег, как примитивная теневая фигура.

Тень является первой персонификацией, которая встречается при анализе бессознательного. Это полная противоположность сознательной личности, воплощающая характеристики, потенции и взгляды, которые были отброшены или подавлены эго. Кроме того, поскольку нет дифференциации между содержаниями бессознательного и всё сливается со всем остальным, тень при первой встрече, на начальных этапах анализа несёт в себе влияние всего бессознательного в целом. Только после встречи с сознательным эго тень начинает отделяться от других аспектов бессознательного и теряет свойство совокупности.

Квикег описан в третьей, четвёртой, десятой, одиннадцатой и двенадцатой главах. Измаил впервые встречает дикого гарпунёра в третьей главе и пугается его дикого внешнего вида, его странной татуированной кожи, его языческих религиозных ритуалов. Квикег являет противоположность цивилизованного христианского сознания Измаила. Характерно то, что Измаил ожидает атак со стороны Квикега. Эго обычно предполагает, что тень имеет враждебные намерения. Это проекция. Эго чувствует враждебность по отношению к тени и ожидает взаимной враждебности, которая, в данных обстоятельствах, вполне вероятна. Как правило, при столкновении с эго бессознательное демонстрирует то же лицо, что и эго показывает бессознательному. Измаил быстро приходит к этому пониманию:

«И с чего это я так расшумелся, сказал я себе, он такой же человек, как и я, и у него есть столько же оснований бояться меня, как у меня — бояться его». (Глава 3)

Разделив кровать с Квикегом, Измаил пробуждается следующим утром в тяжёлом объятии руки тёмного человека, руки, покрытой «нескончаемым критским лабиринтом узоров» (Глава 4). В дальнейшем эта же ассоциация с лабиринтом Минотавра в мифе о Тесее появляется в описании кита:

«По обе стороны от спинного хребта между рёбрами у него имеется целый критский лабиринт замысловато переплетённых, похожих на вермишель сосудов». (Глава 85)

Опять же, в произведении «Пьер» образ лабиринта соотносится с Изабель – тёмной фигурой анимы, объектом страстного увлечения, которая является для Пьера проводником в бессознательное, а бессознательное «как критский лабиринт, по которому нить твоей жизни ведёт тебя».39

Лабиринт является символом бессознательного, в частности, символом его опасного аспекта, который угрожает путаницей и дезориентацией. Тесей посмел войти в лабиринт лишь будучи вооружённым ориентирующей нитью Ариадны. Ариадна – это анима; её нить – связующее звено между эго (Тесеем) и анимой, или тонким восприятием жизни. В критском лабиринте жил маскулинный монстр Минотавр, представляющий недифференцированные мужские инстинкты. Это миф о том, что осмелиться противостоять своей животной похоти и мощным позывам можно только держась при этом за путеводную нить человеческих чувств и привязанностей, которые дают ориентацию и предотвращают расчленение и растворение в хаосе инстинктивных побуждений. Квикег представляет тот лабиринт, но он также и Ариадна. Как мы увидим в скором времени, Квикег пробуждает в Измаиле способность к любви и человеческим чувствам, которые освобождают его и в конечном счёте спасают в катастрофе на китобойце.

Так что, примитивный Квикег – это тень Измаила; но это больше, чем личная тень. Здесь корни уходят глубоко. Квикег является частью первозданной природы, олицетворением первобытности, неотделимости человека от самой природы. Тесные, действительно неразлучные отношения быстро развиваются между Измаилом и Квикегом. Это тема первобытного брата или друга, партнёра, столь необходимого герою, собрата, обеспечивающего герою определённый баланс. Например, в эпосе о Гильгамеше тёмный брат Энкиду помогает главному герою преодолеть космического быка.

На цельность фигуры Квикега указывает тот факт, что на теле у дикаря имеются чёрные татуировки в виде квадратов, а также то, что у него есть знак мальтийского креста. Многие другие описательные пассажи о Квикеге также намекают на целостность: он был «некий величественный столп» и выглядел как человек, «который никогда не раболепствовал и никогда не одолжался». Его самообладание описывается в прекрасном пассаже:

«…дикари — странные существа, подчас и не знаешь толком, как к ним относиться. Поначалу они нам внушают благоговение, их спокойная простота и невозмутимость кажутся мудростью Сократа… Я, кстати, заметил, что Квикег почти не общался с другими моряками в гостинице. Он не делал никаких попыток к сближению, словно не имел ни малейшего желания расширить круг знакомств. Все это показалось мне в высшей степени необычайным; однако, поразмыслив немного, я понял, что в этом было даже какое-то духовное превосходство. Передо мной сидел человек, заброшенный за тысячи миль от родного дома, проделавший долгий путь вокруг мыса Горн — потому что другого пути оттуда нет, — один среди людей, столь чуждых ему, точно он очутился на Юпитере; и тем не менее он держится совершенно непринужденно, сохраняя полнейшее хладнокровие, довольствуясь собственным обществом и всегда оставаясь самим собой». (Глава 10)

Природное достоинство и невозмутимость – это следствия контакта с подлинной целостностью психики. Ещё одним свидетельством цельности, которую выражает фигура Квикега, является тот целительный эффект, что Квикег оказывает на Измаила. «Целый» и «исцелить» – однокоренные слова, и исцелить означает сделать целым. Измаил убеждается в этом на опыте. Он говорит:

«…странные чувства стали зарождаться в моей душе. Что-то во мне растаяло. Я почувствовал, что мое ожесточённое сердце и яростная рука уж больше не ведут войну против здешнего волчьего мира. Его искупителем стал этот умиротворяющий дикарь». (Глава 10)

Измаил из своего первоначального состояния отчуждённости был высвобожден этим столкновением с Квикегом, который являет собой комбинацию тени и Самости. «Таяние» в Измаиле показывает, что воссоединение с Самостью сопровождается пробуждением способности любить. Однако, это исцеление Измаила – процесс частичный; умопомешательство капитана Ахава ещё впереди…

Информация, которую Мелвилл даёт о жизни Квикега, является значимой. Квикег был туземцем с дикого острова, сыном тамошнего вождя, отчаянно желавшим посмотреть цивилизацию. Он прокрался на борт заезжего китобойца и:

«…плашмя растянувшись во всю длину на палубе, вцепился обеими руками в кольцо рыма, поклявшись, что не разожмёт рук, даже если его станут рубить на куски. Напрасно капитан угрожал вышвырнуть его за борт, напрасно замахивался топором над его обнажёнными запястьями — Квикег был царский сын, и Квикег остался твёрд. Наконец, потрясённый его отчаянным бесстрашием и столь горячим желанием посетить христианский мир, капитан сменил гнев на милость и сказал Квикегу, что тот может оставаться и устраиваться, как ему будет удобнее». (Глава 12)

Его острая потребность установить контакт с цивилизацией имеет важное значение. Она представляет собой стремление тени к сознанию. Героические усилия Квикега пойти в море и узнать о цивилизации белого человека – это движение бессознательного в ответ на депрессивный эскапизм, тянущий Измаила в море. Как если бы эго и тень бежали навстречу друг другу из своих противоположных позиций. Измаил покидает свою бесплодную жизнь на земле, а Квикег покидает свой первобытный, бессознательный островной рай – оба в поисках друг друга.

Стремление тени попасть в сознание является общей темой в психотерапии. Это часто выражается появлением в сновидениях примитивных, грубых и неотёсанных фигур, которые пытаются проникнуть в дом. Такие сны, как и стремление Квикега посетить цивилизацию, сигнализируют о желании тени стать соучастником и реализовать себя в сознании. Тень несёт аспекты личности, отброшенные эго потому, что они портят идеальную самооценку. Тень, таким образом, получает клеймо худшего и неприемлемого. В определённый момент развития психологический рост стопорится и не может продолжаться до тех пор, пока эта позиция не изменится, и тень не попадёт в сознание. Квикег должен оставить свой бессознательный райский остров и быть принятым на сознательном уровне, а способности, которые он собой олицетворяет, должны быть реализованы в настоящей жизни.

Это отнюдь не легко – принять тень. Как правило, это подразумевает смелость встретиться лицом к лицу со своими самыми серьёзными недостатками и страхами. Считается, что принятие слабости даёт ей шанс реализоваться никак иначе, кроме как негативно. Эго действует из ложного предположения, что оно может решать, каким аспектам психики дозволить существование. Принятие слабости приравнивается к попустительству ей. То есть, эго действует как судья, который оправдывает или осуждает различные аспекты личности. Это репрессивное отношение, разбивающее первоначальную целостность психики и создающее тень. Но для взрослого человека психика во всём многообразии своих аспектов – фактическая данность. Она существует и имеет свои содержания, и сознательное принятие или неприятие этих содержаний – это в значительной степени вопрос пользы для индивидуума, вопрос его выбора быть сознательным, а не бессознательным в своей собственной реальности.

После преодоления своего первоначального ужаса от мысли о необходимости спать рядом с дикарём, в последующем Измаил видит Квикега в основном в позитивном ракурсе. Это обычный эффект принятия тени: она поворачивается своей положительной стороной, по крайней мере, частично. Кроме того, Измаил представляет собой эго, которое остро осознаёт собственные недостатки. В таком случае значительная часть потенциальной силы личности погружается в бессознательное, где эта сила вбирается тенью, делая теневую фигуру более позитивной. Тогда мы говорим о положительной тени. Квикег и есть такая положительная тень, средоточие важных сил и активов, ещё не реализованных сознанием. Этот положительный персонаж, в частности, очевидным образом воплощает известные атрибуты маскулинности. В отличие от Измаила, который капризен, депрессивен и подвержен регрессивным тенденциям, Квикег полон сил, достоинства и целеустремлённости; гарпунёр, собственный гарпун которого постоянно с ним: «Это колючее орудие у него взамен скипетра». (Глава 12)

Гарпун – вариант копья – принадлежит целому ряду объектов, символизирующих мужское либидо, как то: луч, стрела, фаллос, жезл, факел и т.д. Все эти образы соотносятся с маскулинным принципом, который на инстинктивном уровне проявляется через агрессию и силовое самоутверждение, а на психологическом уровне выражается в инициативности, дисциплинированной целеустремлённости, проницательности, рациональности и креативной силе Логоса. Фигура Квикега несёт эти черты в примитивной, недифференцированной форме.

Отношения между Измаилом и Квикегом открывают слабое место в личности Мелвилла, а именно: маскулинные психические функции писателя были ещё в значительной степени бессознательны. Некоторые комментаторы Мелвилла отметили латентную гомосексуальную предрасположенность в почти эротическом описании Измаила и Квикега как слаженной, любящей пары, почти семейной четы. В другом сочинении Мелвилла мы также находим сильно эмоциональные отношения между мужчинами.

Я сомневаюсь, что здесь имеет место проблема гомосексуализма. Бывают такие обстоятельства, которые вызывают интенсивные эмоциональные отношения между мужчинами, когда они, в отсутствие женщин, группируются для решения общих задач, для преодоления общих опасностей: например, в море или в армии. Такая дружба, как правило, выражает потребность в поддержке или консолидации при слабой связи с мужским началом. Если отношения с отцом были неполноценны, бессознательное, проецируя нереализованную маскулинность на друга и сплачивая с ним, предполагает таким образом восстановить отсутствующее психическое содержание.

Эти соображения имеют отношение и к психологии Мелвилла. Достаточно вспомнить его пылкий ответ Готорну. Мелвилл был отрезан от полноценно функционирующей мужской рациональности, что проявляется в следующих замечаниях его письма, которое он написал Готорну:

«Я выступаю за сердце. К чертям собачьим голову! Я предпочитаю быть дураком с сердцем, чем олимпийским Юпитером с его головой. Причина для массы людей бояться Бога – и в глубине души не любить Его – в том, что они скорее не доверяют Его сердцу и воображают Его мозг как часы».40

Здесь Мелвилл выражает сознательную преданность дионисийскому аспекту жизни и обесценивает его уравновешивающую противоположность – аполлоническое. Дифференцирующие, структурирующие, проясняющие функции мужского начала слабо развиты в нём. Это недостаток Мелвилла. И этому недостатку следует приписать особую дикую непредсказуемость в сочинениях Мелвилла, где автора то и дело шатает между блестящими поэтическими образами и банальной сентиментальностью. Гарпун Квикега символизирует эту недостающую рациональность.

Но Квикег – это больше, чем просто фигура в индивидуальной психике Мелвилла. Он олицетворяет коллективную тень человека девятнадцатого века, аспект коллективной психики, который только сейчас, спустя сто лет, начинает появляться в сознании. Квикег, будучи естественным язычником, чья культура и психическая целостность были уничтожены самодовольными христианскими миссионерами (о которых Мелвилл делает некоторые едкие замечания в своих ранних работах), является тенью и врагом коллективных канонов религиозной ортодоксии девятнадцатого века. Измаил столкнулся с этим фактом, когда спросил Квикега об участии в его религиозной идолопоклоннической церемонии. Он размышляет об этом в следующем отрывке:

«Я честный христианин, рождённый и воспитанный в лоне непогрешимой пресвитерианской церкви. Как же могу я присоединиться к этому дикому идолопоклоннику и вместе с ним поклоняться какой-то деревяшке? Но что значит — поклоняться? Уж не думаешь ли ты, Измаил, что великодушный бог небес и земли — а стало быть, и язычников и всего прочего — будет ревновать к ничтожному обрубку чёрного дерева? Быть того не может! Но что значит поклоняться богу? Исполнять его волю, так ведь? А в чём состоит воля божья? В том, чтобы я поступал по отношению к ближнему так, как мне бы хотелось, чтобы он поступал по отношению ко мне — вот в чём состоит воля божья. Квикег — мой ближний. Чего бы я хотел от этого самого Квикега? Ну конечно же, я хотел бы, чтобы он принял мою пресвитерианскую форму поклонения богу.

Следовательно, я тогда должен принять его форму, я должен стать идолопоклонником. Поэтому я поджёг стружки, помог установить бедного безобидного идола, вместе с Квикегом угощал его горелым сухарём, отвесил ему два или три поклона, поцеловал его в нос, и только после всего этого мы разделись и улеглись в постель, каждый в мире со своей совестью и со всем светом. Но перед тем как уснуть, мы ещё немного побеседовали. (Глава 10)

Уважение Измаила к первобытному благочестию Квикега стало бы анафемой для ортодоксального христианина девятнадцатого века. Ведь таким образом он допускает, что христианский миф – не единственный, не величайший и не финальный. Для индивидуумов же двадцатого века, которые легко утрачивают чувство трансперсонального смысла, христианского или любого иного, подобное признание не является проблемой. Фактически, раздробленность доминирующего коллективного мифа заставляет нас проникать в глубины первобытной психики в поисках источника утраченного религиозного мироощущения.

Тем не менее, Измаил превращается в язычника подозрительно быстро. С поразительной лёгкостью он отворачивается от всего иудеохристианского наследия, и, следуя своим собственным индивидуальным размышлениям, которые идут вразрез с многовековой традицией, он оказывается идолопоклонником. В этот момент открывается дверь для Ахава, другого идолопоклонника. Все судьбоносные события, которые Измаил претерпевает в своём путешествии, суть неизбежные последствия этого инициатического акта. Мы должны помнить о небрежном, легкомысленном отношении, с которым Измаил решил выйти в море. Перед нами человек, который смог сказать: «Я выступаю за сердце. К чертям собачьим голову!» Это не осознанный диалог с бессознательным, а скорее капитуляция перед ним. Это также ещё и предзнаменование того, что предстоящее плавание будет опасным.

Встреча Измаила с Квикегом, имеющая неизбежные, роковые последствия, отмечена детскими воспоминаниями, которые Измаил ассоциирует с Квикегом. Первую же ночь они проводят в одной кровати, Измаил просыпается и обнаруживает себя в объятиях Квикега, и эти странные ощущения заставляют его вспомнить детское переживание:

«Помню, когда я был ребёнком, со мной однажды произошло нечто подобное — что это было, грёза или реальность, я так никогда и не смог выяснить. А произошло со мною вот что.

Я напроказничал как-то — кажется, попробовал пролезть на крышу по каминной трубе, в подражание маленькому трубочисту, виденному мною за несколько дней до этого, а моя мачеха, которая по всякому поводу постоянно порола меня и отправляла спать без ужина, мачеха вытащила меня из дымохода за ноги и отослала спать, хотя было только два часа пополудни 21-го июня, самого длинного дня в нашем полушарии. Это было ужасно. Но ничего нельзя было поделать, и я поднялся по лестнице на третий этаж в свою каморку, разделся по возможности медленнее, чтобы убить время, и с горьким вздохом забрался под одеяло.

Я лежал, в унынии высчитывая, что ещё целых шестнадцать часов должны пройти, прежде чем я смогу восстать из мёртвых. Шестнадцать часов в постели. При одной этой мысли у меня начинала ныть спина. А как светло ещё; солнце сияет за окном, грохот экипажей доносится с улицы, и по всему дому звенят весёлые голоса. Я чувствовал, что с каждой минутой положение мое становится всё невыносимее, и наконец я слез с кровати, оделся, неслышно в чулках спустившись по лестнице, разыскал внизу свою мачеху и, бросившись внезапно к её ногам, стал умолять её в виде особой милости избить меня как следует туфлей за дурное поведение, готовый претерпеть любую кару, лишь бы мне не надо было так непереносимо долго лежать в постели. Но она была лучшей и разумнейшей из мачех, и пришлось мне тащиться обратно в свою каморку. Несколько часов пролежал я там без сна, чувствуя себя значительно хуже, чем когда-либо впоследствии, даже во времена величайших своих несчастий. Потом я, вероятно, всё-таки забылся мучительной кошмарной дремотой; и вот, медленно пробуждаясь, — еще наполовину погруженный в сон, — я открыл глаза в своей комнате, прежде залитой солнцем, а теперь окутанной проникшей снаружи тьмой. И вдруг всё моё существо пронизала дрожь, я ничего не видел и не слышал, но я почувствовал в своей руке, свисающей поверх одеяла, чью-то бесплотную руку. И некий чудный, непостижимый облик, тихий призрак, которому принадлежала рука, сидел, мерещилось мне, у самой моей постели. Бесконечно долго, казалось целые столетия, лежал я так, застыв в ужаснейшем страхе, не смея отвести руку, а между тем я все время чувствовал, что стоит мне только чуть шевельнуть ею, и жуткие чары будут разрушены. Наконец это ощущение незаметным образом покинуло меня, но, проснувшись утром, я снова с трепетом вспомнил его, и ещё много дней, недель и месяцев после этого терялся я в мучительных попытках разгадать тайну. Ей-богу, я и по сей день нередко ломаю над ней голову. (Глава 4)

Это воспоминание звучит правдоподобно и, конечно, соответствует – по крайней мере, приблизительно – актуальному случаю. Это относится к опыту объективной психэ – того уровня психики, который является автономным и не зависит от сознательного контроля. Этот опыт всегда описывался как встреча с божественным. Рудольф Отто в своей замечательной книге «Идея Священного» пишет о mysterium tremendum (о «тайне, вызывающей потрясение») в религиозном опыте; автор использует прилагательное «нуминозный» для описания таких встреч.

Опыт является нуминозным, когда он несёт избыток значений или энергии, превосходя способности сознательной личности к понимаю. Индивидуум благоговеет, он ошеломлён, но, кроме того, ещё и очарован. Священные писания всех религий описывают нуминозный опыт встречи с Богом или божественных пророческих инспираций. Всё это имеет отношение к опыту объективной психэ и всегда воспринимается как опыт чего-то «совершенно иного», обладающего непререкаемым авторитетом. Такой опыт был у Моисея перед горящим кустом, а также у Павла по дороге в Дамаск.

Прикосновение божественной руки вызывает в памяти аналогичный образ в видении Даниила. В «Книге пророка Даниила» (Глава 10:10) мы читаем: «Но вот, коснулась меня рука и поставила меня на колени мои и на длани рук моих». Другие пророки использовали тот же образ для описания ниспосланных видений или откровений, говоря: «Была на мне рука Господа…» (Иез. 37:1). Или: «И Он положил на меня десницу Свою…» (Откр. 1:17).

Опыт маленького мальчика, сурово наказанного и воображавшего, что некое присутствие расположилось у кровати, держа его за руку, несёт, возможно, некоторое чувство комфорта и утешения. Если даже Мелвилл не переживал того, что здесь описывает, случай сам по себе, кажется, говорит: «Не обращай внимания на свою мачеху, которая не понимает тебя. Я твоя судьба и я с тобой. Получи поддержку и утешение от меня». Чувство судьбы может ощущаться или как невыносимое бремя, или как источник глубинной поддержки. Юнг описывает это чувство в своей автобиографии:

«С самого начала я имел чувство судьбы, как будто моя жизнь была назначена мне роком и должна была быть исполнена. Это давало мне внутреннюю уверенность… Никто не мог лишить меня убеждённости, что мне было предписано делать то, чего хотел Бог, а не то, чего желал я. Это давало мне силы идти своим путём».41

В «Марди» Мелвилл использует образ божественной руки, чтобы описать власть некой внешней силы, которая заставляет его писать:

«Моя щека бледнеет, пока я пишу; я начинаю царапать пером; мой собственный спятивший выводок орлов готов проглотить меня; я бы с охотой не нёс эту дерзость; но железная рука сжимает меня в тисках, и пропечатывает каждую букву моей злостью. Я бы с радостью сбросил этого Диониса, который оседлал меня; мои мысли крушат меня, пока я издаю стоны; я слышу песню жнеца в дальних полях, в то время как сам работаю до изнеможения и теряю сознание в этой клетке. Лихорадка пробегает через меня, как лава; мой горячий мозг пылает, как уголь; и, подобно многим монархам, я в меньшей степени предмет зависти, чем крыса, копошащаяся в земле» («Mardi», chap. 119).

Этот отрывок не оставляет сомнений, что той хваткой божественной руки было творческое призвание Мелвилла, которое завладело им против его сознательной воли. Источник его творческого вдохновения был индифферентен к личному выбору или благополучию писателя. Нуминозные силы трансперсональных энергий могут иметь разрушительное, пагубное воздействие на эго; свидетельством тому служат восклицания Иова:

«Помилуйте меня, помилуйте меня, вы, друзья мои, ибо рука Божия коснулась меня!» (Иов 19:21)

Оба аспекта «божественного прикосновения» – и созидательный, и разрушительный – очевидны в жизни и творчестве Мелвилла, что будет становиться всё более и более несомненным в процессе нашего исследования. Когда Мелвилл посетил Святую Землю в 1857 году, он был ошеломлён её мрачностью, холодом, окаменелым запустением. Он писал в своём журнале: «Является ли запустение земли результатом роковых объятий Бога? Несчастные – это фавориты небес».42 С малых лет Мелвилл, видимо, испытывал «объятия Бога». Это дало ему глубокое чувство личной судьбы, как видно в примечании, написанном издателю в 1849 году, за два года до «Моби Дика»:

«Что писать и печатать во всех наших книгах – предначертано и для меня, и я буду писать такие вещи, которые Великий Издатель Человечества предопределит векам прежде, чем опубликует “Мир”».43

«Объятия Бога» дали Мелвиллу творческую связь с коллективным бессознательным и безграничными запасами предвечных образов, насыщая изобразительные силы писателя, дошедшие до максимума в «Моби Дике». В «Марди» Мелвилл пишет, что он чувствовал себя, «как фрегат… заполненный тысячью душ»:

«…моя память – это жизнь за пределами рождения… со всем прошлым и настоящим, что залиты в меня, я качусь по волнам вдаль». («Mardi», chap. 119)

Однако, как тонкий провод может кратковременно нести избыточную электроэнергию, обеспечивая момент интенсивного освещения прежде, чем оно потребляется, так сознательная личность Мелвилла служила в качестве проводника сверкающих архетипических энергий. Но напряжение было слишком велико. Интенсивное освещение «Моби Дика» потребовало длительного периода выздоровления и восстановления.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

индивидуация, анализ литературы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"